Птичий рай

10 февраля. Некоторые учёные утверждают, что доля пострадавших, впавших в кому, частично или даже полностью осознают окружающую их действительность. Это вроде даже подтверждает тройка-другая исследований. Только бедные «овощи» ничего не могут сделать. Они заперты в своих телах, как в гробах. Может, я тоже заперта? Может, подсознание просто решило подсластить мне пилюлю реальности, вообразив этот страшный мир? *** Дым толкнулся ей в глотку и спустился к бронхам прежде, чем она успела закашляться. Во рту расцвёл привкус дерьмовой отравы, что вязала язык. «Что ж, — подумала она, — хоть что-то остаётся неизменным». Хитоми поднесла сигарету ко рту ещё раз, — с мазохистским наслаждением, не иначе — но смрад никотина ударил по глазам, невольно пустив слёзы. Резкий порыв ветра затушил горящий конец курева, поэтому пришлось выбросить его в мусорку и протереть глаза пальцами чистой руки. Она надеялась, что хоть курение развлечёт её немного, но всё, как обычно, пришло к тому же исходу, что и в последнее время. Пустота. Колючий шарф вынужденно натянулся хозяйкой повыше и потуже: февраль в Осаке кусался муссонами и куксился серыми облаками. Это до мурашек напоминало ей о родном городе: таком же хмуром и недоброжелательном, что, глядя порой на небо за квадратом окна, она думала, что наконец-то проснулась от кошмара. Только вот Питер уже не был её родным городом, не совсем. — Дерьмо, — с намёком на раздражение пробормотала Хитоми. На экране телефона время уже перевалило за десять, а ей добираться до места не меньше пятнадцати минут. Андо снова будет пытаться просверлить в её лбу дырку. Здесь она могла только пожелать удачи. Тепло высокоэтажки радостно объяло её красные с мороза щёки и ледяные ладони. У лифта она прикрыла веки и сделала глубокий вдох, неосознанно впиваясь ногтями в кожу и без того болевшего предплечья. Прямо с рекламного постера на неё пялилась улыбающаяся рожа недоделанного муженька Хитоми. То есть, и её мужа, конечно, но не по воле сегодняшней Хитоми. «Как сниматься в рекламе кофе — так это он мастак, а увидеться с женой, которая умерла и воскресла, — так он слишком занят сверхсекретной миссией», — ядовито подумала она, дожидаясь прибытия кабины. — Кубояши Хитоми. Девушка за стойкой подняла взгляд от бумаг и растянула губы в вежливой улыбке, от которой Хитоми стало не по себе. — Андо-сенсей ожидает вас в кабинете, Кубояши-сан, — указала регистратор рукой в сторону знакомой Хитоми двери. Она отрывисто кивнула и быстро отвела взгляд, подавляя дрожь. Прошло чуть больше месяца с того момента, как она очнулась в палате этого странного — за неимением лучшего слова — мира, а её всё ещё передёргивало от вида генетически изменившихся людей. У девушки за стойкой были фасеточные глаза, точь в точь как у мухи. Она никогда не была расисткой, — как и прошлая Хитоми, судя по дневникам — но она не могла привыкнуть к мутантам. Они были неестественным для неё явлением. — Я хочу другого промывателя мозгов. По ту сторону линии вздохнули с намёком на раздражение. — Какая разница, какой у тебя психотерапевт, если ты с ним даже не разговариваешь? На этот раз была очередь Хитоми закатывать глаза. — Разница есть, если он постоянно задаёт глупые вопросы и не даёт мне спать. — Ты только и делаешь, что спишь и ешь, Кубояши. — По твоей воле я также вынуждена видеться каждый день с твоими мозгоправами, которых ты меняешь мне как перчатки каждую неделю, — сквозь зубы проговорила Хитоми. — Если ты ещё не поняла, то вот тебе подсказка: дело не в них. — Но почему-то ты не хочешь видеться с Самеко-саном, — сказала Тсукаса с едва скрытой в голосе усмешкой. — В чём дело, Хитоми? Неужели он прошёлся по больному месту? «Так я тебе всё и сказала, змеюка подколодная», — подумала Хитоми. — Нет. Меня напрягает его внешность. И это было правдой. Кого из нормальных людей — из нормальных людей её мира — не напряг бы мужчина под сорок, сильно напоминавший акулу: начиная от голубоватого отлива кожи и заканчивая мощными челюстями с впечатляющими рядами заострённых