Аксиома параллельности

— Может быть, скажем, что ты на больничном? На пару месяцев? — Никто не поверит. Босс Пассионе Джорно Джованна никогда не болеет. — Тогда, как тебе вариант с поездкой в Америку? Нью-Йорк, Сан-Франциско. Налаживаешь деловые связи. Или Гонконг? Точно, Азия! Китайские синдикаты. Что может быть круче? Давно ведь пора! — Гвидо Миста, заканчивай фонтанировать идеи. Если я заговорю о налаживании тесных связей с любой страной — мне придется немедленно запустить эту идею в исполнение. А я немного… не в форме. Джорно посмотрел на имбирный пряник, который разрисовывал сливочным кремом, вздохнул и засунул в рот. Потом вздохнул еще раз и протянул другой пряник, лежавший на столе, пистолсам. Те дружно сидели на спинке дивана, как маленькие золотые птички, и ждали разрешения слопать лакомство. С Джорно они всегда вели себя спокойнее, чем с собственным хозяином. Миста придирчиво перевешивал на елке украшения. Ему совершенно не понравилось то, что в некоторых местах шарики висят очень близко, почти по четыре в ряд, и он решил исправить эту досадную оплошность дизайнеров. В Риме шел пушистый лохматый снег. В течение месяца он успел несколько раз выпасть и столько же раз растаять, теплый климат никак не позволял установиться настоящей зиме, но Рождество все надеялись встретить со снегом. — Видел бы тебя сейчас кто-то другой — не поверил бы, — усмехнулся Миста. В доме почти не было посторонних — только охрана на первом этаже, управляющий хозяйством, Жан-Пьер и Фуго. Из-за того, что Джорно стал чаще просить оставить его в одиночестве, многие начали считать, что он либо прячет невесту в доме, либо сам убегает к ней через черный ход. Способность Голд Экспириенса отслеживать перемещение живых существ не позволяла застать босса Пассионе врасплох. — Слишком мерзко? — Джорно поманил Пятого пистолса и дал ему половинку своего пряника. Тому, как и всегда, достались от других напарников только тумаки и маты, и он благодарно грыз сладость, сидя на плече Джорно. — Слишком мило, — ответил Миста. Он повесил последний шарик, отошел, чтобы полюбоваться своим творением, и, сев возле ног Джорно, продолжил: — Босс Пассионе в пушистых тапочках. — И в махровом халате. — Вот-вот. Разрисовывает рождественские пряники, — Миста протянул руку, прося свою долю. Повертел пряничного ягненка и решительно отгрыз тому голову. — И украшает елку вместе со своим подручным. — Именно! Ты не крестный отец. Ты — крестная мать! Джорно поперхнулся пряником от смеха. — Кстати, Триш согласилась быть крестной. — Еще бы она не согласилась, — Миста прислонился спиной к ногам Джорно и положил голову тому на колени. — А крестный все-таки Фуго? В елочных шарах мерцал отраженный огонь камина. Пистолсы, сытые и довольные, затихли. Пятый так и задремал на плече Джорно. За весь декабрь в Пассионе не столкнулись ни с чем серьезным. Наркотрафик приостановился, слухи о невесте босса перешли в стадию ожидания. Это все могло бы вызывать тревогу, но декабрь и приближающееся Рождество свято чтилось итальянцами. Все предпочитали тратить деньги на подарки и писать поздравительные открытки. От горящего камина и ели в комнате пахло деревом, от пряников — специями. Если счастье существовало в осязаемом виде, то оно было именно таким: пряным, теплым, светлым. Джорно бережно лохматил короткие жесткие волосы Мисты, чувствуя всепоглощающую тихую радость. Он сам представлял себя океаном, спокойным, таящим внутри тайну, сильным и безграничным. Джорно помнил ту радость, которую испытал, когда стал боссом — она была торжествующая, яркая, как вспышки салюта. И такая же обжигающая, до боли разрывающая душу, потому что таких важных для него людей в тот момент уже не было рядом. Джорно помнил и ту радость, когда Миста, непривычно для него, смущенно и заикаясь, признался, что да, он тоже давно любит своего босса совсем не как босса. И они сутки не вылезали из постели, а после этого появились мучительные вопросы: что дальше? «Крестный отец» не имел права на такие отношения, и на рядовых-то «не таких» часто смотрели с осуждением. Можно было резко запретить любые гонения, но некоторые традиции в определенных кругах — совсем не то, что рубится сразу, с плеча. Джорно придерживался позиции «мягкой силы». Каждый раз счастье было чем-то условным, с оговорками и недостающими кусочками, как недостижимая линия горизонта. Сейчас счастье было абсолютным. А, может быть, Джорно все-таки научился смотреть на этот мир еще под одним углом. Перестал гоняться за этим самым горизонтом и просто наслаждался тем, какой вид перед ним открывается. Ведь и теперь будет «после», и он еще понятия не имеет, как пройдут три месяца, и как прятать