Часть V
10 октября 2020 г., 08:24
Сэм Уилсон не любит работать в команде. Поправка, в команде с Барнсом. Потому что приходится переступать через собственные привычки, успешно сложившиеся за десять с лишним лет службы НЕ под командованием заносчивого, жесткого, зависящего от собственного настроения человека, который к тому же питал к Уилсону странные чувства, выражающиеся в особой придирчивости по поводу и без.
Хорошо, думал про себя Сэм, что в этот раз они отправляются не на задание, а на тренировочный сбор. Думал он так до того момента, пока Барнс не потребовал от каждого из присутствующих 100% поражения мишеней в условиях крайне далеких от идеальных. У самого бывшего советского снайпера проблем с огнестрельным никогда не возникало, о чем он неустанно напоминал Уилсону, пытаясь задеть того еще больше. Перепалки с Сэмом были отличным способом отвлечься от других, мрачных мыслей, терзающих сердце Солдата.
Даже Роджерс в какой-то момент просто развел руками, вроде, прости друг, но мне его не остановить.
Сэм трижды чертыхнулся и снова взвел курок. Проклятая мишень словно подмигивала ему с издевкой, то появляясь, то исчезая из поля зрения. Уилсон не был новичком в таком деле, и движущаяся цель его не пугала, но и не поддавалась в этот раз. Виной тому была бутылка итальянского бурбона и не менее восхитительная блондинка, появляющаяся на пороге его дома с завидной регулярностью. Сэм не строил на ее счет никаких планов или иллюзий о счастливых отношениях, но и не хотел отказываться после тяжелого трудового дня от сладкого бонуса, так открыто себя предлагающего.
Вчерашний вечер не стал исключением, поэтому сегодня немного дрожали руки, а туман в голове осадками опускался на висках.
Скрывать свое состояние от наблюдательного командира Уилсон даже не пытался. Это все равно, что попробовать протащить сумку с арматурой через рамку в аэропорту. Однако, в целях самообороны все-таки выбрал позицию, максимально отдаленную от взвинченного с самого утра Баки и его блуждающего по полигону взгляда, ищущего жертву на роль козла отпущения.
«Типичный вторник», тяжело вздохнул Сэм и выпустил полную обойму. Каждый выстрел отдавался звонким эхом в голове, и мужчина невольно зажмурился, не в силах прогнать это чувство.
- У тебя на лбу написано, - раздался за спиной голос появившегося из ниоткуда Барнса. Сэм снова вздохнул, но на этот раз по другому поводу. – Имей совесть не напиваться хотя бы за пару дней до тренировок, и уж тем более заданий, - сказал Баки и демонстративно сморщил нос.
- Вот ведь незадача, забыл спросить разрешения у строгого папочки! Что, отберешь у меня ключи от машины или заставишь целую неделю стричь газон во дворе?
- Надо будет, заставлю, - отвечает Барнс. Какое-то время они молча сверлят друг друга глазами. Один, в ожидании дальнейших комментариев, а другой принимает нелегкое решение: влезть в навязанный конфликт или пожалеть собственную голову, страдающую от похмелья.
- В следующем месяце нас ждет Перу, больше откладывать точно нельзя. Ты с нами?
- С какой целью интересуешься?
«Надеюсь, что рожу твою наглую не увижу хотя бы неделю», думает Уилсон, но сжав зубы, произносит совсем другое.
- Да так, разговор хотел поддержать.
И тут вопреки «стараниям» Сэма разговор заходит в тупик. Уилсон перезаряжает оружие и выпускает в воздух еще один комплект патронов, с удовлетворением наблюдая, как бОльшая их часть попадает точно в цель. Но это не те 100%, о которых толковал им Барнс.
Баки выглядывает из-за плеча Сэма и без особых усилий может подсчитать точное количество попаданий. Он складывает руки на груди и криво усмехается.
Как бы Сэму сейчас не хотелось помимо голоса разума слышать еще и Барнса, никуда деться он не может. Позади веселая ночка, о которой он пожалеет еще не раз, а впереди несколько часов беспрерывных тренировок. И Барнс, у которого, судя по всему, в личной жизни опять все плохо. Очередной приступ то ли воспоминаний, то ли неразделенной любви.
