Любовник крови

Я не помнил, как спустился вниз. Кажется, по лестнице. Сердце колотилось где-то в горле, вызывая тошноту, в ушах шумело. Я пропал. Эта мысль билась в мозге, как заезженный припев, как деталь ударного механизма. Вышел на улицу. Автомобиль отца стоял тут же, припаркованный у тротуарного бордюра. У меня даже мысли не возникло ослушаться и уйти. Никогда не посмел бы так поступить. Вопреки ожиданию, машина оказалась не заперта. Я сел, закрыл дверь, на автомате пристегнулся. Пальцы сводило, будто судорогой. Изо всех сил вцепился в край сиденья, чтобы руки не дрожали, и ждал с обречённостью жертвы возвращения отца. Сколько прошло времени не мог понять, минута ли, пять, десять, но вот он появился в дверях подъезда. Я не шевелился, заметил его боковым зрением. Он обошёл машину и сел. В ушах тяжёлым молотом забухала кровь. Хлопок двери показался выстрелом. Я боялся дышать и замер, стараясь не шелохнуться. Он включил зажигание и выехал со двора, сдав назад для разворота. Я ежесекундно ожидал удара и был уверен, что он меня размажет. Если бы он прежде когда-либо бил меня, то было бы легче, зная, чего ожидать. Он молчал. Меня мутило от страха. Я чувствовал его напряжение. Скосив глаза, видел, как стиснуты пальцы на руле до побелевших костяшек. Мне не хватало воздуха, я задыхался и боялся вдохнуть полной грудью. Руки онемели от неподвижности. Хотя зрение было ясным, ничего не замечал по пути, ни домов, ни встречных и попутных автомобилей, ни людей на переходах, и не осознавал, где мы и куда движемся. И очень боялся, что меня стошнит или я упаду в обморок и окончательно опозорюсь в глазах отца. — Иди домой, — услышал вдруг. Оказалось, мы приехали. Увидел наш подъезд. Вся дорога заняла не более десяти минут, но тело стало деревянным. Я с трудом вышел из машины, едва передвигая ноги. Отец молчал. Его взгляд обжигал мне спину. Подниматься по лестнице сил не было и я направился к лифту. Дома сразу бросился в свою комнату, проигнорировав обомлевшую маму. Она пошла следом, видимо, моя физиономия внушила ей большую тревогу. Я упал на кровать и отвернулся. Не хотелось никого ни видеть, ни слышать. Мама шёпотом спросила, что случилось. — Мама, оставь меня, пожалуйста. — простонал я. Её присутствие казалось невыносимым. Хотелось тьмы и тишины. Полнейшей. Чтобы ни звука, ни света, ни цвета, никаких раздражителей не существовало. — Но что… — начала было она. — Мама, пожалуйста! Она тихо вышла. Мне хотелось впасть в забытье и ничего не слышать, не видеть, не чувствовать. Но мысль, что в комнату снова могут войти, причиняла почти боль. С трудом сполз с кровати, поплёлся к двери и запер её, после чего рухнул обратно и накрыл голову подушкой. От брата и мамы теперь защищён, а отцу замок не станет преградой. Отчего-то я был совершенно уверен, что он обязательно придёт и тогда я умру. Казалось, что уже умираю. Но вожделенного покоя и расслабления не наступало. Тело было сведено судорогой и страшно напряжено, правда, боли при этом не чувствовал. Под подушкой не хватало воздуха. Я вдруг сделался болен. Но это не пугало. Знал за собой умение внушить своему телу нужное состояние. Это зависело от испытываемых эмоций. Но сейчас безумно хотелось покоя в беззвучном мире. Я откинул подушку и встал. Достал из шкафа наушники. Они обладали особенностью создавать объёмную тишину. Пользовался ими редко, играл в них заученные мелодии, чтобы не слышать музыку и тренировать механический навык пальцев. Я понял, что могу жить до вечера. И решил идти за тишиной в воду. Взял наушники, по дороге в ванную сообщил маме, что со мной всё в порядке, чтобы она не беспокоилась и не беспокоила меня. Набрал ванну тёплой воды, выключил освещение и закрылся. Разделся и в полной тьме шагнул в обволакивающее тепло. Наушники создавали столь желанную тишину, не было слышно никаких фоновых звуков, шорохов, которые бывают даже в пустой квартире. Потом набрал побольше воздуха в лёгкие, зажал нос пальцами и лёг на дно. Под водой было так уютно и тихо, что было жаль, что люди не могут дышать, как рыбы. Открывал глаза, вокруг было темно, равно как и с закрытыми глазами. Хотелось спать, но воздуха уже не хватало. Наступил вечер. Отец вернулся домой. И меч снова навис над моей головой. Я быстро сел