Аксиома параллельности

Джонни Джостара тошнило. Он даже представить себе никогда не мог, насколько гадкая эта штука — беременность. Если бы кто-то однажды сказал ему, что меньшее, чем за год, на его участь выпадет поездка через всю Америку, сражение с президентом страны, поиск старинного артефакта, встречи с огромным количеством удивительных людей, открытие в себе уникальных способностей, и, наконец, возможность снова встать на ноги — он бы громко и зло рассмеялся. Невероятные приключения. Сюда следовало еще добавить знакомство с настоящей любовью и собственное нынешнее, более чем, странное положение. Впрочем, касательно последних двух вещей, Джонни мог рассмеяться и теперь. Не так громко, но вполне зло и чуть-чуть — обиженно. Не то чтобы он сомневался в любви или намеренно пытался забыть некоторые события прошлого. Просто дыра в душе после этих событий осталась настолько огромной, что он заполнил бы ее чем угодно, только бы она перестала болеть. Он, может быть, и рад был стереть себе память, но это, увы, было не в его власти. К ночи на море усилился ветер. Пароход сбавил ход, и судно мягко скользило по Атлантике. Капитан сказал, что за пять-семь дней они доберутся до Нью-Йорка. Март подходил к концу, и менять маршрут из-за айсбергов, скорее всего, не придется. — Вам плохо, молодой человек? Джонни поднял взгляд на девушку. Низенькая, коренастая японка с квадратным лицом выглядела добродушно и даже простовато. Обычное кимоно и обычная для японок прическа выдавали в ней девушку невысокого положения. Впрочем, богатые азиаты и не плавают на обыкновенных теплоходах в третьем классе. — Вы очень зеленый. Морская болезнь? — английский у девушки был неплохой. Она смешно шепелявила некоторые согласные, но в целом слова выговаривала достаточно четко. Хотя явно не умела строить сложные фразы. — Да, живот болит, — ответил Джонни. Живот не столько болел, сколько тянул, и сильно кружилась голова. — У нас есть чай. Отличный зеленый чай. Хотите? — японка приветливо улыбнулась, демонстрируя ряд белых ровных зубов. Года три назад Джонни с удовольствием первым бы начал флиртовать с девушкой. Всего год назад — с радостью бы ее послал, устав от откровенного заигрывания. Сейчас он смотрел на симпатичную, пышущую здоровьем девушку и думал о том, что в Америке его никто не ждет. Можно было окончательно помириться с отцом. Это казалось неплохой альтернативой бесцельному прожиганию жизни. Джонни больше не держал обиды или злости на него, но и особого рвения к примирению не чувствовал. Стоило вернуться в большой спорт, или начать давать уроки верховой езды богатым мальчикам из приличных семей, или хотя бы заниматься объездкой лошадей. Но вся эта погоня за успехом, славой и деньгами, вызывала у Джонни странное внутреннее отторжение. Словно внутри перегорело что-то. Как неожиданно круто может измениться жизнь, забрав у человека всего одну-единственную деталь и дав взамен другую. Эту фразу можно было сделать эпиграфом всей жизни Джонни Джостара. Если бы не гибель брата — он бы не стал одним из лучших жокеев. Не став жокеем — не познал бы грех тщеславия. Без тщеславия он бы не получил пулю в спину, сделавшую его инвалидом. А не став инвалидом, Джонни никогда бы не встретился с Джайро Цеппели. Хотя они, скорее всего, пересеклись бы где-нибудь на гонках «Стальной шар», как соперники, и вся эта история имела бы совершенной иной финал. Плата за товар, цена и расплата, обмен. Равноценный ли? Цепочка событий, неуловимая и непостижимая простому смертному, раскручивалась только по ей одной известным законам. Джонни чаще видел в ее хитросплетениях мрачное предзнаменование, чем луч надежды, но и изменить ничего не мог. Цена за возможность снова встать на ноги оказалась очень высокой. Джонни неоднократно ловил себя на мысли о том, что он бы с радостью провел