зубов. На неё это определённо произвело впечатление: каждый раз, когда Самеко-сан — мистер Челюсти, как она прозвала его про себя, — открывал рот, чтобы задать ей вопрос, Хитоми видела в нём исключительно хищника и внутренне сжималась. Не больница, а проклятый океанариум. — Это лишь часть правды. Что насчёт всей причины? Хитоми упрямо промолчала. — Может, это как-то связано с теми дневниками, м? — дожимала Тсукаса, поняв, что сразу она не сломается. — Не понимаю, как ты их читаешь, но, по-видимому… — Я устала от больницы, — перебила Хитоми. — Устала от медсестёр и врачей, которые смотрят на меня как на заморскую зверюшку в зоопарке. Особенно выматывал тот факт, что каждый её шаг находился под наблюдением Тсукасы. Учитывая тот факт, что она была важной шишкой в правительстве Японии, она могла бы и не звонить Хитоми каждые три дня: персонал больницы и без того был под её каблуком. Её взгляд перешёл от наскучившей стены к стопкам таких же не слишком вызывавших интерес учебников и дневников на подоконнике. Пробежался от двери к излежанной во всех позах койки. Затем упал на ночной светильник и скромный, но милый букет сухоцветов, оставленных на прошлой неделе Рури. Вот они, её четыре на семь метров мира. Слова вырвались изо рта, даже не дав ей обдумать их: — Я хочу домой. — Домой? — удивилась Тсукаса. — В Фукуоку? Зачем? — Нет, не в Фукуоку. Я хочу домой. К моим… родителям. Они живут в Осаке, так? Хочу пожить с ними. Если бы молчание могло стать взглядом, то сейчас бы Хитоми препарировали под внимательным надзором Тсукасы. Наконец, после нескольких долгих секунд молчания, растянувшихся пережёванной бесцветной жвачкой в пространстве, она услышала ответ. — Это возможно устроить. «Но» не просто чувствовалось за словами — оно вибрировало в воздухе, проложив складку между бровями Хитоми. — Однако у меня есть условия. Она едва не фыркнула в ответ. Разумеется, у змеюки будут условия. На меньшее и рассчитывать не стоило. — И первое из них: ты будешь вести диалог с психотерапевтом, которого я тебе выберу. Больше никакого обета молчания на сеансах. Ты начнёшь заниматься с инструктором по боевым искусствам. Это во-вторых. Остальное необходимо будет обдумать более детально, сразу после моих сегодняшних встреч. — Я согласна на два сеанса в неделю с мозгоправом, у которого будет нормальная внешность. А вот со вторым я пас. К тому же, бабуля, которая обслюнявила меня по твоему приказу, сказала, что мне нельзя напрягаться после исцеления перелома. — Хитоми, это не переговоры. Это ты хочешь выйти из больницы. А Исцеляющая Девочка говорила о первых сутках покоя, а не о всей оставшейся жизни, — она почти видела как изгибается уголок губ Тсукасы в издевательской улыбке. — Разве Япония не свободная страна? Свобода перемещений не базовое право личности в этой стране? — Не в твоём случае, Кубояши. Ты особенная. И отношение к тебе тоже особенное. Мы говорили об этом в прошлую нашу встречу. У Хитоми едва не свело челюсть от того, как сильно она сжала зубы. Напоминание о том разговоре мощным ударом врезалось в солнечное сплетение. — Два сеанса в неделю. И никаких занятий по превращению меня в суперсолдата. — Я лучше подожду, пока ты согласишься на мои условия. Глубокий вдох. Глубокий выдох. И подождать, пока отчаяние разожмёт железную хватку на её горле, чтобы всё равно заявить: — Ждать придётся долго. Я упрямая. — Подожду. Я терпеливая, — пригвоздила Тсукаса и продолжила: — И да, Кубояши. Не думай, что я не заметила, как ты перевела тему с дневников. Мы к ним ещё вернёмся. Сам Дьявол поаплодировал бы хладнокровию этой змеи. — Как ты сегодня, Хитоми? Истощена. Перегорела. Устала. Вымотана. Выдохлась. Она закончилась. — Нормально. Голубые глаза немигающе смотрели на неё. Она попялилась в ответ. Конечно, Хитоми пообещала взаимодействовать с выбранным Тсукасой человеком, но ведь никто не уточнял, насколько ей необходимо быть вовлечённой в диалог. Она же пришла на оговоренную третью встречу в неделю с Андо-сенсеем, в конце концов: врач был похож на