свое положение от других. И когда всплывет очередная неприятность с предателями семьи, врагами семьи или еще какими-нибудь недовольными Пассионе в целом и боссом в частности. Но именно сейчас, в этой комнате, слушая потрескивание огня, Джорно мог точно сказать, что счастлив. От самой макушки до кончиков пальцев в пушистых тапочках его окутывало блаженное спокойствие. — Да, я хотел бы, чтобы крестным стал Фуго, — ответил Джорно, осторожно надавив Мисте на макушку. Тот посмотрел на своего босса снизу вверх, вздохнул. Не то чтобы он совсем простил Фуго, но другого кандидата и, правда, не было. Жан-Пьеру из вежливости не предложили, чтобы ему не пришлось отказываться — все прекрасно понимали его ситуацию. Фуго связывал их с тем прошлым, которое навсегда останется в дальних уголках памяти — и Миста согласился с выбором Джорно. — Но Джоджо я всё расскажу о его крестном! Потом, когда подрастет, — Миста снова протянул руку, прося еще один пряник. Осекся и опустил ладонь. Шея покраснела. — Джоджо? — Ну, я решил, — Миста замялся, — что наследник дона Джованны тоже должен быть Джоджо. Он пересел так, чтобы смотреть на Джорно прямо, хотя и чувствовал, что ужасно смущен. — И? — Блин, Джорно, я подумал, что раз уж фамилия у него будет твоя, то я могу хотя бы его назвать?! — Иди сюда, пока я добрый и милый. — В пушистых тапочках. — Еще немного — и меня начнет тошнить от сладкого, — Джорно обхватил Мисту за шею и долго-долго целовал, пока у того не онемели плечи. Тот факт, что в Гвидо Мисте нормальная мужская серьезность все-таки перевесила мальчишескую глупость, казался Джорно странно притягательным. Даже, если Миста продолжал быть иногда вспыльчивым с окружающими и хотел секса практически в любой момент дня и ночи, — он очень бережно и даже где-то умилительно, относился к положению Джорно. Отгадка крылась, на самом деле, не только в том, что он, как и большинство итальянцев, действительно искренне любил детей и свою семью в лице босса, но и в том, что именно сейчас Миста в полной мере почувствовал себя нужным. Это был очень скользкий момент, который они никогда не обсуждали с Джорно напрямую. Тот всегда старался советоваться с Мистой и Польнареффом по любым важным вопросам, часто доверял важные переговоры и решение части проблем. В конце концов, он спал с Мистой, разрешая делать с собой все, что угодно. Если бы кому-то показали дона Джованну, стоявшего на коленях у разведенных ног Гвидо Мисты — никто бы никогда не поверил, что босс Пассионе добровольно таким занимается. Но все это и происходило с одной крошечной, едва уловимой оговоркой: он сам позволял. Джорно Джованна относился к тому редкому типу самодостаточных людей, которые ни в ком не нуждались. Легко втираясь в доверие, он, тем не менее, сам очень долго открывался полностью. Если вообще открывался. И свои проблемы оставлял при себе. Миста на это и не обижался вовсе. Вот такой у него был босс и любимый человек одновременно. Но в глубине души ему очень хотелось быть нужным для Джорно не потому, что тот разрешает, а потому что это, действительно, необходимо. Если бы Гвидо Миста знал, как сильно, на самом деле, Джорно боится его потерять — он бы меньше лез на рожон, строя из себя крутого подручного. Но даже эта, не озвученная вслух, недомолвка интуитивно понималась обоими и всячески пыталась сгладиться. В своем нынешнем положении Джорно решил позволить себе иногда, как он это называл, капризничать. Миста с удовольствием помогал ему обуваться и одеваться, потому что живот уже ощутимо мешал. Разбирался с большинством документов сам или просил Фуго — это, собственно, и послужило важной причиной примирения с ним — Джорно дал на это отмашку. Правда, Жан-Пьер постоянно был начеку. Окружающие отметили тот факт, что Гвидо Миста начал пугать не столько своей непредсказуемостью, сколько хладнокровным молчанием. На самом деле, он просто стал еще серьезнее. И даже то, что у Джорно из-за какого-нибудь резкого скачка гормонов порой случались приступы дурного настроения, Миста переносил стоически. Он всегда не любил слишком много думать, а потому просто старался делать так, чтобы любимому человеку, который носит его ребенка, было максимально комфортно. — Так все-таки? Джоджо — это ведь не совсем имя, — улыбнулся Джорно. Снег повалил огромными кусками, словно вату с неба сыпали. Из-за снегопада в комнате стало еще уютнее. — Я, честно, очень хотел, чтобы мальчишку можно было назвать Бруно. Но понимаю, что это не совсем правильно. И тогда я подумал о Джордано…. Ну который Джордано Бруно. Джорно задумчиво помахал указательным пальцем и, как фокусник в цирке, взмахом руки, превратил часть елочных украшений в живую