Любовник крови

Мы подъехали к моему дому. Он тоже вышел из машины и взял из багажника корзину с овощами. — Пойдём, поздороваюсь с твоей матушкой, — сказал он. Меня удивляло его странное отношение к моей маме. Он всегда разговаривал с ней дерзко. Вежливо, но дерзко и с вызовом. Мама только посмеивалась. — Вредный мальчишка, — ответила она, когда я однажды спросил о причине такого поведения, — он ревнует твоего отца. Когда мы поженились, он был маленьким и очень сердился, что старший брат переехал из родительского дома и стал жить с какой-то чужой женщиной. Мы поднялись в квартиру. Мама встретила нас уже открытой дверью, сообщив, что бабушка звонила, предупредила о нашем приезде. — Вот, привезли тебе овощи, — насмешливо сказал он, занеся корзину в кухню. — Сваришь обед для своей семьи. Это прозвучало так нелепо, что я не выдержал и засмеялся. Мама, пряча улыбку, поблагодарила его. Он слегка покраснел и пошёл к двери. — Ну что, едем? — обратился он ко мне. — Куда вы поедете? — заинтересовалась мама. Я с детства умел манипулировать ею и внушить любую мысль. Но не злоупотреблял этим. Пользовался только в крайних случаях. По дороге придумал отговорки для неё и все правдивые, из разряда того, чем мы обычно с ним занимались — благо вариантов было великое множество — кои и сообщил. — Я переночую у него, вернусь завтра, — добавил, состряпав нейтральную физиономию и как ни в чём не бывало глядя ей в глаза. Мама ничего не заподозрила. — Ты почему так мою маму не любишь? — спросил его по дороге. — Люблю я, люблю! — воскликнул он со смехом. — Мы все без ума от твоей великолепной мамочки! — Лживый мерзавец. — Это откуда? — удивился он. — Ниоткуда. — А я думал, ты мне цитату предлагаешь отгадать. Мы с ним играли иногда в отгадывание цитат из книг. Но имело значение, чтобы произведение было знакомо обоим. Так как он старше, то чаще всего любая прочитанная мной книга была известна ему, а вот наоборот — не всегда. Я так же пытался играть и с братом, но с ним было неинтересно, потому что его книжный запас пока являлся небольшим. — Пойду в ванную, — сказал я, когда мы приехали к нему, — после речки не мылся ещё, там микробов! — показал руками сколько их в речной воде. — Да, конечно, все микробы только тебя и ждали, чтобы наброситься. Помойся, а то подхватишь что-нибудь, триппер например, — усмехнувшись, он пошёл в комнату. — Подожди, а разве он передаётся через воду? — я начал вспоминать, что читал в медицинской энциклопедии о венерических заболеваниях, но вспоминались только названия и внешние признаки, а не способ распространения. — Успокойся, гонорея передаётся половым путём, — крикнул он из комнаты. — А то сейчас заморочишься. Мы для чего сюда приехали? — он выглянул в коридор и посмотрел на меня, подняв бровь. Это напоминание несколько смутило меня, и я поспешил скрыться в ванной. Подумав, запер за собой дверь. Столько раз мылся здесь, но сегодня было чувство, словно вижу всё впервые. Какое-то неуместное волнение будоражило кровь. И я опять успокаивал себя тем, что в постели мы уже побывали и даже целовались, и он трогал меня, и я трогал его. Так что, причины для волнения нет, не в первый же раз. Но откуда-то из глубин сознания выползал противный страх. И в поддержку ему лезли воспоминания о том дне, когда он делал мерзкие вещи с моим телом, а я не мог вырваться. Влюбившись, я закопал эти видения подальше, потому что образ человека, который нравился мне и вызывал желание, входил в диссонанс с образом почти насильника. — Теперь моя очередь, — он поднялся с дивана только в трусах, когда я вернулся в комнату. — Могли бы вместе помыться, но ты закрылся зачем-то. Он постоял, посмотрел, потом подошёл ближе. — Ты боишься меня? Если боишься, скажи сразу. — С чего ты взял? — с независимым лицом я плюхнулся на диван, придерживая полотенце на бёдрах. Но оно было маленьким и раскрылось. Он взглянул лукаво и ушёл в ванную. Я решил пока приготовить постель в спальне. Включил свет, потом убрал покрывало с