Старый замок в горах

      В ночь после битвы ветра завывали особенно яростно. Погребальный костёр, на котором упокоился старейший из ведьмаков полыхал, лишь раззадоренный этими ветрами. К полуночи Геральт и остальные разошлись, отправившись на совет, решать, что делать дальше.       Эскель провёл на холме всю ночь, сначала стоя и глядя невидящим взором на силуэт Весемира на фоне белых горных хребтов, затем сидя там же, положив оба меча на колени, не замечая ни холода ветра, ни жара огня и почти не шевелясь. Он слышал отдаленные голоса со стороны склона, даже оживленные споры, так не вязавшиеся в его голове с происходящим, более всего до него доносился надрывный голос Цири, но Эскель не прислушивался к словам.       Костёр полыхал до самого утра, а к утру истлел.       И только тогда Эскель поднялся и побрёл в сторону замка. Факелы в длинных каменных переходах всё еще горели, и когда он открыл тяжёлые внутренние двери, его накрыло волной согретого камином воздуха. Судя по всему, кто-то так же, как и он, не мог заснуть до рассвета. По крайней мере, за длинным дубовым столом сидел Ламберт, уткнувшись в кружку перед собой. Эскель бесшумно перемахнул через скамью, устраиваясь рядом. - Рану перевязал? Ему ответили не сразу. Рука, державшая кружку, мелко дрожала и выпивка дрожала вместе с ней, несмотря на то, что Ламберт явно пытался это скрыть, полагая непотребством собственной слабости. Пахло искрами, прахом пепла и свежим воздухом с щепотью промозглых ветров. Ламберт молча припал губами к краю кружки и выпил до дна. - Царапина, похер, - наконец раздался ответ. Его довольно высокий от природы голос нигде не надломился. Но Эскель и не думал обманываться. - Ага, - покивал ведьмак, не сводя внимательного взгляда с собрата по цеху, - И именно поэтому эта чародейка сказала, что тебе потребуется несколько дней, прежде чем ты сможешь ехать.       Эскель не стал настаивать. Ламберт, хоть и был младшим из них, но всё же давно не был юнцом, за которым раньше приходилось приглядывать. Хотя, что уж там, порой, это получалось рефлекторно и по привычке, и не только у Эскеля, так что приходилось осаждать себя и не лезть с заунывными наставлениями, дабы не нарваться на грубость и ядовитую отповедь. Он давно приучил себя не реагировать на привычные «плевки ядом», да и вообще лишний раз не лезть к ежистому собрату. Не верилось, что дело обошлось лишь царапиной, но если уж Ламберт сказал так, стало быть, сам и разберется. - Послушай, - произнес Эскель, растирая озябшие за ночь руки и наливая себе того же самого пойла, которым так методично напивался друг, - Ты когда-нибудь думал о том, что нас с каждым годом становится всё меньше и скоро... - он запнулся и посмотрел в огонь, мысли приходили самые невеселые, - очень даже скоро, нас не останется совсем? А утопцы и накеры всё ещё будут существовать. И не только они.       Он выпил не глядя и незамедлительно об этом пожалел. Пойло согнуло его пополам неожиданной крепостью и будто даже шарахнуло по травмированным барабанным перепонкам (он так и не восстановил полностью слух после магического выброса Цири), отбивая начисто все мысли и эмоции, кроме желания тут же выхлебать бочку чистой ледяной воды. - Гребаный ты пещерный тролль, что ты туда намешал?!       Ему показалось на мгновение, что друг даже повеселел. По крайней мере, выражение безнадёжной тоски вдруг сменилось злой, но привычной ухмылкой. - Пил я, а на философские бредни понесло тебя, - неприятно улыбнулся Ламберт и нахмурился, рассматривая полупустую бутылку.       