пуансеттию, алый рождественский цветок. — Ну, здорово же придумал, правда, Джорно?! На тонком тюле гардин заискрились белые бусинки омелы. — Тебе не нравится имя, я так и знал, — упавшим голосом сказал Миста. И уже громче добавил: — Я же тоже имею право! Ты хоть и мать, но отец — я! — Джордано Бруно, вообще-то, не очень хорошо закончил, — ответил Джорно, прищурив один глаз. Между бровями Мисты легла хмурая морщинка. — Но Джордано Бруно был великим человеком! Он знания нес! А наш Бруно был еще более великим! Он нами, отбросами общества, не побрезговал. Мы кому вообще нужны были?! Миста сердито скрестил руки на груди. Было не совсем понятно — обиделся он из-за Бруно, или потому что ему не дали назвать собственного сына. — С ним ты, похоже, уже договорился. А мне тем более нравится, — рассмеялся Джорно, чуть спускаясь в кресле, чтобы живот оказался на уровне глаз Мисты. К шестому месяцу ребенок сделался весьма активным и бойко отзывался на голоса родителей. — Я знал, что пацан меня не подведет! — Миста радостно обхватил Джорно за поясницу и ткнулся лицом в живот. Этот, в общем-то, простой жест радости, даже где-то излишне трогательный, означал крайнюю степень счастья. Джорно сначала искренне смущался, считая, что так Миста пытается сделать приятное ему. Пока не понял, что Мисте самому нравится гладить его тело и трогать в разных местах. Тот словно открыл для себя целый новый мир ощущений и никак не мог ним насытиться. В сексе они попробовали много всего, но круглый Джорно, неуклюжий и мягкий Джорно — это было что-то совершенно другое. Простой грубоватый парень, каким всегда считал себя сам Миста, обнаружил в себе целый ворох сентиментальной глупости, вроде поцелуев без повода, простого лежания рядом или надевание теплых носков любимому человеку. Джорно тихо смеялся над этим — он никогда не видел в Мисте одну лишь грубость глупого парня со дна общества. Такие люди не плачут так искренне над телами друзей, и цветы на их могилы не кладут дрожащими от боли руками. — Я провел всего одно Рождество вместе с нашей бандой, — сказал Миста, осторожно гладя живот. — У нас не было особого положения в Пассионе, так, обычные мальчишки с амбициозными мечтами, выкинутые на обочину жизни. Джорно любил истории о банде Бучелатти. Сначала они приносили горечь, потом — чувство щемящей ностальгии. Так ребенок слушает рассказы о любимой бабушке, которой уже давно нет. Миста долго, почти год, не рассказывал ничего, а потом и его прорвало — слова приносили облегчение. — В то Рождество шел снег. Мы сидели в том ресторанчике, в Неаполе, пили вино и болтали о ерунде, — Миста перехватил ладонь Джорно и положил рядом, чтобы одновременно прикасаться к ней и животу. — Наранча объелся пиццы, Абаккио перепил, а еще Бруно заказал огромный шоколадный торт. Он даже придумал для нас маленькие подарки. Мелочь, на самом деле. Носки, деньги. Подарки нам, представляешь? Это было похоже на настоящую семью. Как у нас. Миста поднял на Джорно взгляд — его босс смотрел на него. Светлый и лучистый, словно летнее море, в глазах стояли слезы. — Это стыдно — быть счастливым? — тихо спросил Миста. Он вдруг почувствовал себя ужасно взрослым и слишком серьезным. Эти сложные мысли пугали его, но нельзя же было навсегда оставаться глупым мальчишкой. — Совсем не стыдно. Или ты думаешь, что Бруно с ребятами стыдили бы нас за это? — Джорно наклонил голову, рассматривая в черных глаза Мисты свое отражение. — Нет, конечно. Тебе не за что извиняться перед Бруно. — А тебе? — Просто я подумал, что слишком счастлив сейчас. И испугался этого. — Тогда не думай, — Джорно легко щелкнул Мисту по макушке. — Лучше расскажи еще что-нибудь о ваших приключениях. Мы послушаем. Он посмотрел в окно — на улице все было белое-белое и искристое. Счастье существовало в этой комнате, внутри самого Джорно, в лохматых волосах Мисты и в его непривычно-серьезном выражении лица. Прошлое не имело возврата, но мечтам принадлежало будущее. А Джорно Джованна всегда следовал за мечтой. — Мне придется пересказывать эти истории дважды! — возмутился Миста. — Пацану ведь тоже потом будет интересно и полезно. — Матам, так понимаю, учить его будешь ты. Миста рассмеялся, и ностальгическая печаль, повисшая на эти несколько минут, рассеялась. В самом деле, почему он решил, что быть счастливым — стыдно? Бруно все время стремился создать чуть больше счастья в этом мире, и был бы только рад за друзей. Сердце Мисты быстро стучало, пульсируя в горле. Он снова положил голову на живот Джорно, чувствуя, что погружается в теплое море. Его счастье было очень простым, но он точно знал, что ни за что больше не отпустит его. Рождество обещало быть чудесным.