Любовник крови

К нему ходить я прекратил, но он иногда появлялся у нас. Чаще всего приезжал вечером с моим отцом. В отличие от младшего брата, которому в силу возраста полагалось идти спать в половине девятого, мне отец разрешал присутствовать за столом с гостями, но не позднее десяти вечера. Когда приходили сослуживцы отца, я часто сидел с ними и слушал разговоры. С ним у нас появилась отчуждённость в общении. Мама заметила это первой и спросила при нем почему. Я немного растерялся, поскольку отец тоже слышал вопрос и взглянул на меня. — Занят слишком, скоро ведь экзамены, — ответил натянуто, потому что он смотрел в упор, очень серьёзно, без привычной насмешливости. Маму ответ не удовлетворил, и позднее она наедине поинтересовалась, из-за чего мы с ним поссорились. Можно было придумать причину конфликта, но мне не хотелось огорчать её, поэтому заверил, что мы не ссорились, просто я много времени провожу с Юлей. Она просияла, услышав о Юле, и забыла о проблеме. На самом деле мне было не до девушки. Впереди маячили экзамены. В том виде единоборств, которым занимался, я претендовал на третий кю. Предстояло потрудиться, чтобы получить степень, потому что эти занятия являлись камнем преткновения для мамы, что была уверена: музыка и танцы для меня важнее; и после каждой травмы просила бросить спорт и посвятить себя танцам. В музыкальной школе готовили итоговый концерт, к которому требовалось разучить отрывок из какого-либо произведения. В общеобразовательной школе всех пилили насчёт грядущих стандартных экзаменов, а значит, нужно было оставаться после уроков на консультации. Свободного времени почти не было. Я чувствовал себя белкой, крутящейся внутри огромного колеса с несколькими остановками в виде школ. В довершении ко всему появились тревожные признаки совсем ненужной сейчас влюблённости. Это было нелепо. Я знал его много лет, с раннего детства, привык к нему, видел в нём не дядю, коим он являлся, а скорее двоюродного старшего братца, и никогда прежде не испытывал ничего, кроме естественного в этом возрасте восхищения обладателем привлекательных качеств и черт. А теперь вдруг начал тосковать по нему, достал совместные фото и часами грезил о нём, вместо того чтобы заниматься домашними заданиями. Слонялся по комнате, ожидая вечера и надеясь, что он придёт к нам. Иногда он не приходил, и тогда день казался мне напрасным — ждал, ждал, а всё впустую. С утра принимался ждать снова, торопил вечер, на уроках витал в облаках, и мне стали делать замечания. Учителя знали волшебный рычаг для воздействия на меня — угрожали пожаловаться отцу. Обычно это срабатывало безупречно, я тут же начинал хорошо себя вести до следующего раза, старательно учился и активно отвечал на уроках. А теперь стало всё равно. Я садился без разрешения за последнюю парту и лежал там, мечтая, чтобы уроки поскорее закончились и можно было уйти домой. Учителя, шокированные переменой в одном из лучших учеников, сначала только пугали отцом, а потом вызвали его в школу. Я сидел в директорской и молчал, пока директор допрашивал меня. Потом отец забрал меня домой и допрос продолжился. Что отвечать ему, не знал и отговорился тем, что устал. Отец велел потерпеть до конца учебного года, а со следующего он посмотрит, возможно, следует уменьшить количество внешкольных занятий. Они с мамой поговорили и, похоже, мама решила, что я серьёзно влюбился в Юлю. Когда все экзамены кое-как были сданы и переживания остались позади, дед забрал меня на дачу для восстановления душевного равновесия. Теперь я мог беспрепятственно лежать и сколько душе угодно упиваться любовными страданиями. Наградой были его нечастые визиты. Когда я слышал его голос внизу, то сердце начинало биться быстрее, а я принимался слоняться по комнате, ожидая, когда бабушка позовёт на