На реакцию Эскеля он посмотрел косо, прежде чем хрипло рассмеяться, поднимая взгляд вверх - "дилетант". Эскель знал его слишком хорошо, почти физически ощущая, как хотелось другу залить горючим и поджечь всё, что крутилось у него на языке, кололо в сердце, кусалось в мозгу, а потому пойло получилось отменным. - Угадай, - фыркнул Ламберт, прицокивая языком, и вновь выдохнул, наконец-то прямо взглянул на товарища по цеху, - Кто из нас не думал об этом? Кметы, которые насаживают нас на вилы или кидаются гнилыми яблоками, потом, сука, выть будут, что их зажрали живьём, а отсыпать некому будет, чтобы избавили от напасти. Совсем нас уже не осталось. По пальцам пересчитать.       Он сделал ещё глоток, тяжёлый и натужный, кадык чуть ли не с треском перекатился над горлом. - Айдена нет. Весемира... нет. Ещё с десяток имён, которых уже нет. И нас тоже не будет. Наверное, уехать подальше отсюда было бы неплохим вариантом для них обоих, чтобы никогда не возвращаться больше, не вспоминать старых стен, покрытых влажным ржавым мхом, опустелых комнат, балок, которые едва ли будут способны выдержать вес давления уже через пару десятков лет. Эскель уже знал, что Кейра подкинула Ламберту неплохой вариант, по крайней мере, залечивающий то, что у ведьмаков на сердце не должно было происходить, если это не удачный удар меча - рану. Ноющую и болящую, которая никак не хотела излечиваться очередной алкогольной стопкой.       Ламберт щедро долил собрату из прозрачной стеклянной бутылки. Самодельное пойло, одно из многих, которыми он иногда развлекался. Вероятно, он признавал себя алкоголиком, но только в самоличном уразумении, а теперь ему, видать, и не было даже холодно в этом всеми Богами забытом месте. Обычно Ламберт всегда ворчал и злился, кутаясь в одеяла, но сейчас в воздухе повисла только натужная тишина, и кроме дыхания ведьмака рядом, Эскель всё ещё слышал треск погребального костра в травмированных ушах, который никак не получалось заглушить.       Когда удалось, наконец, перевести дыхание и откашляться, старший волк сумел ощутить всю прелесть намешанной Ламбертом настойки. В груди разливалось приятное тепло, ненадолго, но всё же отгоняя тяжелые воспоминания и согревая. На мгновение ему даже показалось, будто не было никакой битвы, Весемир не погиб, пришпиленный к каменной стене, и все они не стояли там, не в силах пошевелиться. Ничего этого не было, и вот-вот старик зайдет в Обеденный зал, и будет очень недоволен, что Ламберт так и не отстирал его шляпу после прошлой попойки...       Конечно же, никто не вошёл. Но ощущение тепла осталось, голос Ламберта рядом в кой-то веки успокаивал, несмотря на тяжелую тему разговора. Хотя Эскель не исключал, что это пришибленное состояние есть не что иное, как последствия тяжёлой битвы, после которой неизбежно бывает откат. Впрочем, возможно это просто какие-нибудь «синие грибочки» в пойле. - Дай угадаю. Махакамский спирт, волкобой, Белая чайка и - курва ты, Ламберт – мои слёзы! Никакие мутагены так не били мне в голову. - Вполне, вполне. Выпью за твои старания, - усмехнулся весьма беззлобно ведьмак и хлебнул ещё, - Ты быстро учишься. Вот не станет меня…       Ламберт резко замолчал. Как-то всуе упоминать кончину никому не хотелось, как если бы её белый хлад ещё дышал им в холки. Так и было. Им повезло выкарабкаться, но если бы не Кейра - Ламберт уже смотрел бы в пустые глазницы старухи с косой, о которой любят молотить завсегдатаи в тавернах, единожды наложив в штаны от силуэта летящей виверны на земляном покрывале.       Эскель устало улыбнулся и потёр висок. Он чувствовал себя безмерно вымотанным, но заснуть бы сейчас точно не удалось. - Назови своё пойло “Стрелы скоя’таэлей” – так же в задницу впиваются и бодрят. Сна нет ни в одном глазу. Перед отъездом я подумывал разобрать заваленный склад оружия, о котором упоминал Весемир. Мы ж ни черта не успели перед битвой, только стену наскоро залатать. Может, присоединишься? Не думаю, что там действительно есть что-то ценное, но раз старик велел...       