Бруклинская осень

Отпусти меня, Моя дорогая, проклятая Есть только ты да я, И мы умираем Любовь моя Это просто любовь… Zero People — «Отпусти меня»

О том, что этот день не задался, Холли поняла с самого утра. К обеду квартира уже выглядела так, словно по ней прошёлся маленький локальный торнадо. Особенно досталось кухне, где пол был усыпан крупинками сахара и мелкими осколками фарфора. Это когда-то была коллекционная баночка, привезенная из Торонто во время одной из рабочих поездок Холли. Барнс из своих командировок домой возвращался только с новыми ссадинами, а вот его жена — натура творческая, не упускала случая прихватить с собой сувенир или другую ненужную безделушку. Были среди них и исключения, например, эта самая сахарница, которую теперь оставалось только сгрести в совок и выбросить в мусорку. Но последней каплей терпения стал лопнувший цветочный горшок, щедро оросивший водой письменный стол и все находящиеся на нем вещи. Холли решила ознаменовать этот день «Днём генеральной уборки», к тому же это здорово помогало отвлечься. Она думала, что эти три недели, проведенные в одиночестве, окончательно доконают её. Присутствие дома Баки, пусть он даже и не появлялся из комнаты большую часть времени, всё равно создавало ощущение какого-никакого, а уюта. Девушка никогда не жаловалась на одиночество, оно её не тяготило, но иногда потребность в поддержке и заботе брала верх. Барнс с огромным удовольствием эту заботу проявлял, считая своей второй, если даже не первой и самой важной работой. Пару дней назад произошёл именно тот случай, когда Холли больше всего на свете нуждалась в крепком мужском плече. Участие в последней выставке можно с уверенностью назвать удачным. Лестные отзывы от критиков, четыре купленные картины и еще две забрали на аукцион в другой штат. Шесть часов пролетели незаметно, потом начался торжественный фуршет, непринужденное общение и халявное шампанское, ударившее в голову одному из посетителей. Творческая группа художников, с которыми работала Холли вот уже на протяжении семи лет, повидала достаточно ничего не смыслящих в искусстве выскочек, которым лишь бы открыть свой рот. И каждый раз все понимали, что их слова нельзя воспринимать всерьез, но на практике подобные убеждения не работали. Холли не могла перестать думать об этом, хотя рациональная её часть не находила причин для столь сильных переживаний. Так или иначе, настроение было безнадежно испорчено на несколько дней вперед. Находись Барнс дома, то он выслушал бы историю о придирчивом критике раз десять, не забывая кивать и поддерживать Холли. А потом бы он предложил найти беднягу и раз и навсегда отучить его говорить прежде, чем думать. И Холли прекрасно знала, что её муж не бросает слов на ветер, и, хотя она никогда бы не попросила его прибегнуть к силовым методам, всё-таки такого рода защита внушала уверенность. Но сейчас Баки рядом не было, и девушке пришлось переживать конфликт в одиночестве. Одна бессонная ночь, и как результат нервозность и желание сметать всё на своем пути. Сахарница, конечно, пострадала ни за что. — Значит, уборка, — вслух сказала Холли, окинув взглядом сперва засыпанный пол, затем посуду в раковине, пыль на верхних полках и подоконнике. Наведение порядка на кухне и в ванной заняло по меньшей мере три часа. С легкой руки Холли отправляла в мусорный мешок одну ненужную вещь за другой. Какие-то полупустые бутылочки, пластиковые контейнеры, даже старые полотенца, которые уже никогда не будут выглядеть презентабельно, как после покупки. Блокноты, десятки маленьких листочков со всякими записками, пачка ароматических палочек, даже ни разу не использованных. В своей комнате у Холли хватило сил только на то, чтобы вытащить из ящиков все работы, с целью упорядочивания их по размеру и материалам, но по итогу рисунки остались беспорядочно валяться на кровати. Тогда девушка двинулась к последнему помещению в квартире. Уверенно толкнув дверь вперед, Холли оказалась на территории Барнса. Она немного поколебалась на пороге, но потом убедила себя, что ничего криминального она не собирается делать. Прикасаться к личным вещам своего мужа Холли не торопилась. Оглядев комнату, она лишний раз подтвердила свое опасение по поводу того, что Барнс помешан на порядке. Ничего лишнего или лежащего не на своем месте. Но вот о бардаке на балконе такого сказать было нельзя, и Холли со