Бруклинская осень

«Будь со мной, ведь память так несовершенна» Animal Джаz — Этажи

      Впервые за долгое время Баки просыпается в хорошем настроении. Организм и натруженные мышцы, изнывающие от нагрузок в последние три дня, искренне благодарны ему за предоставленный отдых. Барнс поднимается с постели ближе к одиннадцати часам утра, что крайне несвойственно для него, но очень приятно. Он позволяет себе бесцельно пройтись по комнате, потом принять горячий душ и даже загрузить кофемашину, вместо заваривания дешевых порошковых заменителей напитка.       В прихожей он бросает короткий взгляд на вешалку с отсутствующей верхней одеждой, на обувницу и маленькую ключницу, на которой висит только один комплект. Становится тревожно, словно он увидел наяву свой самый страшный кошмар, и, хотя разумная его часть понимает, что пока переживать не о чем, чувствами и мыслями он близок к панической атаке.       Вокруг очень тихо. Только эта тишина не давит, не закрадывается в самые потаенные участки души. Она ассоциируется у Баки с чем-то спокойным и нормальным. «Нормально» — такое определение он хотел бы дать своей жизни, которая раз за разом подбрасывала новые «но».       Он заваривает кофе, даже собирается включить телевизор, чтобы слушать на фоне пустую болтовню, но в последний момент решает остаться наедине с собственными мыслями. За закрытым окном шумит город. В будний день даже такие тихие районы, как этот, превращаются в суетливое скопление офисных трудяг. Родной сердцу Бруклин кажется привлекательным даже при таком условии. Для Барнса это уже больше, чем просто место, где он вырос. Здесь началась другая жизнь, здесь уже случилось слишком много важных моментов, которые он ни при каком желании не сможет стереть из памяти.       Когда позитивный заряд заканчивается, растворяясь в печальной действительности, Барнс тянет руку к дверце холодильника и даже не догадывается, что именно там найдет смысл существования на несколько следующих дней. Среди продуктов в целлофане и пакетов с овощами и фруктами стоит большой пластиковый контейнер. По полосатому срезу Баки догадывается, что внутри — лазанья. С каким-то благоговейным трепетом он достает его оттуда, стараясь не растрясти и сохранить все в том виде, в котором оно было приготовлено. Приготовлено для него. Проговаривая это про себя снова и снова Барнс вдруг понимает, что стоит и улыбается как придурок, глядя на кусок остывшего завтрака. На голубой крышке маленький стикер и всего три слова «Полей, пожалуйста, цветы».       Наверное, если бы она сказала это лично, то у Баки случился бы сердечный приступ от переизбытка чувств, потому что даже эта крохотная записка пробудила в нем шквал эмоций. Немедля ни секунды он несется туда, где расположен их собственный ботанический сад. Он словно ждал приглашения туда тысячу лет. Нет, не в обитель фиалок и фикусов, а в их некогда общую спальню.       Едва Баки переступает порог, как сердце болезненно сжимается. За несколько месяцев это место успело стать для него почти священным, неприкосновенным. Поразительно, что раньше это была просто комната со стенами цвета морской волны, а теперь целый мир, в котором Барнс — лишь гость.       Согласно планировке, эта часть квартиры по площади больше, чем вторая комната раза в полтора. Зона, где стоит кровать, другая для письменного стола, есть небольшая гардеробная и высокое зеркало в пол. У окна вечное скопление чистых холстов, недописанных работ и тех рисунков, для которых так и не заказали раму. Баки медленно обходит комнату, всячески стараясь игнорировать большую двуспальную кровать, при взгляде на которую все терзающие его внутренние демоны увеличиваются в геометрической прогрессии. Он аккуратно достает с подставки цветные работы и просматривает их одну за другой. Пейзажи, натюрморты, снова пейзажи. Потом следует серия малоформатных рисунков красивой посуды, какая была в сервизах 18-19 веков. Среди всех имеющихся дома работ Барнс не обнаруживает ни одной, которая была посвящена ему. А таких рисунков было по меньшей мере двенадцать, и пусть подавляющее большинство из них он не любил и считал, что другой человек смотрелся бы гораздо гармоничнее, но все прекрасно понимали, что Солдат свернет шею любому, кто посмеет занять его место.       Позировать было поначалу неловко, а потом уже лестно. Он получал искреннее удовольствие от осознания того, что становится настоящим центром вселенной для любимого человека на несколько часов, в течение которых она не спускала с него глаз. Кто в здравом уме откажется от такой привилегии? Остается надеяться, что она не выбросила его портреты в порыве гнева, а просто сменила место хранения. Но Баки спрашивает себя, что именно он заслужил? Первый вариант кажется более правдивым. Пусть так. Он пришел сюда не для этого.       Цветы, которые нужно полить, повсюду. На полках, подоконнике, на полу и на специальной подставке. Баки никому не признавался, что знал название каждого из них и даже особенности ухода. Все потому, что они были слишком важны для того, кто был важен Барнсу больше жизни. Все свободное время до обеда он тратит на выполнение задания, предпочтя максимально растянуть эту возможность быть полезным.       Пока затягивается вылет на следующую миссию, Баки живет в состоянии смутного беспокойства, каждую минуту пропуская сквозь себя несчетное количество воспоминаний. Хороших и плохих. О себе, о прошлом и настоящем, о том удивительном шансе начать все сначала, что подарила ему жизнь. Думает о Стиве и Щ.И.Т.е, без помощи которых скорее всего он уже давно бы съехал с катушек. Иногда думает о ГИДРЕ, но теперь это чисто аналитические размышления, а не приступы неконтролируемой злости, или что еще хуже, страха.       И когда он только успел стать таким философом? Он, Баки Барнс, привыкший действовать, и действовать наверняка, а не тратить время попусту на «если бы да кабы».       Возможно, получи он этот навык чуть раньше, ничего бы не случилось.       Погоня за счастьем оказалась бесконечной извилистой дорогой, так манящей перспективами, что вот-вот за новым поворотом оно и появится! Но за поворотом был другой поворот, а за ним еще, и еще. Круче и опаснее. Счастье не быть преследуемым федералами, счастье вновь обрести старого друга, счастье возглавить командование целым отрядом, счастье найти ту единственную, счастье обрести свой дом. И каждый раз «счастье», и каждый раз — не то. Слишком поздно мы осознаем, что истинное удовольствие от жизни — это радость очень простых чувств, она в мелочах, иногда в обыденности, в близких сердцу моментах.       Барнс по-хозяйски (по старой привычке) берет со стола толстенький блокнот и пролистывает десятки страниц в обратном направлении, пока его взгляд не цепляется за собственный портрет. Или, правильнее будет сказать, набросок портрета. Рисунки, выполненные в начале этого года, такие далекие от унылой осени. Мужчина усаживается прямо на пол и начинает пересматривать все изображения. Он помнит каждый день, когда они были выполнены, и даже нет необходимости смотреть на дату, аккуратно вычерченную в правом нижнем углу листа.       Числа, месяцы, сменяющие друг друга. Неизменным остается только то, что Баки на всех рисунках изображен один. Теперь это кажется чем-то пророческим.       На последних работах настроение меняется. Лица и фигуры разбавлены разными подписями и заметками. Наброски выставочных залов, расположения картин на стенах. Восьмизначный телефонный номер и записанное наспех мужское имя.       Тот день Барнс помнит слишком хорошо, но еще лучше то, что за ним последовало. Глупые амбиции, желание что-то доказать, безосновательные обвинения и, наконец, ответный жест как способ задеть, сделать так же больно.