Он подумал о том, что это неизбежно задержит их в крепости еще на день, с другой стороны, может плюнуть на всю эту рухлядь и вымыться наконец в горячей пенной воде.       Легче никому не становилось, но можно было немного выдохнуть. Битва ещё не окончена, но это была уже почти не их война. Геральту предстояло разобраться со своими проблемами и проблемами названной дочери, снова где-то прославиться и быть воспетым в очередной песенной легенде о Белом Волке. Остальные такими белыми не были, да и теперь должны были зализывать раны, нанесённые не по телу, но наживую. И Эскель и Ламберт напрямую что-то смыслили в Предназначении, так сказать, из первых уст. Но если Эскель осмыслил и жил дальше, то Ламберт – яростно ненавидел любые упоминания об этом. Оторвали кусок, оттяпали что-то важное, оставив дырку в заборе, а залатать её ему явно было нечем.       Он уставился на Эскеля, приподнимая бровь. Каэр Морхен превратился в старую пустынную развалину, каждый год в крепости было всё меньше крови. Старик пытался реанимировать мертвеца, требовал латать дыры, сращивать кости, пускать песок по пересохшим жилам. Ведьмак облизнул губы. На мгновение Эскелю показалось, что он начнёт огрызаться по старинке - "ты вообще понимаешь, что я не собираюсь сюда возвращаться, гори ясным пламенем всё это дерьмо и старые склады?". Они постоянно грызлись на эту тему с Весемиром, но теперь же он сдержался. - Ладно, - сказал Ламберт явно раньше, чем успел всё обдумать, - Уважим старика, напоследок приведём махину в порядок. Только я сначала всё-таки подлатаю бочину. И от нас обоих несёт так, будто мы сожрали дохлую собаку. Держу в курсе. Он с хрипотцой захмыкал в собственную кружку. Это был какой-то малость лисий аналог смеха.       Эскель никогда бы не подумал, что что-то может настолько повлиять на собрата, делая его... мягче что-ли. Даже смерть одного из них, даже Весемира, разве только его собственная - ламбертова кончина - могла заставить этот язвительный язык соглашаться. И то, только потому, что молчание - знак согласия. Нет, конечно, интуиции было Эскелю не занимать и, соединяя все наблюдения за давним соратником, несложно было различить, где невыносимый характер, а где сам Ламберт. И в этой иронично приподнятой брови и хриплом смехе, нарочито небрежном упоминании своего ранения, и в неизменном согласии помогать и рвать себе жилы, когда помощь действительно требовалась, и был сам Ламберт. Неотделимый от своего ворчания.       Судя по тому, что он всё ещё сидел и при том, достаточно вертикально, не валился на бок, ранение не требовало срочного наложения швов, хотя, кто знает, Эскель бы не удивился, если бы узнал, что младший собрат держится исключительно на каком-нибудь мудрёном заклинании Кейры Мец и собственной вредности. Причём на втором больше. - Помощь нужна? - всё-таки рискнул предложить Эскель, задумчиво размешивая адовое пойло в кружке и мельком глянув на собрата. Он прекрасно понимал, что самому себе зашивать бок, хоть и реально, но крайне нежелательно, а так хоть Ламберту будет кого крыть трехэтажным матом за неописуемые ощущения, - Если что, ты же знаешь. Могу доставить тебе несколько незабываемых минут. Последний раз я, признаться, штопал шкуру медведя...       