кровати, простыня под ним выглядела свежей, что неудивительно — он здесь редко ночевал. Он обладал чертами — которые мне очень нравились — чистоплотностью, разборчивостью и аккуратностью. В его квартире всегда было пусто и чисто, никаких лишних вещей, ни картин, ни ваз, ни украшений. И много свободного места. Он сам гладил свою форму, умел шить вручную и хорошо готовить, то есть всё то, что я не очень жаловал. Как он говорил, офицер должен выживать в любых условиях без посторонней помощи. Впрочем, гладить я тоже умел, но не всякую вещь. Брюки отпаривались прекрасно, выглядели, будто из магазина, а вот рубашки не поддавались, и их мне гладила в школу мама. Подумав, я решил сменить постельное бельё, всё равно пока заняться нечем. Где у него лежат вещи, я знал и достал из шкафа комплект из двух простыней и наволочек, одеялом он не пользовался летом. — Да я никого сюда не вожу, чистое всё, — сказал он, войдя в спальню. — Только один раз спал на этом, но постели новое, если тебе так спокойнее, а то ведь изведёшься мыслями о микробах! — засмеялся он. Я взглянул на него, короткий халат, небрежно затянутый поясом, даже не халат, а типа кимоно, едва прикрывавшее член, распахнулось, показав всё, что он и так не особо скрывал. Вдвоём мы застелили простыню, затолкав края между матрасом и деревянной рамой кровати, надели чистые наволочки на подушки. — У тебя волосы ещё мокрые, — он взял полотенце и, накинув мне на голову, принялся тереть. — Да и подстричь пора. — Мама не разрешит, две недели назад подстригали. — Дай твоей маме волю, она бы отрастила тебе волосы и прицепила сюда бантик, — он постучал пальцем мне по макушке. — Вот ещё, а я что, думаешь, согласился бы и ходил с бантиком? — Может, тебе понравилось бы, — засмеялся он. — Только ты ей такую идею не предлагай. — Хочешь, давай, побреем тебя наголо? Красоту ничем не испортишь. — Да я не против, но мама расстроится. — Да, твоя матушка… Но я лучше промолчу, — у него лицо стало насмешливым, так что я мог себе вообразить, что он хотел сказать о моей маме. Мы стояли совсем близко, почти касаясь друг друга. Он бросил полотенце в изножье кровати и провёл тёплыми ладонями по моим плечам. Я чувствовал его эрекцию и, просунув руку между полочек халата, обхватил его член. — А ты быстро учишься, — улыбнулся он. — Учитель такой… замечательный. — Ученик такой… дерзкий, — в тон ответил он и, склонившись, поцеловал. — Пойдём в постель? Я могу и отнести, и уложить, но ты же разорёшься, поэтому давай, своими топай. Я стянул уже разболтавшееся полотенце с бёдер и, обойдя кровать, лёг на бок на одну из подушек. Он подошёл с другой стороны, снимая на ходу халат, и лёг рядом, опираясь на локоть. — У нас нечасто получаются свидания. Позволишь мне сегодня разгуляться как следует? Я насторожился от этой формулировки. — Что ты имеешь в виду? Как сильно разгуляться? — я засмеялся, чтобы скрыть волнение. — Не бойся, там я тебя не трону, — он показал глазами вниз и для большей убедительности похлопал меня по заду. — А, ну тогда можно. Он склонился ко мне и вновь поцеловал. — Мои уроки не прошли даром, — заметил он, когда я ответил. — Я же не на помидорках учился. Он целовал, то засасывая с силой мне губы до боли, то нежно, едва касаясь, чуть облизывая их кончиком языка. Он оказался очень изобретательным в поцелуях, и я понял, почему он попросил позволить ему разгуляться. Я чувствовал его губы везде на своём теле: шее, груди, плечах. Он обжигал короткими поцелуями бока, соски, живот, и вновь возвращался к губам. Мне тоже не терпелось добраться до его тела и ласкать его, но он не позволял мне подняться: — Потом. Дай сейчас мне. Он перевернул меня на живот и принялся покрывать поцелуями спину и плечи. Это оказалось невероятно волнительно и приятно. Член и так уж стоял до боли и трение о простыню усугубляло неутолённое желание. Но он не торопился, спускался ниже, проводя влажным языком по коже, и вдруг поцеловал попу. Мне стало смешно. Тогда он начал покусывать ягодицы, иногда