остаток жизни, сидя рядом с Джайро, чем шагал сейчас в одиночестве. Он списывал такой пессимистический взгляд на собственное малодушие и вздыхал. — Чай? — повторила девушка. Она чуть наклонилась, чтобы лучше всмотреться в лицо гостя. Легкий цветочный аромат наполнил воздух и Джонни вынырнул из омута собственных мыслей. — Да, если не помешаю. Чай оказался вкусным. Настоящий японский зеленый чай, чуть пахнущий то ли рыбой, то ли сыростью, но имеющий приятную горчинку. Необычный вкус обволакивал. Джонни нравилось это чувство отрешенности — он слишком устал от собственных мыслей. — Я вас помню, молодой человек, — прокряхтел Нориске, отец девушки. — Вы ведь Джонни Джостар, известный жокей? — Был когда-то, — Джонни скривился. Теперь старик тоже казался ему знакомым. Всех, кто занимал призовые места на этапах гонки «Стальной шар», Джонни, так или иначе, запомнил. А с Хигашикатой еще и пересекался в дороге. — Не скромничайте. Вы отлично показали себя. Никто не понял, что произошло на финише, но не приметить вас было нельзя. Девушка, Рина Хигашиката, дочь старика, услужливо подливала чай. В каждом ее жесте скользила симпатия и заинтересованность в молодом человеке. Не заметил бы это только слепой. — Ездили в Европу? — Нориске внимательно наблюдал за дочкой. — Да. К другу в гости. Джонни отвел взгляд. Чашка чуть дрогнула в руках. К другу в гости. Четыре слова — невыразимый никак поток боли. В какой-то момент Джонни понял, что даже плакать уже не может. Когда он вез тело Джайро домой, в Неаполь, ему все казалось, что это какая-то шутка. Что едва он сойдет на берег, откуда-то выскочит живой и здоровый Джайро Цеппели, глупо захохочет и обзовет самого Джонни нытиком. В Неаполе был февраль, уже по южному бесснежный и ветреный, серые волны сливались с пасмурным небом. Джонни даже думать не хотел о том, какой получится встреча с семьей Цеппели. «Здравствуйте, я привез тело вашего сына…»?.. Он просто стоял на пороге дома и смотрел в пустые холодные глаза Григорио Цеппели. Сзади, в деревянном ящике, лежал тот груз, который никто и никогда не желает получать. Джонни жмурился, смаргивал слезы, но лицо настолько замерзло, что он не чувствовал, как они текут по щекам. Григорио принял тело сына, не спросив ничего. До него уже дошли сведения о том, что гонка «Стальной шар» закончилась неожиданным финалом, и что не все участники добрались до финиша живыми. Фамилия «Цеппели» значилась в списках погибших. Реальность между жизнью и пустотой. Джонни так хотел, чтобы отец Джайро спросил о гонке, о том, что произошло, как погиб его сын, какими были последние минуты жизни, задал хотя бы несколько вопросов. Но Григорио Цеппели даже не поинтересовался, почему какой-то американец привез тело сына на родину. Словно нет, и никогда не было на земле, такого человека — Юлиуса Цезаря Цеппели. Джайро Цеппели. Невысказанная, невыплаканная боль занозой застряла в душе Джонни и разорвала ее окончательно. Он не смог уехать сразу после похорон. Все ждал, что Григорио что-то спросит. Семья Цеппели готовилась к переезду, практически не обращая внимания на бледного американца, поселившегося рядом. Джонни выделили комнату и разрешили остаться столько, сколько тот захочет. Все посчитали это разумным решением: в феврале из-за льдов в Атлантике пароходы дольше пересекают океан. К тому же Джонни стал хуже себя чувствовать, но он списывал это на паршивое настроение и пережитый стресс. О своем положении Джонни узнал от младшей сестры Джайро. Девушка теплее всех относилась к нему и иногда пыталась заговорить о брате. Она чаще других оставалась дома одна, когда старшие уходили на рынок или работу. После очередной потери сознания Джонни, она осторожно, как могла — приличная итальянская девушка и иностранец — осмотрела его. Он не поверил в гипотезу девушки. Она в собственные слова — тоже. Хотя смущенно предположила, что Джонни Джостар, на самом деле, женского пола, и имел отношения с братом Джайро. Но если это не так, то, скорее всего, у Джонни опухоль внутренних органов и необходимо хирургическое вмешательство. Не объяснишь ведь сконфуженной девочке, что отношения с Джайро были, и пол здесь, как раз, не играл никакой роли. А вот беременность… Джонни смутно представлял, что будет делать дальше, но почему-то чем дольше думал об этом, тем больше хотел поверить в ребенка, а не в болезнь. В конце концов, они сталкивались с частями Святого трупа, и это что-то да значило. Благословение? Почему именно такое, — он не знал. Может быть для того, чтобы он, наконец, нашел покой в своей жизни? — Вы верите в чудеса? — спросил Джонни у Рины чуть позже. Выпитый зеленый чай настроил его на странное, философское настроение. Он снова и снова вспоминал Неаполь, и одновременно хотел забыть его раз и навсегда. Он поднялся с семьей Хигашиката на палубу, старик отошел чуть поодаль, наблюдая за молодыми людьми, а Рина продолжала наивно заигрывать. Смешная симпатичная девушка. — Верю. — Даже если они нереальные? — Они же потому и чудеса, — Рина тихо засмеялась. Ей очень понравился грустный светловолосый американец. — Встречи тоже сродни чуду, — ответил Джонни. И по заалевшим щекам девушки догадался, что она восприняла эту фразу на свой счет. Впрочем, японка нравилась ему все больше. За эти два месяца, прошедших со дня окончания гонки, Джонни устал от самого себя, своих мыслей и собственной пустоты. Рина и ее отец были первыми, кто заговорили с ним по-простому, с обычным человеческим интересом. Гонка и ее безумные приключения остались где-то там, в прошлом, семья Цеппели не была, да никогда бы и не стала для Джонни родной. Он возвращался в Америку. И продолжать мрачно смотреть на мир, так и не встав по-настоящему на ноги, было бы истинным предательством одного важного человека. Джайро Цеппели очень любил жизнь и знал ей цену. Теперь эту жизнь, за двоих, придется жить Джонни. Он улыбнулся Рине чуть теплее, чем в самом начале знакомства. Она еще сильнее смутилась. Разорванная в клочья душа заново собиралась во что-то новое, пестрое и непонятное. Джонни Джостар всегда был эгоистом и честно признавался себе в этом. Он удивительно спокойно воспринял собственное положение, допустив возможность переждать положенный срок и удостовериться окончательно. Чем бы это ни оказалось, Рина — добрая и послушная девушка, не отвернется от него и в этом случае. Это было не очень честно, — видеть в ней некую замену нереализованным чувствам, — но Джонни понятия не имел, что будет дальше, а потому решил просто отпустить ситуацию. Может быть, так было надо, чтобы сейчас он встретил именно такого человека — простого и бесхитростного, искренне желающего находиться рядом. В Нью-Йорк Джонни Джостар вернулся женихом Рины Хигашикаты. Ее отец очень благосклонно отнесся к выбору дочери, — брак с иностранцем позволял легче вести бизнес, да и американец был вполне симпатичный. Каждый нашел в происходящем что-то выгодное для себя. Хотел ли Джонни что-то изменить? Он просыпался по утрам, смотрел на Рину, на то, как она хлопочет по хозяйству, какими влюбленными глазами смотрит на него, и привыкал к этой обычной нормальной жизни. День, два, неделя. Смирился с тем, что ничего не изменит, что приключений ему хватит на несколько веков вперед, и все происходящее его устраивает. Даже стенд не использовал, да и зачем; и снов не видел. Просто перегоревшая лампочка в душе замене уже не подлежала. Он не сломался, но и прежним быть теперь не мог. А потом Джонни просто почувствовал. Собственное положение его не тяготило, он даже планировал посетить врача — возможно, сестра Джайро была права про опухоль, — лишь замечал, что стал шире в талии. Толчок изнутри почувствовался