среднестатистического мужчину лет пятидесяти, так что она не дёргалась при каждом брошенном взгляде на него. Она даже старалась вести конструктивный диалог с ним — Тсукаса, поди, ликует от счастья. Хотя даже улыбка на её лице представлялась скорее злодейской, нежели искренней и радостной. Врач напротив протарабанил пальцами по ручкам кресла, в котором сидел. Затем посмотрел на подушку, лежащую рядом с ней на диванчике, и вновь взглянул на Хитоми. — Хочешь чем-нибудь поделиться? — Не думаю. — Как твоё исследование города? Может, нашла что-нибудь интересное? Всё-таки ты в городе уже неделю. — Не особо. Город и город. Те же дома и люди, — пожала плечами Хитоми, а потом всё же добавила: — Но сегодня меня угостили сигаретой и это придало красок дню. Андо заметно оживился: — Да? И какие же ты испытала ощущения? — Здоровую долю отвращения. Курение — это не моё. Повисла пауза, когда Андо упорно ждал продолжения с её стороны. Вообще, он был одним из немногих, с кем Хитоми было приятно разговаривать: по происхождению японец, Андо провёл отрочество и юность в США и говорил по-английски, практически не коверкая слова. Даже Рури, будучи учительницей английского в старшей школе, имела типичный японский акцент: вместо буквы «л» произносила «р», отдельно стоящие по правилам согласные у неё всегда стояли в связке с гласными, и так далее, и тому подобное. Конечно, Хитоми понимала, что это лишь особенности речи японцев, но прошло довольно много времени, прежде чем она наконец сразу начала понимать то, что хотела донести ей Рури. До этого ей требовалось несколько секунд на обработку информации и попытку не выглядеть при этом как зависнувший компьютер. Другим человеком, с которым никогда не возникало языковых трудностей, была Тсукаса. Об удовольствии в разговорах с ней, разумеется, речи и не шло. Её веки ненадолго сомкнулись, когда мысли вернулись к комнате в доме родителей Хитоми, где была только она в коконе из одеял на постели. Дневники или учебники японского порой составляли ей компанию в блаженной тишине. — Как проходят твои занятия спортом? Фраза вырвала Хитоми из транса. Всё-таки диван у Андо в кабинете был очень удобным: на таком и подремать хоть одним глазком было бы здорово. Занятия спортом, как же. Завуалированное название занятий по превращению её в человека Программы. — Нормально. Прошёл только один урок. Но я не спортивный человек. Каждая мышца в её теле ныла и протестовала против подобного обращения: прыжки, бег, планки и прочие занятия, достойные названия пыток Средневековья, были невыносимы. И одновременно с этим она чувствовала себя живее всех живых. Что только усиливало её неприязнь к вынужденному «хобби». — Раньше тебе нравился спорт. Насколько я знаю, ты регулярно посещала клуб танцев вместе со своей подругой. — Не я, а… — она оборвала себя, не желая вдаваться в подробности о «разрывах» в её личности. — Сейчас мне это не интересно. На это Андо положил ногу на ногу, провёл рукой по короткому ёжику седых волос и спросил: — Хитоми, а как ты спишь? Тут уж она не сдержалась и фыркнула: — А по мне не видно? Потому что чёрные круги под глазами, которые она даже не трудилась спрятать за слоем косметики, выделялись на лице Хитоми сильнее, чем глаза. Впрочем, те тоже были потухшими и невзрачными, так что сравнение получалось не ахти. — Я вижу, что ты выглядишь так, словно не спишь каждую ночь. У тебя бессонница? — Я сплю. Просто мало. — Почему, позволь спросить? — едва наклонившись к ней ближе, спросил врач. — Кошмары. Андо поёрзал в кресле и наконец задал вопрос, который она давно ожидала от него: — Если тебе некомфортно будет отвечать, то можешь промолчать. Что тебе снится? Что же ей могло сниться? Учитывая богатый жизненный опыт, её подсознание почему-то возвращалось именно к тому, чего она не помнила. — Моё первое воскрешение. Пробуждение в могиле. Холодно. Первое, что зарегистрировало её подсознание — трещины льда, расползающиеся по венам. Руки автоматически попытались нашарить скинутое за ночь в ноги одеяло, но безуспешно: пальцы не