на кровать, потом вскочил, вспомнив, что отец не разрешает сидеть и лежать на кровати, кроме, как ночью. Пересел на маленький диван и стал ждать, умирая много раз. Но он не пришёл ко мне. Эту ночь я пережил. Наутро встретил его за завтраком. Подошёл к столу, едва передвигая ноги, и пытался понять, знает ли мама о произошедшем. Её эмоции я легко считывал. Она была вполне спокойна и это значило, что ей ничего не известно. Впрочем, этого следовало ожидать, отец оберегал её от переживаний. Мне он сообщил, что с нового учебного года у меня будет жёсткий график, только школа, много дополнительных занятий и никаких праздных прогулок. После его ухода мама принялась выпытывать: — За что папа рассердился на тебя? — А что он тебе сказал? — спросил я, чтобы сориентироваться и не сказать лишнего. — Что ты плохо себя вёл. — Так и есть. Плохо вёл себя. Постараюсь исправиться, — я говорил беспечно, чтобы усыпить мамину бдительность. Дни шли, но отец так и не наказал меня. Первое время я боялся и ждал расправы, но потом решил, будь что будет, и так происходящее-непроизошедшее измучило. Только впоследствии понял, что это и было наказанием. Страх, неопределённость, чувство подвешенности в воздухе, тщетное ожидание неизбежного, перманентное состояние беглеца, за которым погоня. Когда это понял, то успокоился. Но с первого дня, не пропуская ни часа, думал о нём. Что с ним стало? Что с ним сделал отец? Как он сейчас? Наверное, злится на меня, ведь это я виноват в случившемся. Как я мог быть таким беспечным? Как мы могли быть такими беспечными, что легли в постель, не закрывшись на все замки и задвижки? Естественно, что у отца были ключи от его квартиры, но если бы мы заперли дверь изнутри на задвижку, то отец не мог бы войти и застать нас врасплох. И всё же я виноват. Если бы дал понять, что его знаки внимания, домогательства неприятны, то он не посмел бы продолжать их. Но как быть с тем, что его знаки внимания были безумно приятны и я жаждал их? Но не подумал, что в случае, если наши отношения станут очевидны кому-либо, сильнее наказан из нас двоих будет он. Мне невыносимо хотелось увидеть его, но я не смел. Однажды, решившись, поехал вечером к нему и долго сидел на качелях неподалёку от подъезда. Потом поднялся, причём по лестнице, чтобы оттянуть момент встречи, позвонил в дверь, ждал, но он скорее всего был на службе. Я решил с утра встретиться с Васей, своим другом. Он звонил несколько раз на прошедшей неделе, но мне не хотелось никого видеть. Сейчас первичная острота переживаний сгладилась и я понял, что соскучился по нему. В школьное время мы виделись каждый день и часто общались. На каникулах получалось по-разному. Позвонил ему, трубку взяла его мама и сообщила, что отправила Васю в магазин. До их дома можно было доехать на автобусе одну остановку или дойти пешком за восемь-десять минут. Я решил медленно идти ему навстречу, рассудив, что пока он сделает покупки и вернётся, я как раз доберусь, и мы не разминёмся. Так и получилось. Только я повис на перекладине вниз головой, как Вася показался из-за угла дома. Он шёл вверх ногами, нёс пакет с продуктами, и было удивительно наблюдать, как преодолевается гравитация. — Ну что, пойдём ко мне? — сказал он, подойдя ближе и поставив ношу на траву. — Лучше занеси пакет и выходи, — ответил я. Вася тоже залез на перекладину, повисел, потом спрыгнул и пошёл домой. Мне совсем не хотелось видеться с его мамой. Она представляла из себя необычную персону. Громкая, шумная, эмоциональная, со звонким голосом и активной жестикуляцией, эта женщина являлась полной противоположностью отца Васи — спокойного, уравновешенного, флегматичного человека. Даже внешне они отличались. Она кубанская казачка, яркая, эффектная, черноволосая, синеглазая. Он русский с польскими корнями, блёклый бледный русый блондин. Сослуживец моего отца, он, когда бывал у нас, неизменно молчал за столом, серьёзный и сухой, отделываясь изредка скупыми фразами, хотя другие офицеры смеялись, шутили, разговаривали. Зато она, едва ей что-то не нравилось, могла встать, уперев полные круглые руки в крутые бёдра, и кричать. Её большая грудь колыхалась при этом. Толстая коса, если она не закручивала волосы в большую шишку, болталась, она то и дело перекидывала