Бруклинская осень

Что бы я ни натворил — я твой, Что бы кто ни говорил — я твой. …Я твой. The Hatters — «Я твой»

Баки искренне надеялся, что эта ночь станет одной из самых спокойных за последние недели, но ему так и не удалось уснуть, не смотря на чудовищную усталость. Он слушал, как размеренно дышит в его руках Холли, и сильнее прижимал её к себе всякий раз, когда та вздрагивала во сне. Ощущение абсурдности их положения не покидало солдата ни на секунду. И словно чувствуя приближающийся апофеоз, Барнс в последний раз поцеловал спящую жену и вылез из кровати, чтобы спешно скрыться в недрах их квартирки. Он бы отдал все на свете, чтобы избежать грядущего разговора, чтобы их совместное утро и стало той последней точкой в этой печальной истории, а дальше был бы чистый лист и ни слова о прошлом. — Доброе утро, — Холли обнаруживает Баки на кухне, изучающим содержимое коробки с новой посудой. Её голос предательски дрожит и приветствие выходит каким-то безрадостным. Барнс отвечает ей коротким кивком. Их одолевают схожие мысли и чувства, копившиеся ни день, и даже ни неделю. Первой нарушить тишину решила Холли. — Нам надо поговорить. И будто дорога назад перестала существовать в этот самый момент. Кто-то поджег последний мост. — Ты устал, Баки, и я устала. Мы оба. Чем дольше откладываем этот разговор, тем тяжелее становится. Казалось, что слов скопилось так много, что уже не было возможности разложить все по полочкам. Скорее просто погибнуть под завалами. Барнс выразительно выгибает бровь, приковывая к жене внимательный взгляд. Выражение собранности и спокойствия сейчас дается ему с большим трудом. Холли набирает в грудь побольше воздуха и произносит на одном дыхании. — Нужно это прекращать. Мы не можем и дальше изводить друг друга упорным молчанием или сбегать из дома каждый раз, когда там кто-то есть. — Предложишь забыть и жить дальше? — на удивление слишком отстраненно интересуется Баки, словно эта тема его вовсе не задевает. На самом же деле едва зажившие раны в груди начинают кровоточить с новой силой. Они действительно непозволительно долго пытались отмолчаться и сделать вид, что происходящее вокруг и есть способ решения проблемы, а не попытка её усугубить. — Не знаю. А что предложишь ты? — девушка нервно закусывает губу и складывает руки на груди. На языке у нее вертится совсем другой вопрос, но она будет откладывать его до последнего. Барнсу хочется согласиться со всем, что она предложит, лишь бы не начинать спор, но вдруг из ниоткуда поднимается пресловутая гордость и некогда задетое мужское самолюбие. Он вспоминает тот день, будто все случилось вчера, и ладони непроизвольно сжимаются в кулаки. Ему тоже есть, что сказать. Они ходят по грани, отделяемые от головокружительного падения вниз лишь парой неосторожных фраз. — Те цветы были от него? — с укоризной роняет Барнс, срывая замок с личного ящика Пандоры их семьи. Он отчетливо видит, как темнеют от злости глаза Холли, как начинает колыхаться грудь от сбивчивого дыхания. — Какая разница? — безразлично фыркает она, но нарастающий пульс и мелкая дрожь выдают Холли с головой. Барнс молча отводит взгляд в сторону, чтобы собраться с мыслями и определить собственные границы самообладания. Состояние пока не критичное. Он поднимается из-за стола и отходит к окну, увеличивая дистанцию. На всякий случай. — Разница в том, — произносит мужчина холодно, — что только об этом человеке ты так упорно скрываешь любую информацию. Звонки, подарки, встречи, — постепенно его голос приобретает стальные нотки, и у Холли появляется знакомое чувство, которое ей доводилось испытывать всего несколько раз, находясь рядом с взбешённым мужем. — Я задал простой вопрос. — От него, Баки, — вымученно выдыхает девушка, — это просто цветы. Но я рада была увидеть от тебя хоть какую-то живую эмоцию. Барнс усмехается. — Вот как. Потянуло на острые ощущения? В следующий раз можешь сразу пригласить его к нам, незабываемое шоу я тебе гарантирую. — Тебе обязательно реагировать так на всех людей, с которыми я