слушались. Тук-тук. Моментально распахнулись глаза и уставились в глухую тьму. Бескрайнюю, весом в целую Вселенную. Тук-тук. Она снова попыталась подчинить себе руки и одновременно присесть, спокойно разобравшись в ситуации. На полпути к поставленной задаче лоб столкнулся с препятствием, налетев на него со всего размаху, вернув её в исходное положение. Изморозь всё так же приковывала запястья к месту. Тук-тук-тук. Горло разорвало приступом кашля, когда она попыталась сказать хоть что-то. Хоть единое словечко. Но всё беззвучно кануло в темноту. От сухости во рту даже кашель выходил сипением. Тук-тук-тук-тук! В ушах нарастающей барабанной дробью выстукивало сердцебиение. Ему аккомпанировал хриплый звук, доносящийся откуда-то издалека. За накрывающей волной паники, поглотившей разум, его не было заметно. «Ноги!» — появилась даже не мысль, а обрывок здравого смысла посреди взвинчивающегося хаоса. — «Используй ноги!» В тот же миг трясущиеся ноги изо всех — совсем хилых — сил встретились с преградой. И ещё раз. И ещё. И ещё раз пятьдесят, наверняка стирая колени в кровь, пока сердце разлеталось на десяток экстрасистол. Пока лёгкие надрывались от натуги, пытаясь втянуть в себя остатки воздуха. Пока мрак давил на неё тоннами отчаяния, оставляя её захлёбывающейся безмолвными всхлипами. Тук-тук-тук. Мгла шептала ей сдаться. Убаюкивала словами о сладости смерти, которую она некогда искала. «Остались только ты да я, да мы с тобой, любовь моя», — нараспев говорила ей темнота знакомым голосом, от которого волосы на затылке встали дыбом. Тук-тук. Немощные, трясущиеся бёдра и ступни больше было не поднять. Часть её стала невыносимо обжигающей, тогда как другая — вмёрзла в одно место. В последнем рывке отчаяния она посильнее дёрнула головой, но конструкция западни не пошатнулась. Качнулся её рассудок от расцветшей боли во лбу, доказывая всю глупость поступка. Тук-тук. Внезапно во мгле кто-то начал зажигать звёзды. Как дитя в люльке, её постепенно укачивали в разгоравшемся звёздном покрывале. Далёкие небесные тела летели и летели навстречу, пока сердце не вняло тишине. Звуки постепенно сходили на нет и она наконец поняла, что доносившиеся издалека хрипы были её дыханием. Если бы только её беспокоили такие пустяковые вещи как эта. Наконец, звёзды приблизились, водя хороводы вокруг, и превратились в пламя. Синие язычки огня радостно пожирали её, продолжая окружать. Тук. «Из одной смерти в другую. А смерть ли это вовсе? Может, я лишь возвращаюсь туда, куда нужно», — тлели последние осознанные мысли. И не оставалось ничего, кроме как подчиниться неизбежному и гореть, гореть, гореть… Где-то на этом моменте она обычно просыпалась: истекающая по́том, жадно глотающая воздух ртом, она на ватных ногах мгновенно подрывалась с постели и наматывала круги по комнате. Точно как рыбки, кружащие по ленте её ночного светильника. В действительности Хитоми не сгорела в гробу, конечно же — упала в обморок от нехватки кислорода. Эта часть сна была выдумкой подсознания, бежавшего от эха прошлого. Однако прочее, что она видела в кошмарах… Исходя из записей первого дневника, благодаря которому она видела столь красочные сновидения, Хитоми спасла Нана. Старшая сестра, которой у неё и в помине не было. Впрочем, если бы не Нана и её квирк, обостряющий функции всех органов чувств под влиянием сильных эмоций, вполне возможно, она бы и по сей день проходила через снившийся Ад. Без воды, еды, воздуха и памяти. И геенна огненная, в реальности длившаяся от силы две минуты, растянулась бы на вечную кольцевую преисподней. Хитоми можно считать счастливицей: старшая сестра услышала её попытки вырваться из ловушки гроба практически сразу после погребения. Будь это её мир, никто бы не поверил восьмилетней девочке, слёзно уверявшей родителей в том факте, что её сестрёнка жива и задыхается под землёй. Но то был не нормальный мир. И всё-таки могильщики раскопали свежую могилу. И всё-таки Хитоми оказалась аномалией даже в мире аномальных. Четырёхлетний ребёнок, который скончался сутки назад