ощутимо больно. — Ай! — вскрикнул я и схватился за укушенное место. Он убрал мне руку и подул на укус. Потом целовал, кусал и тискал жёсткими пальцами. Эта смена и смесь ощущений, и приятных, и болезненных, заводила не на шутку. Я сунул руку под себя и обхватил член. В паху ныло, так хотелось кончить. Пальцами чувствовал мокрую скользкую головку. Но не успел я сделать и пары движений, как он выдернул мою руку и пребольно шлёпнул по заду. — Нетерпеливый мальчишка! — он резко перевернул меня. — Ого, нехило! Надо замедлиться, а то сейчас кончишь. Меня восхитила его выдержка. У него член стоял почти вертикально, покачиваясь и почти касаясь живота, но он упорно не обращал на это внимания и уделял его мне. — Не надо замедляться, — произнёс я сдавленно, мне нужно было ещё чуть-чуть, буквально пару движений, чтобы то, что давило тяжёлым жаром в яйцах и требовало выхода, могло выплеснуться. Я был готов умолять. Руки потянулись вниз. Он перехватил их и прижал к постели, нависая надо мной. Затем склонился и поцеловал в уголок губ, в другой, стараясь не задевать меня телом. Целуясь с ним, я приподнял бёдра, чтобы потереться об него. Тогда он опустился на меня и прижал своей тяжестью, сразу врываясь без нежности языком мне в рот. И тут от осознания того, что его твёрдый член с влажной текущей головкой трётся о мой, я внезапно кончил, и, правда, хватило той самой пары движений, да ещё то, что он волновал меня не на шутку, сыграло свою роль. Он лизал мне язык и лез глубже. Я давился и отстранялся. Между нашими животами было мокро и липко. Он начал двигаться, растирая семя. Мне стало щекотно, хотелось прекратить это. Я засмеялся и попытался выскользнуть из-под него. — Всё, всё, останавливаюсь, — он сполз на бок и лёг, опираясь на руку. Лицо его было напряжено, дыхание прерывалось, он кусал губы. Я понимал, каково это, когда уже близок к финалу и вынужден прерваться и терпеть. Он коснулся пальцами моего члена, что полулежал, склонившись в сторону, и провёл далее по бедру. Это было настолько щекотно и неприятно, что я, приподнявшись, стал убирать его руку. Когда я сам задевал себя после оргазма, было нормально, но прикосновение чужих рук казалось невыносимым. — Только не трогай меня, пожалуйста, — уткнувшись в подушку, я смеялся до слёз. Эта дурацкая истерика смущала, я не понимал, в чём дело, подумал, что переволновался. Я не глядел на него, не решаясь поднять лицо с подушки. Почувствовал его губы на своём плече. Он невесомо целовал мне спину, затылок, потом перевернул. Мы смотрели друг на друга. Его лицо расплывалось. Он вытер мне слёзы костяшками пальцев. Затем взглянул на живот, где если и оставалась сперма, то уже высохла. — Сейчас намочу полотенце, — произнес он, собираясь вставать. — Не надо, останься, — я удержал его за руку. Он посмотрел мне в глаза. — Хорошо, тогда достану салфетки, — он потянулся к ящику тумбочки и вынул упаковку белых бумажных салфеток. Я отпустил его руку. Он разорвал упаковку и положил толстую пачку на край кровати, та рассыпалась от его резких движений. Затем он схватил сверху несколько салфеток, протёр себе живот и швырнул на пол бумажный ком. Я смотрел на его член. Он по-прежнему стоял, не уступая ни градуса. — Как ты терпишь? — спросил его. — У меня есть варианты? — он склонился ко мне и поцеловал. — Ну что, уже можно трогать? Я пожал плечами. — Если будет неприятно, скажешь, — он сполз ниже, развёл мне ноги в стороны и улёгся между ними, после чего, не давая мне ответить, обхватил ртом член. Он сразу взял глубоко в горло и жар его рта передался мне. Он водил языком по твердеющему стволу и касался головки. Это было слишком сильно, чтобы долго выносить эти ощущения. Каждое прикосновение чувствовалось электрическим микроразрядом, пронзающим меня насквозь. Я приподнялся, опираясь на локти, и смотрел на него. Он то будто заглатывал член, то медленно отпускал, выталкивая языком. И делал это столь самозабвенно, словно выполнял самое важное дело. Он лизал и посасывал