спокойной душой начала вытаскивать оттуда весь забытый хлам, включая свои старые художественные принадлежности. Когда балкон снова превратился в место, пригодное для жизни, девушка вернулась в комнату. Неожиданный прилив сил и вдохновения навел её на мысли о небольшой перестановке. Тот факт, что они с Барнсом практически не общаются, совсем не означал, что ей запрещено делать ИХ квартиру уютной. Она передвинула кресло к окну, скатала прикроватный коврик, чтобы разложить его в другом месте, но приняла решение и вовсе распрощаться с темно-синей махровой вещицей. В след за ковриком её взгляд упал на настольную лампу. Ох, видит бог, Холли искренне ненавидела этот предмет интерьера. Совершенно безвкусный светильник, не подходящий ни к одной детали не только в этой комнате, но и во всей остальной квартире. Отнести лампу на помойку у Холли рука не поднялась, потому она просто оставила её на тротуаре у дома, когда отправилась в магазин за новой. Зайти в ИКЕЮ и купить только светильник — миссия невыполнимая, и вот Холли спустя какое-то время уже встречает курьерскую доставку, что привезли набор из плетеного столика и двух кресел на балкон, большой светло-бежевый ковер, новые шторы, комплект полотенец, коробку с посудой (в которой отсутствует чертова сахарница), и самую чудесную лампу, какую только удалось найти в магазине. Точнее две: настольную и торшер, но выполненные по единому образцу. Началось капитальное обустройство тайной обители Баки Барнса. По ходу работы Холли проверяет каждый ящик и полку в его комнате, заботливо перекладывая вещи. К своему огромному удивлению, она обнаруживает целую стопку эскизов на пожелтевшей бумаге. — Вот черт! Она перебирает в руках листы и не может вспомнить, когда и при каких обстоятельствах успела оставить их здесь? Эти эскизы были нужны месяц назад, но не найдя их дома, Холли пришлось наспех перерисовывать все работы. Может стоит заглядывать к Баки почаще? К смене постельного белья Холли приступает уже ближе к десяти часам вечера. Стирать уже поздно, так что она просто отправляет вещи в корзину. Заодно заглядывает в гардероб и долго не может насмотреться на яркую, с невозможным принтом гавайскую рубашку, которую Барнсу подарили на его 110-й юбилейный день рождения, и которую он, разумеется, ни разу на себя не надел. В шкафу кроме обычной одежды есть запасная форма, кожаная куртка и черная спортивная сумка, в которой хранится отнюдь не сменка для зала. Это помогает. Мысли о прошедшей выставке уходят на второй план. Холли кажется, что, заботясь о состоянии своего жилья, она таким образом заботится и о своей семье, пусть вся она и состоит из одного единственного и неповторимого Барнса. К полуночи силы заканчиваются, и девушка оставляет затею с приборкой до завтра.

***

Домой Барнс возвращается после двенадцати ночи, чтобы не нарушать традиций. В кромешной темноте проходит сразу в свою комнату, привычным движением бросает сумку на кресло, но та с грохотом падает прямо на пол. Откуда-то издалека раздаются глухие шаги. Парой секунд позже Холли уже стоит в дверном проеме, потирая босыми ступнями друг о друга. Баки вздрагивает от неожиданности и машинально тянется к выключателю. Загорается свет, и лишь краем глаза мужчина успевает заметить, что в его спальне что-то изменилось, но человек, стоящий напротив, интересует его куда больше. Холли сонная, со спутанными волосами, жмурится и пытается прикрыть глаза от яркого света. На ней простая однотонная пижама из свободных штанов и хлопковой майки. — Я разбудил тебя? — спрашивает Барнс, оказавшийся совершенно неготовым к этой встрече. Возвращаясь домой, он привык «не отсвечивать», прячась, словно дикий зверь в своей берлоге. — Не ты, — устало улыбается Холли, — наш сосед снова начал практиковаться в пении. — Хочешь, я схожу к нему? Холли вспоминает, как их сосед из квартиры снизу в последний раз отреагировал на появление разъяренного Барнса в униформе. Зрелище выдалось увлекательное. За все то время, что они живут здесь, этот человек умудрялся нарушать общественный покой только в те дни, когда Баки отправлялся на задания. Лишь единожды он прокололся, включив свое караоке посреди ночи, а на утро уже весь дом знал, что сурового мужчину, носящего кожаные перчатки, лучше не беспокоить. — Уже не нужно, — Холли усмехается собственным воспоминаниям, — этот придурок, кажется, наглотался лошадиной