***

      Она возвращается домой через три дня. Вкатывает в прихожую тяжелый чемодан и ставит рядом большую папку для рисунков. Очередная поездка на семинар, каких в течение года проходило по восемь, а то и десять штук.       Баки сразу замечает в выражении ее лица не только усталость, но и долю разочарования. Ему совершенно не хочется думать, что причина кроется в его присутствии дома, только кроме таких мыслей других и не появляется.       Сейчас он скажет «я скучал по тебе», а она ответит «о, моя потребность видеть тебя рядом двадцать четыре часа в сутки тоже, знаешь ли, спокойно жить не давала». И в его руках окажется целая вселенная, заключенная в одном человеке.       — Как все прошло? — тихо выдыхает он, не решаясь даже сделать шаг к ней на встречу.       Девушка сперва хмурится, затем встряхивает длинными волосами, оставляя капли дождя на зеркале, и поднимает на Барнса свои большие, выразительные глаза, цвета мускатного ореха. Тяжело вздыхает.       — Я ненавижу их всех. Вот, как прошло.       Ей безумно хочется поделиться с ним всеми тягостями дней, проведенных в чужом городе, а он готов душу продать за возможность хотя бы одного коротенького разговора. Но оба молчат, потупив взгляд       — Холли? — за столько времени Барнс почти разучился произносить ее имя вслух.       Она оборачивается и вопросительно выгибает бровь.       — Я цветы полил.       — Что бы я без тебя делала? — отвечает она без тени сарказма.       От этой улыбки ему хочется почти кричать. Такой искренней, неподдельно-счастливой, родной, но в тоже время недоступной.