ужин. Спуститься раньше, без причины, казалось немыслимым, ведь тогда пришлось бы разговаривать с ним, стараясь держаться непосредственно, а это сейчас было равносильно подвигу. Вопреки обыкновению, ужин я проводил в молчании. Дед с бабушкой тактично не обращали внимания и не приставали с вопросами. Он тоже не говорил со мной. Его присутствие волновало и будоражило, я специально ел медленно, чтобы посидеть в его компании подольше, и пялился, делая вид, что с интересом слушаю его. В один из дней он остался ночевать. Я очень любил читать в постели перед сном и лежал с "Пятнадцатилетним капитаном", когда неожиданно вошёл он. — Долго будешь от меня бегать? — кровать скрипнула под его весом. — С чего ты взял, что я бегаю? — равнодушная физиономия была призвана скрыть моё волнение. — А то я не замечаю. Ты ещё ребёнок и не знаешь, насколько очевидно твоё поведение. Так что, хватит дуться. — Вот как? — я отложил книгу и уселся удобнее. — Значит как для секса, так я достаточно взрослый, а в остальном глупый ребёнок. Да? Он смотрел на меня, не зная, что ответить, и медленно краснел. — Удобная двойная мораль, ты хорошо устроился, — любопытно было ждать ответа от поставленного в тупик человека. — Ладно, один-ноль, — засмеялся он. — Ну что, мир? — протянул мне руку. — Я с тобой не ссорился. — Ну хватит, извини, больше это не повторится, — он сжал мне руку так, что в глазах потемнело, — ну будь человеком. Терпеть боль вполне по силам, если молчать, поэтому я кивнул, стараясь сохранить ровное лицо. Он отпустил руку. — Двигайся, полежу с тобой, — он начал раздеваться. — Приставать не будешь? — за развязным тоном прятались мои растерянность вкупе с волнением, потому что он снял брюки и футболку и остался в трусах. — Когда я приставал к тебе? — он улёгся рядом, прикрылся одеялом и, развернув мою книжку, взглянул на обложку. — Есть ещё книги? — Нет, только эту принёс. — Спустись, будь добр, принеси мне Стивенсона, почитаю на сон грядущий про бочонок рома. — Ты уже успел обнаглеть? — я сказал это для проформы, в другое время, конечно, мне бы не захотелось вылезать из постели и тащиться за книгой, но не сейчас. — Пожалуйста, ты же младше, пожалей дяденьку. Я сегодня умотался, видишь, еле живой. — Нашёлся дяденька, — специально проворчал я, — тоже мне, в двадцать четыре ты ещё молокосос, мог бы сам сходить. — За молокососа можно отхватить по попе, — ответил он и ногой спихнул меня с кровати. Сбегав за нужной ему книгой, я улёгся на своё место, стараясь не прижиматься, и продолжил чтение, но теперь уже ничего не понимал в тексте, одну и ту же строку читал по пять-шесть раз, смысл никак не доходил, то и дело терял строчки, а потом уже просто лежал, листая страницы время от времени для вида. Повернулся на бок, пристроив раскрытую книгу на подушку, и принялся украдкой разглядывать его чёткий профиль: прямой нос, ровные губы, густые ресницы. Даже если он чувствовал мой взгляд, то ничем не показал этого. Мы читали около часа, потом он сунул Стивенсона под подушку, улёгся удобнее, оттянув большую часть одеяла, и сделал вид или на самом деле заснул, сказав предварительно: — Выключишь свет? Мы не раз спали вместе, но у него, на широкой кровати. Здесь же была полуторная. Обычно не терпел никого рядом: тесно, отбирают одеяло, кладут ноги и руки, пинаются, могут столкнуть на пол. Но теперь сон с ним в одной постели казался редким наслаждением. Я долго пялился в белеющий в полумраке потолок и вспоминал наши поцелуи. Потом повернулся к нему. Он размеренно дышал и, похоже, крепко заснул. Мне очень хотелось поцеловать его, но было страшно, что разбужу. Долго убеждал себя решиться, ведь мы с ним уже были близки, у нас взаимное влечение, но всё равно не смог переступить через внезапную робость. Когда меня разбудила бабушка, его уже не было. -