дозы спиртного и вырубился. Но если завтра история повторится, то ваши беседы о нормах поведения придется возобновить. Теперь уже улыбается Баки. Точнее он хищно скалит зубы. Не то, чтобы ему не хватало разрядки на заданиях или тренировках, просто здесь всё было иначе. Он снова осматривается вокруг. Замечает и ковер, и шторы, и новые лампы (целых две!), затем переводит вопросительный взгляд на Холли, но та уже собирается уходить. — Ладно, — она подавляет зевок, — пойдем спать, — говорит девушка и шагает из освещенной комнаты в глухую темноту. Несколько мгновений Барнс тупо смотрит ей вслед. Ему сейчас послышалось или что? Больше похоже на шутку его собственного подсознания и разыгравшегося воображения, чем на правду. Баки сверлит взглядом яркую полосу света на полу в коридоре и слушает, как затихают звуки шагов Холли, как едва различимо срабатывают пружины матраса, и квартира снова погружается в тишину. Чем больше Барнс прокручивает в голове её слова, тем больше убеждается, что у него окончательно поехала крыша. В смысле «пойдём»? Вместе? Или это означает всего лишь «спокойной ночи», что в принципе тоже неплохо, но первый вариант не дает покоя воспаленным мыслям. Даже контрастный душ не помогает, зато Баки избавляется от запаха машинного масла и пороховой гари на руках. Не обнаружив своего полотенца, он долго изучает аккуратную стопочку новых, голубых, но притронуться к ним не может. Вместо большого полотна ему приходится воспользоваться маленьким 30×40, которое слишком комично смотрится в масштабах рельефного тела и натренированных мышц. Баки медленно выходит из ванной комнаты и замирает посреди коридорчика, ведущего в две разные спальни. «Ты идиот», — повторяет внутренний голос, — «просто идиот, напридумывавший бог знает чего». Дыхание учащается. Барнс запускает бионику в мокрые волосы, с которых струйками стекает вода, очерчивая широкие плечи и ключицу, и плотно закрывает глаза. Так всё-таки идиот или нет? Но он слишком измотан этой, как ему кажется, бесконечной командировкой, чтобы сейчас тратить время на философские рассуждения, а не бросить уставшее тело на кровать и отключиться до обеда следующего дня. Первый шаг выходит каким-то неуверенным, словно все эти три недели и не Барнс вовсе командовал целым элитным подразделением бойцов. Затем уже вполне привычно он перешагивает порог комнаты, ловя взглядом освещенный тусклым светом из окна силуэт под одеялом. Быстрый вдох. Выдох. Вдох. Баки пересекает спальню и пока не успел передумать и сбежать, как последний трус, занимает левую половину кровати. Впервые за последние несколько месяцев. Мышцы сковывает до болезненных спазмов. Он забывает, как дышать. Происходящее кажется иллюзией, но слишком правдоподобной. — Всё в порядке? — сухо спрашивает он. Ему нужна правда, необходимо логичное объяснение, подтверждение того, что он всё-таки не свихнулся. — Один придурок на просмотре раскритиковал мою работу. Необоснованно, — отвечает Холли тихим, сонным голосом. Но Баки достаточно этого, чтобы понять, что происходит с его женой. — Что я могу сделать? Холли молчит. Затем прерывисто вздыхает, что означает «с этим ничего уже нельзя поделать». Единственный для Барнса вариант — быть рядом, и сегодня Холли позволяет ему. Осторожно он придвигается ближе и снова не встречает никакого сопротивления. Тогда Баки по-хозяйски обхватывает жену за талию бионической рукой и подтягивает вплотную к себе, прижимаясь грудью к её спине. Барнс обещает не переходить границ, но теперь уже просто не знает, как остановиться. Давно забытые чувства накрывают с головой. Он устраивается поудобнее, переплетая их ноги и утыкается носом в тонкую шею, жадно втягивая воздух вместе с редкими нотками цветочного парфюма, успевшего почти выветриться за целый день. Баки не думает в этот момент о счастье или о том, что все наконец закончилось, ну или как минимум движется к закономерному финалу. Он просто живет здесь и сейчас, понимая, что завтрашний день с легкостью сотрет все очарование этой ночи. У тяжелобольных, как известно, рано или поздно наступает период ремиссии. Состояние, когда болезнь отступает, и вам кажется, что она ушла навсегда. Это предположение ошибочно, но так невыносимо тяжело не поддаться ему и на время вовсе забыть о классическом закате жизни, и снова любить и быть счастливым. Притворяться здоровым. А потом неминуемо разочароваться.