головку, сжимая её покрасневшими губами, которые потом скользили по стволу, и это буквально сводило с ума, настолько сексуально он выглядел. А ещё мысль, что взрослый опытный парень отсасывает мне, школьнику, приводила в исступление. Я подумал, что это мой первый минет, и упал на подушку, чувствуя дёргающее движение внутри члена. И настолько одурел от всего происходящего, что даже не понял, куда кончил, ему в рот или нет. Оказалось, всё же нет, он вытирал салфеткой руку, когда, немного придя в себя, я приподнял голову и взглянул. — Вот это я улетел! — признался ему. — Понравилось? — он взял свой член, водя большим пальцем по отверстию головки. — Очень! Как будто со всех сторон тебя колет иголочками и это очень-очень приятно, — я пытался объяснить свои ощущения, — нет, не совсем то. Как будто раз — и быстро накрывает волной, нет, не так. Он продолжал надрачивать свой член, и меня осенило. — Давай я? — предложил ему. Он посмотрел с сомнением. — В рот хочешь взять? — Да, — ответил уверенно, но на самом деле не знал, получится ли. Я мог засунуть в горло пальцы и рвотного рефлекса не возникало. Сказалась привычка трогать корень языка скребком. Когда мне было десять лет, дед дал мне привезённую из Индии специальную медную пластинку и объяснил, что по утрам во время гигиенических процедур нужно чистить не только зубы, но и язык. И я привык к этому так, что когда однажды возникла необходимость, не мог вызвать рвоту. Мы с ним были на даче вдвоём, он учил меня пить водку. Мы сидели во дворе в беседке. Он обхватил рукой за шею и заливал мне в рот водку из бутылки. Она мерзко пахла, но я всё же сумел выхлебать примерно треть. Он сказал, что хватит. В голову ударило моментально. Я встал, сделал несколько шагов и тут же повалился на траву. Снова пытался встать, но мир перед глазами кружился и шатался. Тогда я пополз по направлению к дому, но он схватил за шиворот и вздёрнул на ноги. — Посмотри на меня, — сказал он, взяв за подбородок. Я пытался сфокусироваться на его лице, но оно уплывало в разные стороны. Тогда он потащил меня в дом, в ванную и толкнул на колени перед унитазом. Я не понял, что он хочет, и сел на пол. Он опять взял меня за шиворот и сунул пальцы мне в рот. Я закашлялся, давясь ими. — Надо, чтобы тебя стошнило, — объяснил он, но я пытался убрать его руку. — Засунь пальцы в горло и нажми на язык! — скомандовал он. Я повиновался, но ничего не выходило. — Смотри, — он склонился ко мне и показал два пальца, пошевелив верхними фалангами, — вот так согни их и дави на корень языка, будто хочешь выдавить его изо рта. Не сразу, но получилось, и выпитая водка хлынула в унитаз. Потом он заставил выхлебать два стакана воды и повторить процедуру. — Когда чувствуешь, что отравился алкоголем, сразу вызывай рвоту, — предупредил он, когда я немного протрезвел. С тех пор я знал, что могу без последствий совать глубоко в рот предметы и меня не будет тошнить. Правда, чужой язык, влажный и скользкий, не вызывал особого энтузиазма, но член сухой и плотный, и я был уверен, что смогу повторить его трюк с глубокой глоткой. Он, видимо, сомневался и продолжал сидеть. Я повернулся к нему и обхватил его член рукой. — Не хочешь лечь? Он откинулся назад на подушку, потом подложил под голову ещё мою подушку, чтобы быть выше. Меня смущало, что он смотрит, всё-таки я в первый раз собирался взять в рот член и волновался, что ничего не получится и я не смогу доставить ему удовольствие. Сначала осторожно лизнул и ощутил чуть солоноватый вкус — головка была влажной от смазки и упругой, как резиновая. Неожиданно вспомнил Юлю и то, как боялся её зубов. Надо быть осторожнее и не задеть его. Я открыл рот и стал нанизываться на очень твёрдый ствол, при этом ощущал пальцами его плотность и шов снизу. Взглянул на него и встретил его напряжённый взгляд. Медленно продолжал совать член дальше. Почувствовал, как он коснулся горла, и невольно сглотнул. Замер, привыкая. Ощущение постороннего предмета мешало, но было пока терпимо. Он