общаюсь или работаю? Или так трудно смириться с тем фактом, что у меня была жизнь и до твоего появления в ней? — Иногда прошлое должно оставаться в прошлом. — А ты — философ. Может быть, тогда стоило сразу прочитать мне свой моральный кодекс, а не делать каких-то поспешных выводов? Ты мог просто спросить, — повышает тон Холли, — решить всё элементарным диалогом. Мог закатить скандал, мог, наоборот, не разговаривать со мной хоть целый месяц. Но ты так быстро поверил в собственные домыслы, что с радостью наплевал на цивилизованные методы решения вопросов. Они оба считали, что преодолели данный этап разногласий еще в первый раз, но обида оказалась куда сильнее. Лекцию о том, что «каждый имеет право выбирать свой круг общения», Баки выслушал раз двадцать, половина из которых была из уст Роджерса. И он всё понимал, но порой страх потерять самое дорогое в жизни зашкаливал, заставляя вскакивать посреди ночи в холодном поту, а потом до самого утра изгонять из подсознания страшные картинки. Барнс признался себе, что просто не способен стать тем мужем, который без опасений отпускает жену на корпоративы и прочие мероприятия, подразумевающие присутствие на них других мужчин. Он любил говорить о полном, безграничном доверии со своей стороны, но тем самым лишь кормил этой ложью своего внутреннего эгоистичного монстра-собственника. И, черт возьми, он не знал, что с этим делать. — Единственный из возможных методов заключался в том, что я убил бы этого козла, которого ты так рьяно защищала! — когда Барнс начинал кричать, становилось не по себе даже физически и морально подготовленным бойцам, повидавшим всякого дерьма. У Холли же возникало желание просто развернуться и уйти, но единожды допустив такую оплошность, она осознала, что затея эта такая же глупая, как попытка убежать от быка на корриде. — Конечно, и именно поэтому ты решил трахнуть ту официантку и демонстративно известить меня об этом на следующий же день! — Я должен был солгать? — Ты…что? Серьезно? А может тебе вовсе не стоило с ней спать? Чтобы потом не пришлось ничего выдумывать. — Не я это начал, — парирует мужчина. Их взгляды сходятся в немом поединке. — Да сколько можно, Барнс? — не выдерживает Холли, — снова и снова мы возвращаемся к одному и тому же. У меня с ним ничего не было. Ни-че-го. И я не обязана сейчас перед тобой оправдываться, как не была обязана и тогда. — Ты ушла с ним. Как там, «старый школьный друг»? Первая любовь не ржавеет. Могла хотя бы предупредить. Я считал, что заслуживаю этого. — Нет, ты считал, что имеешь право распоряжаться каждым моим шагом, не просто одобрять решения, а диктовать их. Черт! Я думала, что мы переросли это, но ошиблась. Может вообще всё это было ошибкой? Слова, которых Баки боялся больше всего на свете, а точнее того, что под ними подразумевается. — Хочешь развода? — он спрашивает сам, наивно полагая, что так будет легче. — Хочу! — с неменьшим напором отвечает Холли. Мужчина зло усмехается. — Ты его не получишь. — Это решит суд, я не собираюсь бороться с твоим непомерным эго. Если ты однажды смог допустить мысль о том, что я связалась с другим мужчиной, значит мнение уже сложилось. Не вижу смысла пытаться его изменить, — Холли обессиленно всплеснула руками. Взяв паузу и переведя дыхание, она выдвинула один из обеденных стульев в дальнем от Баки углу стола и села. Ей очень хотелось сейчас спрятать лицо в ладонях и разрыдаться, но Холли приняла решение держаться до последнего. — Почему всё это время я чувствую себя виноватой, а, Барнс? Не сделав при этом ничего, за что бы ты мог меня так сильно ненавидеть, чтобы затащить в постель первую встречную просто на зло. Удар ниже пояса. Барнс шумно втягивает воздух носом и поднимает взгляд к потолку. Иных вариантов, кроме как повернуть время вспять, у него нет, но, увы, такими способностями Солдат не обладает. С самого начала он знал, что оставаться вместе после всего, что случилось — плохая идея. Поэтому Баки приводил разные доводы в свою защиту, когда кто-нибудь спрашивал его об этом. Но, по