Они встретились глазами, и Эскель, не выдержав, усмехнулся почти весело. Почти так же искренне и открыто, как до этого проклятого дня. - Решено, - он отставил кружку, не дождавшись ответа, - Я натаскаю воды из колодца, согреем. А склад подождёт до утра. А ежели его к утру вынесут еноты и кроты, я только вздохну свободно. - Вали, вали, иначе мы до утра будем сиськи мять, - неопределённо махнул Ламберт рукой, - Никому даром не сдался тот хлам, что там скопился.       Среди всей оставшейся братии Эскель по праву считался самым вменяемым. Уж каким Ламберт представлял себя распрекрасным и замечательным, а о своих косяках характера знал, только делать ничего с ними не собирался. Орать, ворчать, постоянно ругаться, вредничать, рассыпаться в сарказме - всегда пожалуйста. Собратья не безосновательно подозревали, что ведьмак и сам порой не знал, где заканчивалась чернь его души, если таковая имелась, и начиналось внутреннее “Я”, более смирное, а может ещё более мрачное, смотрящее на мир сквозь призму ребёнка, который слишком скоро стал взрослым.       На предложение помощи он покосился с предостережением. Ламберт мог быть недурным помощником, но к себе подпускал редко. Впрочем, с Эскелем у него сложились на удивление мирные взаимоотношения, пока тот не наступал на какую-нибудь скрытую ловушку. Тот умел быть аккуратным охотником на чужое доверие.       Не успел Эскель выйти за дверь, как в ноздри ударил запах спёкшийся крови и алкоголя - Ламберт наспех, небрежно и равнодушно, не собираясь цацкаться - плеснул пойла из кружки, промокая ткань вокруг раны алкоголем. Боль должна была крепко ударить его по нервным окончаниям, стиснуть зубы, заставляя глухо зарычать, но ведьмак стерпел, и от камина раздалось лишь приглушенное шипение: - Вот холера… Эскель помедлил и закрыл за собой дверь.       Рассвет едва-едва занимался. Когда он вышел во внутренний двор, пахнуло утренней лесной свежестью и травостоем. Эскель остановился на пороге, и несколько раз глубоко вдохнул. Это была давняя ведьмачья примета школы Волка: если стоять спиной к развалинам и лицом к белоснежным и величественным вершинам гор, то Каэр Морхен обретает невиданное великолепие. Главное, не оборачиваться.       Слегка пошатнувшись, не от алкоголя, но от усталости, ведьмак обошёл загон с блеющими козами и оказался возле колодца, накрытого тяжелой решёткой. Колодец исправно функционировал по сей день, хоть и вырыт был в незапамятные времена, но старые ведьмаки дело своё знали - водные ресурсы в крепости брали своё начало в глубинных источниках и напрямую не сообщались с рекой. На ум тут же пришли нравоучительные наставления Весемира на тему осадного положения и стратегических ресурсов.       Весемир так ратовал за Каэр Морхен. И Каэр Морхен пережил его, как и множество других ведьмаков.       По какой-то странной прихоти судьбы у ведьмаков школы Волка было больше шансов выжить вне крепости, нежели в ней. И стратегические ресурсы что-то не очень-то помогали. История не переставала это беспощадно доказывать.       Когда он вернулся с вёдрами, полными воды и повесил их греться над огнем, Ламберт сидел и чертыхался, в позе человека, пытающегося разглядеть, не вырос ли у него хвост. Эскель остановился рядом, ненавязчиво бросив взгляд на неглубокую, но длинную и кривую рану с расходящимися краями и внутренне оценивая её, как не опасную, но крайне неприятную. - Промыть бы, ты только в кадку целиком не лезь, а то закровоточит снова, - и отвернулся, чтобы не быть навязчивым. Он знал, что Ламберт был в курсе этого, но спьяну можно и не такую глупость сотворить. Не хватало ещё кровопускание тут устроить. - Где-то у меня были тонкие вощеные нитки, я поищу. Не дратвой же в самом деле тебя штопать. Уж не думал, что когда-нибудь мне снова придётся зашивать какую-то часть твоего тела и это будет не рот. - Не учи дедушку кашлять, - огрызнулся младший волк на нравоучения, когда прижал тряпицу к боку и поморщился, представляя себе не самую радужную картину. - Дратвой? Можно уж сразу воловьими жилами и рыболовной снастью, чего мелочиться.       