от передозировки лекарствами, не должными попасть к нему в руки, оказался жив. Чудо, не меньше! И уже гораздо позднее в больнице, когда маленькая Хитоми придёт в себя и будет ждать, пока заработают все её конечности, она познакомится с женщиной, чей цепкий взгляд будет наблюдать за ней и по сей день. — Попробуй посмотреть на это с другой стороны: ты пробудилась, и твоя сестра смогла услышать тебя благодаря своему квирку. Разве это не прекрасно? — прервал её воспоминания голос Андо. Челюсти сжались так крепко, что она была уверена: врач услышал скрежет её зубов. Во взгляде напротив мелькнуло замешательство прежде, чем его успешно замаскировало профессиональное участие. «Выдохни и глубоко вдохни. В твоей злости всё равно нет смысла», — успокаивала она себя мысленно, разжимая кулаки. — Мёртвым место среди мёртвых. А я умерла уже давно, Андо-сенсей. *** Чёрточка. Ещё одна. Лёгкий поворот корпуса карандаша, чтобы из-под грифеля выплыла волна, и… И снова не получилось. — Кто вообще придумал эти кандзи? Позади раздался мягкий смех. — Ох, дорогая. У тебя обязательно получится. Кандзи требуют практики. Она не отреагировала, но снова взялась за дело. Черта, черта, волна и… В этот раз было больше похоже на исходник, однако далеко до идеала. — Не понимаю, зачем я вообще изучаю кандзи? — с ленцой пробурчала она, стирая ластиком убожество на полях тетради. За спиной снова пронёсся смешок в сопровождении быстрого стука ножа о нарезную доску и кипением воды в кастрюльке. На кухне плыл изумительный аромат будущего ужина и периодически отвлекал её от учёбы. Но Рури хотела побыть вместе с ней после рабочего дня, а она не могла отказать ей в такой мелочи. — Как минимум для того, чтобы вернуться в университет, как только тебе закроют академический отпуск. К тому же, ты никогда не пасовала перед трудностями, Хитоми-чан. Не начинай и сейчас, — тепло улыбнулась Рури через плечо. Ах да. Университет. Ещё и медицинский. Прошлая Хитоми точно была мазохистской. Одной жизни, посвящённой медицине, ей не хватило, так что она с разбегу прыгнула на те же грабли. Впрочем, в дневнике, где описывались мысли и события жизни пятнадцатилетней Хитоми, говорилось о том, что и тут один небезызвестный крылатый сыграл свою роль. Таками Кейго не умеет держать свой нос подальше от чужих дел — одна из истин, пропитанных её прошлой жизнью. «Как и не умеет быть хорошим мужем», — пронеслась и быстро испарилась мысль. — Помоги мне нарезать зелень, а после ужина я помогу тебе с трудными моментами, — предложила Рури. Справедливо полагая, что она и так потратила много времени на учёбу, превозмогая желание бесцельно валяться на своей кровати, Хитоми вымыла руки и принялась помогать. — Ха. Она подняла взгляд, только чтобы увидеть, как в уголках губ Рури затаилась улыбка. — Что? Женщина покачала головой, сдувая со лба чёлку, которая то и дело лезла обратно в глаза. В уголках глаз начинали собираться морщинки от сдерживаемой ею радости, на что Хитоми выгнула бровь. Через пару секунд мерного нарезания мяса Рури сдалась и поделилась весельем: — Ты всё так же режешь овощи: придерживая одной рукой и за овощ, и за дощечку, как будто кто-то её украдёт, если ты не будешь её держать. Это… — она отвернулась от неё в попытках скрыть навернувшиеся на глаза слёзы и чуть хрипло закончила, — здорово. Хитоми опустила взгляд на свои руки. Это была её привычка с того, её детства: на столе с неустойчивыми ножками она несколько раз умудрялась ронять нарезанные продукты вместе с доской, за что частенько получала нагоняй, пока не научилась готовить так, как делала это сейчас. Действительно. Ха. Звонок в дверь заставил их обеих вздрогнуть. — Я открою, — облегчённо бросила Хитоми, уже направляясь к входной двери дома. Открыв дверь, она уже готовилась увидеть знакомое лицо Морисе, — отца Хитоми — вместо этого её приветствовала голова барса. В ответ на её вскрик голова перестала приветливо улыбаться и обеспокоенно нахмурились: — Вы в порядке? Глубокий вдох и выдох. Вдох, выдох. Проклятый мир, дьявол бы его