правде говоря, Холли не нуждалась в опеке и вполне смогла бы продолжить жизнь дальше, обособленно, без него, без Барнса. Могла, но не хотела. А вот сам Барнс рисковал второй раз сорваться с поезда, но теперь без единого шанса на выживание. Большой обиженный ребенок, которому показалось, что его стали любить чуть меньше, чем раньше. Он отчаянно пытался показать, как ему больно, не замечая, что сам причиняет боль. А всё потому, что семьдесят лет Солдату вбивали в голову мысль, что он не имеет права жаловаться, у него не может быть слабостей. Возможно, у Зимнего их и не было, но вот Джеймс Барнс тонул в собственных фобиях и скрытых комплексах. — Я не ненавижу тебя, Холли, — мужчина ловит на себе пронзительный взгляд жены, и в грудной клетке становится невыносимо тесно. «Я СЕБЯ ненавижу» — он мысленно забивает железные гвозди в крышку собственного гроба. — А тогда? Что ты чувствовал тогда? У Барнса в голове флешбэками проносятся кадры сеансов у психотерапевта. Хватило с него разговоров о чувствах. Несмотря на то, что Баки сам открыл для любимой жены свою душу и сердце, отдав всего себя без остатка, какие-то старые механизмы защиты время от времени включались в нем. Он упорно молчит, потупив взгляд и сжав от негодования челюсти. — У нас с ним ничего не было, — снова повторяет Холли, но на этот раз уверенным и безапелляционным тоном. Если Барнс хочет это услышать, пусть так. Но шестерёнки в голове у её мужа начинают крутиться совсем в другую сторону. — Жалеешь об этом? Холли неосознанно косится на стоящую рядом кружку, страшно желая запустить её в мужчину. — Пошёл ты к черту, — наконец выдыхает она и встает из-за стола. — Если тебя так сильно беспокоит тот факт, что между мной и Марком есть какая-то особенная связь, которой нет у нас с тобой, то ты прав. Ты абсолютно прав! Я знала этого человека с первого курса университета, и по сей день он остается одним из тех людей, кто понимает меня, не так, как все остальные. Следующую фразу Холли произносит, зная, что пожалеет об этом тысячу раз, но ей важно сейчас сказать правду, какой бы она ни была, однако это не тот факт, который просто можно зачеркнуть и забыть. Так устроены люди. — Он был моей первой любовью, — девушка выделает голосом слово «был», но догадывается, что Баки расставит акценты иначе. — А ты моей единственной, — зло, с неподходящей для такого признания интонацией, проговаривает Барнс.  — Но замуж я вышла за тебя, Баки, — отвечает Холли, — не сомневаясь в своем решении ни секунды. И мы знали друг друга достаточно, чтобы я могла просить у тебя определенной свободы. — С другим мужчиной? — Даже если так. Это не подразумевает никакой близости с ним. Что здесь такого? — Ничего! — Баки раздражается всё больше, считая, что разъясняет сейчас слишком очевидные истины, — кроме того, что ты — моя жена, и у тебя не может быть никаких связей с другими мужчинами, потому что я так сказал! Это мое условие и ты его приняла. — Зря мы это начали, — в который раз Холли задумывается над тем, чтобы уйти, и наконец решается, но сделать ей этого не дают. — Стой, я не закончил. Фигура Барнса в масштабах небольшой кухни выглядит угрожающе, особенно когда он в один шаг перегораживает путь к отступлению. — Сам стой, можешь тут хоть до второго пришествия распаляться, я услышала всё, что хотела. Нам нечего больше выяснять, Баки. Ты убежден в том, что твоя жена… — произнести слово «шлюха» вслух у Холли не получается, но Барнс умеет читать между строк, — а я знаю, что ты изменил мне. Мы стОим друг друга, правда? Холли жалеет лишь о том, что не додумалась собрать на такой случай самые необходимые вещи, чтобы просто схватить сумку и уйти, куда глаза глядят. Но в случае с Барнсом даже тут не все так просто. — Выходит, что так, — криво усмехается Барнс, и сам не до конца понимая, откуда в нем столько желчи. Однако стоп-кран уже не работает. — Хорошо, — выдыхает девушка, — хочу только вот что уточнить. Раз уж ты считаешь, что у меня с ним что-то было, будет ли иметь значение, если мы действительно