тоже замер и не сводил с меня глаз, смущая этим. Мне хотелось провести языком по члену, но было сложно это сделать, когда он глубоко во рту, потому что при малейшем движении языка член уходил ещё глубже и становилось совсем некомфортно. Поэтому я вынул его, полизал ствол снизу и головку и начал сосать. Он придерживал член у основания. Я водил губами по стволу, то вынимая его изо рта, то засовывая глубоко. Это оказалось нелегко, у меня устала челюсть всё время держать рот открытым, боясь задеть зубами. Он учащённо дышал, и я опасался, что он кончит мне прямо в горло, а я начну захлёбываться спермой. Но в один момент он толкнул меня в плечо, чтобы я выпустил член изо рта, провел несколько раз головкой мне по губам и неожиданно излился, я даже не успел отодвинуться и почувствовал вкус его семени. Хвататься за салфетку было неудобно и я поднялся и сел как ни в чём не бывало. — Так сексуально выглядишь, — он обвёл мне пальцем губы и растёр вокруг рта стекающую с подбородка сперму. После чего потянул к себе, поцеловал в губы и, взяв салфетку, начал стирать сперму с моего лица. — Спасибо! — он ещё раз поцеловал. — Ну как тебе? — Не очень, — честно признался я, — рот устал. Он рассмеялся. — От тебя и не требуется. Главное, предоставь мне своё тело в полное распоряжение. — Хе, зачем это? — я старался скрыть смущение. — Буду изучать анатомию и физиологию, — он заулыбался лукаво, — прямо сейчас начну. Хотя нет, ты, наверное, проголодался, пойдём поедим? За окнами были сумерки. Он надел домашние шорты. — Твои брюки в комнате, я принёс их из ванной. Или надевай шорты, — он кинул мне свёрток, порывшись в шкафу. Его шорты оказались великоваты. — Ничего, не упадут, — усмехнулся он, — а если упадут внезапно, я буду только рад. Мы пошли в кухню. Он заглянул в холодильник. — Последний раз обедал дома около двух недель назад. Не помню, что тут осталось из продуктов. Ты сильно хочешь есть? Потерпишь, пока приготовлю что-нибудь? Я знал, что он вкусно готовит, и решил подождать, чем утолить голод на скорую руку. — Вот только в морозильнике почти пусто. А, нет, есть стейк, — он доставал упаковки, — есть рыба. Но мясо размораживаться будет долго. Давай пожарим быстро рыбу? — он закинул стейк обратно и закрыл дверцу. Рыба оказалась заморожена порционными кусками, уложенными в полиэтилен ровными рядами. — Видишь, как хорошо, когда вовремя всё сделаешь, — он был очень доволен. — Вот не поленился, когда купил эту рыбу, нарезал, помыл и заморозил. Зато сейчас можно сразу жарить. — Да я лучше женюсь, чтобы жена за меня делала такие вещи. — Не поверишь, но немало парней потому и женятся, чтобы им кто-то готовил и убирал за них. Так что, ты не оригинален в этом желании, — он насыпал муку в тарелку и добавил в неё пряности из баночек с травами. — А ты не хочешь? — я следил за его руками и поглядывал на него. Он ответил не сразу, словно раздумывал, что сказать. — Я бы на тебе женился, будь ты в другом теле, — он улыбнулся в своей фирменной манере дерзко-загадочно и посмотрел на меня. — Хо-хо, а то, что мы родственники, ничего?! — я чуть со стула не свалился от удивления. — Меня бы это не остановило, — он продолжил обваливать куски рыбы в муке. — Ты пока не понимаешь, — он вновь стал серьёзным и, увидев, что я жду, отставил тарелку в сторону и сел за стол. — Очень важно, что человек твой. Среди чужих ты можешь не найти своего. Но и среди кровных родственников тоже не всегда находится нужный. Мне повезло. Мой брат именно тот. — Это какая-то идеология, которую я не знаю? — как и всякий раз, когда узнавал новое, я боялся упустить хоть слово. — Это моя личная идеология, — ответил он и продолжил свою предыдущую мысль: — Но он женат. Впрочем, это оказалось к лучшему. Зато появился ты. И ты мне очень дорог. — Значит, мы должны быть вместе? — я спросил это с некоторым волнением, такой фанатизм пугал мою разумную часть натуры и в то же время радовал меня влюблённого. — Я должен ответить: «Только, если ты этого хочешь», но я