Бруклинская осень

      В квартире пахнет чесночной приправой, которую обычно добавляют к жареной курице. Прежде, чем рот успевает наполниться слюной, Баки делает жадный вдох. Под ребрами болезненно сдавливает, но он заставляет себя пройти мимо кухни и ни в коем случае не заглядывать туда. «Это ее территория, я дал себе слово».       Только бывший наемный убийца с послужным списком длиннее, чем титры после фильма «на оскар», даже с закрытыми глазами сможет определить, кто находится в непосредственной близости от него, сколько их и какие намерения. На кухне уже никого нет, тарелки на столе он тоже не замечает, но острый запах нещадно дразнит рецепторы. Барнс заходит к себе и закрывает дверь.       У него чувство, будто он только что стал свидетелем чего-то личного, и что его здесь не ждали. Солдат упирается затылком в деревянное полотно, а руки невольно сжимаются в кулаки.       Они приняли это решение вместе — остаться в этой квартире. Потому что местоположение удобное, потому что ей не придется ходить от метро по сомнительным переулкам, потому что он всегда будет на заданиях или у Стива. Почти всегда.       Баки снова вздыхает, пропуская воздух сквозь сжатые зубы.       Он заочно ненавидит Роджерса за то, что тот внушил ему идею приехать. Конечно можно развернуться и уйти прямо сейчас, чего он несомненно бы хотел, но все его существо восстает против жизни в бегах.       Достаточно.       Когда он слышит, как поворачивается ручка в ванной комнате, сердце в груди заходится сумасшедшим ритмом, больше похожим на барабанный бой, чем на стук. Баки приникает к двери всем телом и пытается использовать свой нечеловечески-острый слух по максимуму.       Неторопливые шаги по коридору исчезают во второй комнате. Баки не заметил, как перестал дышать. Он стоит так еще несколько секунд, за которые ничего не происходит, и принимает волевое решение наконец отойти. Его шаткому душевному равновесию в такие моменты приходится очень нелегко, и никакие внутренние монологи уже не помогают. Как только мужчина успевает сделать первое движение вглубь комнаты, за спиной снова слышатся шаги, и разум Барнса отключается. Короткого замешательства достаточно, чтобы дернуть ручку двери на себя и выйти совсем не туда, куда он планировал.       Девушка перед ним вздрагивает и, кажется, от неожиданности тоже теряется. Она украдкой осматривает его внешний вид и сама того не зная, хмурится, заметив ботинки, которые тот не удосужился оставить в прихожей.       Они не разговаривали уже больше месяца, просто сосуществовали в одном пространстве как два призрака, привязанных к месту своей смерти. Виделись тоже, не сказать, что часто. И это Барнс считал своей личной заслугой, потому что делал все возможное, чтобы приходить поздно ночью или не приходить вовсе.       Как было бы здорово, думает про себя Баки, если бы главной проблемой в их жизни была его привычка разуваться в неположенном месте.       Оба молчат, хотя тема для разговора очевидна. Но даже в хорошее время она бы скорее всего закончилась ссорой. Баки наблюдает, как девушка сводит брови на переносице, как собирается с мыслями. Он ждет и не показывает, что наружу уже рвутся с нечеловеческой силой настоящие эмоции, которым стоит только дать волю и окончательно все испортить.       Поправка. Портить особо уже нечего, ну разве что рушить воздушные замки у себя в голове. Барнс знает, что у него больше нет прав на проявление заботы, нет права оберегать и защищать, и от недостатка последнего так сильно тянет в груди, что возникает желание вырвать измученное сердце при помощи бионики. Баки прячет обе руки в карманы.       — Проблемы на работе, — наконец он слышит ее тихий, но твердый голос. Ей почти удается скрыть горькие нотки. На строгом лице появляется вымученная, ужасно-фальшивая, улыбка.       Барнс нервно сглатывает. Он хочет сказать ей, что понимает и «все в порядке», ну или хотя бы убедительно кивнуть вроде «я верю, всякое случается». Но мир вокруг сжимается до размеров одного конкретного человека. Это как инстинкт, который невозможно игнорировать. Голос, заглушающий в голове все разумные призывы. Баки не может спокойно смотреть на ее мокрые глаза, на тяжелые от слез ресницы, и ничего не сделать.       Однажды он пообещал себе, что не допустит, чтобы любимый человек плакал. Потом оступился и все годы счастья и взаимопонимания были перечеркнуты одной бессонной ночью, когда всхлипывающие звуки из соседней комнаты разрывали сердце на части подобно осколочной гранате. Не код советских ученых пробуждал в Барнсе Солдата, а собственное бессилье.       Каждый раз оказываясь один на один с этими мыслями он будто сгорает. И хотя никакого огня нет, изнутри распаляется ужас быть отторгнутым, быть ненужным, и языки этого пламени облизывают нервные окончания, изничтожая последние крупицы человечности.       