очень хорошо. Рина была во дворе, в доме Джонни находился один. Он охнул, обхватив живот, прижал дрожащие руки и глубоко вздохнул. В голове мелькнули даты, события, люди. Последний раз он был с Джайро в начале января, потом стало некогда. Сейчас заканчивался апрель. Плюс-минус — начало пятого месяца. Джонни покрылся потом. Все-таки не опухоль это. И он с самого начала хотел верить. — Ты часть его? — спросил Джонни шепотом. Ему стало страшно. Совсем не из-за того, как это будет выглядеть в глазах других — беременный мужчина. На ранчо можно месяцами жить и не встречаться с другими людьми. А страшно из-за того, как он сам будет смотреть на своего ребенка, и видеть в нем отражение дорогого человека. Он же эгоист, он не хочет больше, чтобы больно было. Он вообще с Джайро по дурости решил сблизиться. — Ты куда, Джонни? — Рина подбежала к нему, спешно оттирая руки от пены. Она стирала во дворе. — Я быстро. Мне съездить надо. Давно с другом уговор был, — Джонни выводил лошадь из загона. — Ты ничего не говорил. — Я перепутал даты. Прости, Рина, мне, правда, очень надо. Девушка послушно кивнула головой. Она редко задавала вопросы. Хорошая девушка. Джонни почти любил ее, хотя понимал, что это не совсем любовь — это благодарность. Не самое худшее чувство. Он неуклюже влез на лошадь, закинул на луку сумку с вещами, кивнул. Рина выглядела озадаченной — она не понимала, что заставляет ее жениха так спешно уезжать. — Я вернусь, — сказал Джонни, предупреждая ее вопрос. Это была чистая правда, ведь ему больше не к кому было возвращаться. — Буду ждать, — ответила она. Коренастая фигура быстро скрылась из виду. Джонни не собирался накладывать на себя руки, не убегал от Рины. Он просто ехал по дороге, ведущей в сторону Нью-Йорка, и плакал. Это не было ни надрывным рыданием, ни истерикой. Внутри него находилось что-то живое и настоящее, часть того прошлого и того человека, которого он любил. От осознания этого слезы сами текли по щекам, вороша воспоминания. Редкие путники недоуменно косились на заплаканного молодого человека. — Зачем мне всё это? — спросил Джонни, слезая с лошади под вечер. Он находился где-то между ранчо и еще таким далеким Нью-Йорком. Пустующая широкая дорога и поля. Пахло океаном. Джонни хотел выплакаться. При Рине он не смог бы этого сделать. Жалобно, по-детски, съежившись на траве в комок, пугая всхлипами лошадь. Он хотел бы вернуть все назад, вернуть Джайро, стать мальчишкой Джонни, чтобы хороший, шумный, грубый Джайро сейчас встряхнул его, обругал, а потом обнял и сказал своим шутливым тоном «Не дрейфь, нытик. Джайро с тобой». Неужели от любви так больно бывает? Далеко-далеко на горизонте блестел океан. Джонни видел его сквозь пелену слез, и весь мир казался залитым водой. Только он, вьющаяся дорога, трава, небо, заходящее солнце. Всхрапывала лошадь, прядя ушами. — Что мне делать, Джайро? Зачем мне это, если нужен был ты? Минута полной безнадежности. Джонни понимал, что вернется завтра назад, на ранчо. Там его будет ждать чудесная любящая девушка, он проживет с ней обычную жизнь, он заведет с ней общих детей и воспитает своего. Это был здоровый разумный выбор, взрослый рациональный расчет. Ему для того ребенка и дали, чтобы он крепко ухватился за эту жизнь. Только разум — это еще не всё. Иначе не сжималось бы так от боли сердце, не находя возможности прижаться к тому, самому важному человеку. Не дрожали бы руки, обхватывая трясущиеся плечи. Джонни впился пальцами в тело, чтобы физическая боль хотя бы на мгновение заглушила душевную. Ногти разрезали кожу, непроизвольно активировав стенд. — Что мне делать?! Все так же всхрапывала лошадь, шелестел в траве ветер. Джонни Джостар был эгоистом. А еще — влюбленным мальчишкой, который со всем своим эгоизмом хотел сейчас только одного. — Я хочу, чтобы ты увидел нас, Джайро.