Всё зубы скалил, словно по привычке, защищался и огрызался там, где это не нужно было. Хотя ему - нужно. И пока все остальные раздражались, Эскель примерно понимал природу такого сложного явления, как характер Ламберта. Тот вновь припал к бутылке, только теперь осушая её хорошими глотками. Анестезия на уровне удара кирпичом по голове, но младший выходец ведьмачьего цеха и без того уже почти не вязал лыко, просидевший за столом всю траурную ночь. Хорошо, что желудок был крепкий, привыкший уже, поэтому его не рвало с перепоя, в отличие от Эскеля. Бутылка гулко стукнула дном о столешницу.       Вряд ли от подобного ранения мог остаться шрам, но вот от шва останутся отпечатки, влезут под кожу и отметятся в ней, и Ламберт точно будет знать, что за события предвосхищали его появлению. Он вылил на тряпицу ещё алкоголя, чрезмерно – Эскель уже стоял к нему спиной, но слышал, как закапало, застучало об пол, рассыпалось бисером. - Это я должен был его защитить. Предназначение, мать его. Предназначение.       Голос Ламберта звучал чуждо и с хрипотцой, и сам он уже не особо разбирал, что несёт в массы ту гниль души, что там скопилась, сложилась тяжёлым настом, наслоилась сланцевыми залежами. Накипело, наскребло. Дыхание его тоже было тяжёлым. Теперь, без какого-либо опосредованного знания, что Весемир существует где-то на фоне, гипотетически, им всем жить стало сложнее. Ламберт же и Весемир всегда были связаны особенно, и не только узами размена за спасённую душу, пусть и не слишком ладили. Теперь же тонкая нить этой связи оборвалась.       Эскель поморщился, стоя спиной к Ламберту и копаясь на полках со снадобьями. Он и слышать не мог ни о каком Предназначении, на собственной шкуре ощутив всю его беспощадность, после того как его Дитя-Неожиданность устроило ему чёрт знает что, напоследок обезобразив лицо. Предназначение далеко не всегда было на благо и уж точно не поддавалось никакой логике.       Он помолчал немного, стараясь подобрать подходящие слова, чтобы сейчас не вступать в ненужный спор, а когда заговорил, голос его отдавался в стенах Каэр Морхена с прежней размеренностью и спокойствием. - Каждый выполнял своё Предназначение. Геральт - своё, Весемир - своё, и никто не знает, каким должно было быть твоё.       Нитки нашлись среди алхимических залежей, чему Эскель даже не удивился. Этому замку срочно требовался порядок или хороший - типа Ламберта - взрывных дел мастер. Последнее было предпочтительнее.       Впрочем, возможно, логика в этом всё же имелась: для других целей, кроме как заштопать рану, эти нитки не применить, а где лечение, там и зелья-отвары. Похоже, хозяйская рука у замка всё же была. Была. - Ну что, давай свой бок, если не передумал, - нужно было ещё прокалить иглу на огне, но это ведьмак проделал мгновенно, и присел на корточки рядом с Ламбертом, - Думаю, двух швов вполне хватит, чтобы завтра на тебе не треснула шкура, когда будешь запрыгивать на лошадь.       Он осторожно коснулся кожи, почти возле раны, ощущая привычное лёгкое покалывание в пальцах, неизбежное, когда касаешься собрата, нашпигованного мутагенами.       Ламберт ничего и не ответил ему, если не сказать – не слушал. С нетрезвыми такое часто случается, они углубляются в собственные мысли и перебирают там каждую загогулинку, каждую петлицу, ведущую к воспоминанию. Эскель с беспокойством поглядывал на собрата, понимая, как никто иной, что теперь эти обрывки памяти, слагающие единую картину, были болезненными и жгущими нутро куда сильнее, чем любая перцовая настойка.       