Сэм относится к тому немногочисленному числу людей, которые не встали на сторону Барнса в его щепетильной истории. Если Роджерс старался прикладывать максимум усилий для восстановления морального состояния друга, а остальные члены команды просто предпочитали Баки не трогать, то Уилсон с самого первого дня заявил, что Барнс – бессовестный кобель, которых еще поискать надо. У него чрезмерно раздутое эго, полное отсутствие моральных принципов, уважения, совести и дальше по списку. Может Сэм и не был идеальным примером мужчины, но к институту брака относился более чем серьезно. Его и без того натянутая симпатия к Баки затрещала по швам.
Возможно, Уилсон копнул недостаточно глубоко, чтобы проникнуться чувствами к раскаявшемуся Барнсу, как это сделал Стив. Но вот уже долгое время у Сэма не возникало желания пересмотреть свою точку зрения, он бы вероятнее отправился к Холли, чтобы поддержать другую сторону конфликта, но Сэм не имел склонностей к суициду.
Тема приближения других мужчин к своей все еще жене была для Барнса больной, если не сказать больше. Причем он не особо стремился разбираться с какими именно намерениями они «подкатывали», просто ненавидел сам факт.
У любого человека есть склонность присваивать себе что-то: вещь, место или человека. Но у одних она выражена слабо, а у других сродни покушению на целую жизнь. Баки смело можно было отнести ко второму типу.
Что странно, но о себе Баки никогда не был такого мнения. То есть его общение с женской половиной никогда не причислялось к чему-то запретному и противоправному. Барнс ценил женскую красоту, но всегда мысленно проводил сравнение с той, которой посвящал каждый день своей жизни. Ему было более чем достаточно одной единственной, что ждала дома. Иногда во время продолжительных выездов на задания в сугубо мужском коллективе поднималась тема полигамности, и заядлые холостяки не упускали возможности поиздеваться над теми, кто успел связать себя узами брака. Баки на подобные выпады реагировал спокойно, поскольку какие-то там глупые, низкие шуточки не могли повлиять на его веру в искреннюю и всепоглощающую любовь.
Любовь. Баки прекрасно помнит с каким отвращением произносил это слово. Как надсмехался над людьми, предпринимавшими тщетные попытки его успокоить. Он так долго ждал какого-то подвоха, что, получив один несчастный намек на некое подобие измены, тут же дорисовал картину до нужного результата. Так ли было необходимо убеждаться в собственной правоте? Сейчас Баки не даст внятного ответа, хотя в тот момент цель оправдывала средства.
С первых дней их знакомства ему приходилось мириться с мыслью, что в окружении этой девушки слишком много мужчин, играющих неоднозначные роли. Коллеги по работе, друзья-художники, новые знакомые со всевозможных выставок и конференций. В каждом Барнс видел угрозу для их личного счастья, каждого хотел оттеснить как можно дальше. Холли никогда не пыталась отстаивать честь этих людей, она с пониманием относилась к чувствам Баки и лишний раз старалась их не задевать.
После свадьбы ситуация стала куда более серьезной. В понятие «жена» Барнс вкладывал чертову кучу правил и обязанностей и почти всегда был недоволен результатом. Он любил свою жену, бесконечно ей восхищался и никак не мог перестать реагировать, словно видел в первый раз. Она всегда одинаково сильно затрагивала его чувства, и Баки, весь, без остатка, отдавался этим ощущениям.
Обратная сторона этой эйфории накрыла его, когда в блокноте Холли появился тот роковой телефонный номер и имя.
Хрустальные замки рушились на глазах. Все те дни и месяцы, проведенные вместе, вдруг показались странным сном, словно кадрами из дешевой мелодрамы. Планы на большую семью, переезд, собственный дом, все это – чужое, не его, не их. Кто-то другой писал эту историю, а Баки лишь зритель. Причем невольный и явно лишний.