отвечу: «Да». Да, мы должны быть вместе. С одной стороны жаль, что ты не девушка, так было бы проще в социальном смысле, мы бы поженились и всё. Но то, что ты парень, это моё личное безумие, мечта в десяточку, за одним исключением — мы не можем открыто встречаться и, если откровенно, у нас нет совместного будущего, сам понимаешь. К тому же родственники, а это совсем непростительно. Но мы всё равно будем вместе. Я раздумывал над его словами. — Почему ты говоришь «мечта в десятку»? Он опять встал и поставил сковороду на плиту. — Ты мальчик. Это раз. Ты родственник. Это два. Ты мне нравишься. Это три. Из этого вытекает четвёртый пункт: ты никуда от меня не денешься. — Это почему ещё? — его слова задели моё самолюбие. — Ну смотри сам: будь мы чужими, могли бы разбежаться. А так, даже если повздорим, всё равно остаёмся родными. Думаешь, почему я не торопился с тобой? Я ведь даже хотел дождаться твоего восемнадцатилетия. Потому что знал, что ты никуда не денешься. — А если, например, умру? — Нет. Твоя бабуля, когда ты родился, сказала, что проживёшь долгую жизнь. Я это от мамы слышал. А бабуля твоя вроде как не ошибается? — усмехнулся он. Речь шла о моей бабушке со стороны мамы. Она слыла сильной колдуньей и зря не говорила. — Это что же, ты хочешь сказать, что я обречён быть только с тобой? — Ох, ты, молокосос! — удивился он. — А ты хочешь со сколькими быть? Не рано ли? Тебе уже меня и Юли мало? — Вот только не надо про Юлю! — Не бойся, я не буду тебя сильно гнобить. Даже разрешу жениться, — он улыбался, отвернувшись к плите. Я понял, что он специально так говорит, чтобы позлить меня, и не повёлся. — И не собирался у тебя спрашивать разрешения. — А ты спроси. И женись только на той, которую я одобрю. У меня хороший вкус на девушек. — Это потому ты мальчиками интересуешься? — Почему мальчиками? Мальчиком. Вполне конкретным и в единственном экземпляре. — И давно ты этим конкретным и в единственном экземпляре заинтересовался? Уж не с его ли младенчества? — Не, не, не! — он повернулся с серьёзным лицом. — Таких извращений мне не приписывай. Я только года три назад заметил этого мальчика, а до того не обращал внимания. А в детстве он таким вредным был, — он заулыбался, — что хотелось его отлупить. Только из-за его матушки не бил, она бы визг подняла. — Вот почему ты мою маму недолюбливаешь! Она не позволяла меня бить. — Да долюбливаю я её! Долюбливаю! Понял? — он достал тарелки и положил рыбу. — Ешь, пора в постельку. А то я уже соскучился, — он сел за стол и посмотрел игриво. Когда мы вернулись в постель, он отсосал мне, потом мы вместе подрочили. Я устал и был очень доволен тем, что между нами происходило. И заснул счастливым. Ночью сквозь дрёму чувствовал, как он трётся сзади членом, обхватив меня обеими руками, но реагировать уже сил не было, и я продолжал спать под мерное движение. Но чуть позднее он опять разбудил, взяв в рот. — Извини, он лежал маленький, как конфета, и мягкий, я не удержался, — сообщил он. Потом мы целовались, обнявшись, и вскоре я опять заснул. Пробуждение стало очень болезненным и шокирующим. Я влетел в стену, сильно ударившись плечом и рёбрами, и упал на пол. С ужасом увидел отца. Он стоял около кровати, откуда выкинул меня. — Одевайся и жди в машине, — он шагнул ко мне, схватил за шею, и я улетел в коридор, не успев прийти в себя. Дверь в спальню захлопнулась. Я лежал абсолютно голый у самого коврика с обувью и умирал от страха. Хотелось сию минуту убежать как можно дальше, но от волнения не мог вспомнить, где оставил одежду. Будь на мне хотя бы трусы, я бы так и ушёл, не одеваясь. В спальне отец говорил на повышенных тонах, потом послышался глухой удар об дверь. Я быстро поднялся, заглянул в ванную, потом в комнату, вещи оказались сложены на спинке дивана. В ушах был мерный гул крови. Трясущимися руками натянул брюки, кое-как застегнул их, потом побежал к выходу, надевая на ходу футболку, сунул босые ноги в кроссовки и поскорее вышел, ожидая грозного окрика в спину.