Ламберт хмуро смотрел прямо перед собой, как если бы заглянул внутрь мятущейся души, и увиденное ему не особо понравилось, однако вынырнул, едва Эскель оказался где-то близко от уязвимого места. Напрягся. Так ведут себя дикие волки, угодившие лапой в капкан, и даже если человек подбирался с добрым намерением разжать крепкие зубья, зверь всё равно косился недоверчиво, блестел жёлтым глазом, в любой момент готовый оскалить зубы. Вот и ведьмак готов был, натянулся, вскинулся хищно, да размяк обратно. Он вообще практически никому не доверял, и лишние прикосновения не жаловал, но Эскель никогда не нёс в себе угрозы для Ламберта, по крайней мере той, что нельзя бы было отразить. - Давай не нянькайся, я ж не девка с паперти, которую ты поиметь собрался, - зафырчал мужчина подобием смеха, прищурившись, чтобы через мгновение оскалиться коротко и зашипеть задушенным, быстро подавленным звуком, едва игла погрузилась в кожу, пробиваясь глубже. Не любил Ламберт всех этих ковыряний, но хмуриться перестал быстро. - Почему с паперти? - отвлек его незамысловатым вопросом сосредоточенный Эскель и тут же ловко наложил второй шов, пока Ламберт открывал рот, чтобы ответить почему, собственно, и что он обо всём этом думает. Ведьмак, будто долго практиковался в этом деле - кто знает, может и стал бы даже лекарем, сложись жизнь иначе, но она сложилась именно так, и Эскель не видел смысла об этом жалеть и никогда не жалел. Он быстро завязал узелки, извлёк острый кинжал из-за голенища и аккуратно обрезал лишние нити. - Хрена, а ты во всём такой быстрый?       Ламберт не мог не паясничать, казалось, что он состоит из сарказма, насквозь им пропитан, чуть сожми и хлынет из него яд вместо красной крови. Но нет, вот Эскель штопал, выступали алые бисерины, стёртые незамедлительно, но вполне себе настоящие, чтобы ведьмак сошёл за живого. Ему чуть сложнее давалось себя штопать, всё-таки есть в том что-то человеческое, хрупкий моральный блок на попытку нанести себе увечье. Вот кого-то - так пожалуйста, хоть каждый сантиметр кожи крепкими движениями руки стежок к стежку подлатает.       Он ладонью попробовал бок, оценивая масштаб трагедии. В их ремесле закадычным другом всегда была фраза "бывало и хуже". - Недурно, тебе бы в портные, а не... вот это всё. Вместо благодарности. Складывалось впечатление, что за слово "спасибо" Ламберт расплатится своим трепливым языком, потому никогда его не произносит. - Всё, не теребонькай и не отвалится, - усмехнулся Эскель, поднимаясь. Благоразумно поразмыслив, что лучше сейчас не трогать собрата, он решил пойти принести еще воды, чтобы хватило на двоих. Решения его редко расходились с делом.       Когда руки заняты делом - голова становится пуста, а это сейчас всяко лучше, чем заливаться спиртным - кто-то же должен сохранять бдительность. Осталось только одно желание: поскорее уже упасть наконец в кадку с горячей водой, сидеть там до самого Рагнарёка, как говорят на Скеллиге, и отмыть всю эту вонь и кровь. А там может и новый день придёт.       Выливая горячую воду в кадки, он думал о том, что Ламберт обычно принимал всякую заботу весьма сдержанно, сопровождая кучей насмешек, будто до ужаса боялся показать слабость перед кем бы то ни было. Даже перед ним. А может быть, особенно перед ним. Кто знает, был ли в этом какой-то особый смысл или же это был просто Ламберт, которого кто-то не переносил на дух, кто-то сторонился, а он, Эскель, да ещё, пожалуй, Геральт и ... старик Весемир ... принимали таким, какой он есть. Пусть волк рычит и скалит зубы, но он с ними в одной стае.