Он чувствует, что грань становится почти неосязаемой, потому что был отдан приказ. Состояние слишком знакомое им обоим. Девушка зеркально повторяет каждый его вздох, видит, как хаотично движутся мысли и отражаются в горящем взгляде, как постепенно с лица сходят эмоции, оставляя место холодной и непроницаемой маске Зимнего. Она судорожно подбирает слова и верит, что в этот раз беда пройдет стороной.       «Неужели он по-прежнему воспринимает все ТАК?».       Ответ ей известен. Да и только да. Он чувствует, он беззаветно любит и сделает шаг за край, чего бы ему это не стоило. Баки — стена, он как средневековая крепость, осада которой в любом случае закончится полным провалом. И единственный способ уберечь его от неоправданно рискованных действий — это поддаться. Признать, что ей жизненно необходима его защита, как и ему нужна рядом она, чтобы две половины действительно стали единым целым. Для Барнса не может быть рамок, если только он не установил их сам. Но для него есть слова, действующие как анальгетик, есть руки, которых нужно касаться, есть губы, которые нужно целовать.       — Ерунда. В этом месяце они выставят не мои картины. Просто не повезло.       Девушка пожимает плечами и сама почти верит в сказанное. Разговор получается слишком содержательным. По крайней мере, усталость наваливается как от полуторачасового выступления на публику.       Барнс остается на месте смотреть ей в след и тихо ненавидеть себя за то, что не смог сказать и слова. В пору садиться за написание собственной книги: «Мемуары хронического идиота. Дж. Б. Барнс (скоро в продаже)».       Его влечет к ней на физическом уровне, не говоря уже о той сумасшедшей эмоциональной привязанности, что успела возникнуть.       Во внутреннем диалоге присутствуют двое. Тот, кто обещает, что просто постоит рядом с ней еще немного, и тот, кто до хрипоты кричит о недопустимости таких вещей. Оба, вроде, взывают к разумной части Барнса.       Он снова заходит к себе в комнату.       На чаше весов гордое «Я» и спокойствие другого человека. Выбор очевиден. Приходится проглотить это как ложку горького сиропа, которая попадает внутрь и разливается уже по всему телу кислой, вязкой жидкостью. Иногда от слишком сильных переживаний Баки выворачивает и после он может сутки, а то и больше, не брать в рот ни грамма еды. Он не говорил об этом Стиву, вообще никому не говорил, но прочитал в интернете, что это не какой-то там признак уродства и ему не нужно идти за направлением к врачу. «Старайтесь меньше нервничать и больше отдыхать» — советует ему онлайн-консультант, чье смазливое личико маячит на аватарке в углу экрана. Солдату хочется выпустить в него полную обойму за такие советы.       «Меньше нервничать, больше отдыхать, меньше нервничать, больше отдыхать…»       Он боится сделать шаг вперед. Просто стоит на одном месте и тупо смотрит перед собой. Эта комната — как клетка, а он в ней — зверь, способный вырваться на волю в любой момент, поэтому лучше не двигаться, не раскачивать эту лодку.       Скатываться в самобичевание Баки себе запрещает. Не совсем понимает, как именно ему удастся это сделать, но единственная здравая мысль среди карнавала из безумных домыслов, это уже большой прогресс.       И как у него только получается скатываться до прежнего состояния за пару минут?       У Барнса нет способности видеть сквозь стены, хотя он с радостью обменял бы на нее свою высокотехнологичную руку, от которой инженеры Щ.И.Т.а визжат как девочки на концерте Джастина Бибера.       Можно прислушаться и уловить шаги, шуршание коробки с печеньем, слишком резкий звон чайной ложки, ударяющейся о бортики бокала.       Она нервничает. Хотелось бы верить, что причина не в Баки.       Святая наивность.       Причина всегда была в нем.       Закрыв глаза, он опять видит перед собой знакомый образ. Длинные волосы, тонкая шея, скулы на фоне вынужденной худобы стали еще острее. Он видит ее выразительные пальцы, нервно комкающие манжеты кофты с растянутыми рукавами. Баки вспоминает, с каким серьезным выражением лица она обещала запустить в Уилсона банкой с краской, если тот не прекратит подшучивать над предстоящим торжеством. И с необыкновенным удовольствием вспоминает, как она и впрямь это сделала. Его хрупкое и нежное существо, которое хотелось оберегать изо всех сил, на самом деле было куда сильнее самого Барнса.       По крайней мере, ей всегда хватало духу быть с ним честной до конца.       Любовь стала единственным неравным поединком, в котором Солдат не смог просчитать вероятность победы. И сложно понять, с кем именно приходилось сражаться. Со временем, которого вы сперва не замечаете, а потом его становится так катастрофически мало? Или с собственными фантазиями, не способными стать реальностью? С завышенными ожиданиями? Жаль, что грандиозным финалом этого изощренного соревнования становятся ссоры, разочарования и измены.