переспим? Сможешь ненавидеть меня еще больше?! — Я убью тебя, — говорит Баки, чеканя каждое слово, — и его тоже. И он говорит это на полном серьезе, а не с целью «напугать». Но страшнее всего то, что Холли прекрасно осведомлена о деталях прошлого своего мужа, и когда тот произносит подобные речи, значит начинается игра на грани фола. — О, да, в этом весь ты, — усмехается она с горечью, — а легче станет? В твоей решительности я не сомневаюсь, вопрос лишь в том, как с этим дальше жить. — Не ехидничай, Холли. Тебе не идет, — неожиданно Баки сменяет гнев на милость, очевидно ужаснувшись от собственного заявления. Он скорее застрелится сам, чем позволит своей поганой натуре прикоснуться к Холли. Её дружку таких гарантий никто не даст. — Ты — мудак, Барнс, это моё официальное заявление на сегодня. Прочь с дороги! — сердито шипит девушка и делает шаг вперед, готовая ко всему, что может произойти дальше. Но Баки покорно двигается в сторону, и Холли выходит из кухни. В прихожей так заманчиво мелькает входная дверь и связка ключей на полочке, но в пижаме и тапочках далеко не убежишь. Тогда, собрав в кулак всю храбрость, какая только у нее имелась, Холли возвращается в спальню, тут же начав натягивать на себя первые попавшие под руку вещи. Она достает из шкафа маленький рюкзак, забрасывает туда бумажник, документы и телефон. Собравшись уйти, она действительно это делает. Холли направляется туда, где внезапное появление её недовольного мужа пройдет с минимальной угрозой для жизни окружающих. Продолжать спорить с ним в таком состоянии она не рискнет ни при каких обстоятельствах, потому что у Баки есть своя точка невозврата, за которой этот бронепоезд полетит вперед на сорванных тормозах. Она искренне надеется, что он перебесится дома и не станет искать возмездия, но шансов на такой исход событий мало.

***

Когда двери ей открывает Роджерс, в домашнем, испачканным мукой фартуке, Холли наконец отдает себе отчет, что находится на грани истерики. Её руки дрожат, а дыхание совсем не получается выровнять. Одного только обеспокоенного «что случилось?» хватает, чтобы она расплакалась навзрыд, прижавшись к широкой груди блондина. На тревожные звуки из гостиной выходит Уилсон. Он гораздо быстрее Роджерса понимает, что ситуация — хуже некуда. Может это обостренная интуиция, а может просто опыт и десятки прочитанных книг по психологии. Сэм подходит к содрогающейся от всхлипываний девушки, и ободрительно кладет ей руку на плечо, а затем переводит взгляд на растерянного Капитана. — Я тебе говорил, чем всё это закончится. Доигрались. Стив намеренно игнорирует скрытый посыл Уилсона, и уводит Холли. — Сейчас я приготовлю тебе чай, и мы обо всем поговорим. Тебе нужно успокоиться. Сэм всё это слышит. Внутри у него образуется тянущая пустота, словно недоброе предчувствие перед опасным вылетом. — Мужик, — говорит Уилсон, быстро следуя за Роджерсом, — мы этого не вывезем. Я серьезно. Помнишь, чем прошлый раз закончился? — Сэм! — угрожающе рычит Стив, и Холли в его руках затихает. Она поднимает на Роджерса заплаканные глаза, в которых одновременно читается и мольба о помощи и неловкое «прости». Стив думает, что ситуация под контролем и она будет таковой оставаться. По крайней мере, он должен вселить эту уверенность в Холли, потому что Сэм на подобную чушь не поведется. Уилсон, к слову сказать, заехал всего-то на полчаса, чтобы обсудить детали предстоящей командировки. У него на этот день были совсем иные планы, в которые не входила ни встреча с женой Барнса, ни тем более с ним самим. — Стив, — страдальчески произносит он, хотя знает, что никуда теперь не уйдет, как бы не хотелось, — он ведь нас четвертует. Роджерс хмурит брови и становится максимально похожим на себя с рекламных плакатов, развешанных по городу. Суровый, собранный и решительный Капитан Америка. Вместо звездно-полосатого костюма — футболка, джинсы и фартук в горошек, а в руках не щит, а кухонная лопатка. В таком виде противостоять Солдату ему еще не доводилось, но выбирать не приходится.