побрал. — Да. Простите. Вы меня…мм, просто удивили. Что вы хотели? Барс, не совсем убеждённый, неловко кивнул на коробку в его руках, которую она и не заметила. Он хотел что-то сказать, но его перебили. — Хитоми? — приблизился взволнованный голос Рури. — Всё хорошо? Кто там? Ты кричала. В этот момент она предпочла, чтобы земля её поглотила целиком. Потом тотчас отмела эту мысль, учитывая неприятный опыт нахождения в недрах матушки-земли. — Всё нормально. Я просто удивилась. Она обернулась и ободряюще кивнула подошедшей женщине. — Кто вы? — поинтересовалась Рури. Голова барса снова улыбнулась — в этот раз немного неуверенно, но ответила: — Доставка для Кубояши Хитоми. — А? Но я ничего не заказывала… Доставщик опустил коробку, достал бумагу, а потом указал на одну из строчек на ней: — Имя Макото Осаму вам что-то говорит? Агент Ястреба? Неужели это то, о чём она думала? — Да, конечно! — с бо́льшим энтузиазмом ответила она. Даже Рури удивлённо перевела взгляд на неё. Её ручки уже потянулись к коробке на земле, когда сверху вежливо одёрнули: — Вначале вам нужно подписаться за получение. — О да. Точно, — неловко поднялась Хитоми, вспоминая, где оставила свой Ханко. — Минутку. Ханко действительно обнаружился в кармане куртки, как она и думала, и меньше, чем через минуту, она держала в своих руках посылку, прислонившись спиной к закрытой двери. Тяжёлая. Тяжелее того, что ей представлялось внутри. — Что там? — полюбопытствовала Рури, разглядывая коробку. Хитоми лишь пожала плечами и прошествовала с добычей в помещение гостиной. Всё ещё чувствуя заинтересованный взгляд женщины, она поставила коробку на стол и начала распаковку. И тут же свела брови на переносице. Это не то, о чём она договаривалась с Макото-саном. — Что такое? — уже не скрывая своего смятения, подошла Рури. Она посмотрела на содержимое, и в недоумении выговорила: — Это что, всё манга? Точно. Манга. Томы и томы манги. Её любимой манги, стоит сказать. «Haikyuu» в той жизни было мангой, поднимавшей ей дух в тяжёлые времена. Это была её терапия, её панацея. — О, тут даже американское издание! — перебирала книжечки заинтригованная Рури. Но только это не объясняло, почему среди манги не было действительно нужной ей бумаги… Вибрация в кармане привлекла к себе её внимание. А вот и причина её замешательства. — Макото-сан? На фоне послышался детский плач, который внезапно оборвался тишиной и расслабленным голосом мужчины. Похоже, сегодня агент Ястреба отдыхал дома с семьёй. — Добрый день, Хитоми-чан. Уже получила посылку? — Да, но я не понимаю… Зачем мне манга, если мы договаривались о других бумагах? Рури подняла на неё взгляд, склонив голову к плечу. Внутренне съёжившись, Хитоми мотнула головой. — Нет, нет, всё в коробке, но, Хитоми-чан, ты должна прислушаться: обожди немного, прими ситуацию, обдумай хорошенько. Такие решения не принимаются на горячую голову. Но она уже не слышала Макото. Она нашла то, что искала. Прижатый грудой томов манги, неприметный с первого взгляда конверт содержал её ключ к частичной свободе. Документы на развод. — Спасибо большое, Макото-сан, — даже не слушая мужчину, произнесла Хитоми. — Я очень ценю вашу помощь. На той стороне линии на мгновения повисла грузная тишина, которую прервала обречённость в голосе агента. — Хитоми… Я знаю, что тебе сейчас тяжело. Правда, знаю, но ты должна серьёзно подойти к этому делу. Кейго подписал бумаги только потому, что всегда… С неё было достаточно на сегодня разговоров. — Я обязательно подумаю ещё раз, прежде чем принимать окончательное решение. Но это будет лишь моё решение, — твёрдо заявила Хитоми. — Ты только… Не торопись с тем, чтобы ставить подпись, хорошо? Кейго действительно старается. Это он сказал мне прислать твою любимую мангу на двух языках после того, как услышал, что ты помнишь только английский язык. Это было приятно, она не спорила. Такое внимание к деталям льстило. Но этого было недостаточно. — Я подумаю, — сказала она, тем самым завершая разговор. Но знала почти наверняка: её решение это не изменит.