Он бы не воспринял все так близко к сердцу, не будь тот самый «Марк» тем, кем он являлся. Не просто настойчивым поклонником, а гораздо, гораздо большим. Таким человеком, который имел влияние на жену Барнса, что в принципе являлось непозволительной роскошью. Разве мог быть такой другой мужчина, кроме самого Баки? Конечно нет. Ведь он любимый, он желанный, единственный, он, в конце концов, законный муж.
Так он размышлял, долгими беспокойными ночами на съемных квартирах или в гостиничных номерах. Страдая в гордом одиночестве, но в то же время изводя другого человека, чьи чувства внезапно оказались чужими и абсолютно не важными. Барнс пообещал себе выслушать ее, поговорить как взрослые люди, не принимать импульсивных решений. В теории все было прекрасно, а на практике два решительных характера схлестнулись в последнем поединке. Крики, слезы, бессонница, сломанная мебель, снова крики. Палач с завидным усердием вершил свое правосудие. Прежняя нежность смешалась с наказанием. Гораздо позже Барнс поймет, что наказывал он кого угодно, только не свою любимую женщину. Непонятно кому выкрикивал все те обидные слова, которые врезались в память острыми осколками.
Чего не хватало? Че-го ей не хва-та-ло?
Жаль, что роль мужа оказалось куда тяжелее, чем роль первоклассного убийцы. И осознание этого перевернуло весь мир вверх дном. Не справился? Первая здравая мысль за все время, что виноваты – оба. Немного запоздалая и уже бессмысленная, в амфитеатре развернувшейся войны этого крошечного белого флага никто и не заметил. Любовь ушла, сменившись лицемерием.
Баки оказался у черты собственных принципов, перешагнув которые единожды, уже не было бы смысла вспоминать о них снова.
***
Баки возвращается домой вечером. Не поздней ночью и даже не под утро, когда можно незаметно пройти в свою комнату. На кухне горит свет, выглядывая из-за угла широкой полоской. Обычно свет в квартире ассоциируется с уютом, теплом, как символ того, что вас ждут. Только это очередная деталь пазла под названием «утопия». Против своей воли Барнс вдыхает тонкие ароматы цветочного парфюма. Этот запах особенно дразнит его рецепторы, потому что он когда-то выбирал его на свой вкус и попал в самую точку. Жасмин, ваниль и белый мускус. Сладкие нотки цеплялись за ткань шифонового шарфа, за подкладку пальто, за любую вещь, к которой прикасалась обладательница этих духов. Но особенно волнительной эта смесь становилась на ее коже. На шее, на острой ключице, в ложбинке на груди, на плоском животе. Эта химическая формула производила на Баки слишком сильное впечатление, и он сделал шаг прочь из этого дурмана, прямо в ярко-желтый коридор света. Он собирался сказать банальное «привет». Не спрашивать, как у нее дела, не интересоваться ничем, что больше не принадлежало ему по праву. Просто «привет», просто услышать голос. В последнее время они все чаще стали позволять себе такие маленькие радости. Ему, разумеется, одного «привет» - мало, ему не хватит и тысячи слов, а кому их вообще достаточно? Внутри невысказанного слишком много, там тесно, давит на пульсирующее сердце и то место, где вроде бы находится душа. Баки замирает в дверном проеме, подперев стену в привычной расслабленной позе. Скользит взглядом по стройным женским ножкам в домашних хлопковых штанах, по талии, плечам, укрытым тоненьким халатом. Смотрит на сосредоточенное выражение лица, на хмурый взгляд, прикованный к экрану монитора. И мужчина снова втягивает носом наркотический аромат, который рядом с ней ощущается даже ярче, чем в прихожей. Но здесь есть что-то лишнее, и обостренное обоняние Солдата мгновенно на это реагирует. Баки интуитивно поворачивает голову и замирает, впившись не верящим взглядом в букет с кроваво-красными бутонами. Земля словно уходит из-под ног. Снова. Он уже не слышит ни «привет», ни даже «ты будешь ужинать?», а только безотрывно гипнотизирует несчастные цветы. Проклятые. Наверное, на лице у Баки написано слишком много, потому что Холли смиренно замирает и больше не пробует начать разговор. Она в последний раз смотрит на букет с нескрываемым безразличием и обречённостью, затем устало выдыхает и возвращается к работе.