её на спину. Как-то раз, зайдя за Васей рано утром, я увидел, как она расчёсывает свои волосы, сидя перед зеркалом в коридоре. Длинные, густые, вьющиеся, они свисали сплошным пологом до земли. Когда она встала, волосы достигли середины голени, накрыв её, как шалью. Бывая у них, я несколько раз становился свидетелем её гнева. Однажды, когда мы с Васей сидели у него, он попросил подстричь ему волосы, пока мама ушла в магазин. Меня эта просьба озадачила. У Васи были кудри. Цветом волос он родился в отца, и мать очень любила его кудряшки, как у сказочных героев вроде Леля и Ивана-царевича. Самого же Васю они бесили. Если в младших классах ещё было нормально ходить с кудрями, то потом его начали дразнить. Характером Вася был в маму — отчаянным, дрался и бил обидчиков нещадно, из-за чего его родителей нередко вызывали в школу. И я знал, что волосы — это святое для его мамы. Подстригать его могла только она. — Надоело. Сколько можно? В армию пойду, всё равно ведь подстригусь, — сказал он. — Имей в виду, нам несдобровать, когда твоя мама увидит. — Ничего, я переживу, а тебя прикрою, успеешь убежать. Мне стало смешно при мысли, что я буду убегать от Васиной мамы. — И не собираюсь спасать свою задницу бегством, — мы посмеялись и принялись за смелый эпический процесс. Вася сел на стул, накрывшись наволочкой. Я вооружился тупыми ножницами, для уроков труда, вероятно, потому что они были измазаны пластилином. Я ненавидел пластилин и попытался очистить его с лезвий. Никогда не приходилось стричь кудрявых, да и некудрявых тоже. Васины волосы оказались интересными. Они собирались в тонкие пряди и закручивались в кольца. А значит, существовал единственный вариант — состригать их отдельно. Я так и поступил, брал каждое колечко, срезал его примерно в двух сантиметрах от корней и бросал на пол, куда мы забыли постелить газету. Когда работа была завершена, Васина голова напоминала раскрывшуюся сосновую шишку, потому что остатки прядей торчали лепестками. Пол был красиво усыпан русыми колечками. — Смотри, как красиво, — заметил Васе. Он снял наволочку с плеч, она и не понадобилась. — Картина, — ответил он. — Жаль, фотоаппарат в комнате родителей, я бы заснял. Но надо убрать, сейчас мама придёт и сделает мне больно за волосы, — он захихикал, но было заметно, что нервничает. С такой мамой и я бы нервничал. Вечно скрываться всё равно не получится и мы вышли в коридор, услышав, что она вернулась. Я не собирался оставлять Васю одного на материнский произвол, и мы стали ждать, когда она заметит новую стрижку. — Мальчики, гулять? — она разулась и направилась в сторону кухни, кинув на нас мимолётный взгляд. Мы стояли и боялись. Она отвернулась, сделала шаг, потом остановилась и оглянулась. — Всё, сейчас начнётся, — прошептал Вася, — беги. Её глаза расширились, рот округлился и сирена включилась. У них на ручке двери комнаты висело белое махровое полотенце с узкими розовыми полосками по краям, выстриженное квадратиками в шахматном порядке. Зачем висело, непонятно. Я привык к стерильному порядку дома, потому здесь бросался в глаза некоторый беспорядок, на спинках кресел могли лежать вещи, на столе, стульях. Васина мама, видимо, убиралась по настроению. Мы побежали в комнату. Она погналась за нами, схватила по пути полотенце и принялась хлестать, куда придётся. У них в комнате диван стоял на расстоянии от стены и мы спрятались в эту импровизированную пещеру. Она залезла на диван, перегнулась через спинку и продолжила бить нас, громко ругаясь при этом. Было довольно болезненно. Попадало по спине, плечам, голове, рукам. Меня никогда не били родители и я испытывал странные чувства удивления и негодования, что чужая женщина, пусть и мама моего друга, бьёт меня за здорово живёшь. Она выдохлась, плюхнулась на сиденье и охала. Мы прислушивались, боясь шуршать и шевелиться. — Вылезайте, паразиты! — крикнула она спустя несколько минут. — Вылезайте, говорю! Но Вася прошептал мне, что рано ещё, и мы продолжали скрываться. — Говорю же, не буду бить! — снова закричала она и подождала, потом встала, решительно отодвинула диван и показала рукой на выход. — Точно не будешь бить? — Вася осторожничал. Я заметил, как у неё вновь стали раздуваться ноздри и поджались губы, когда она увидела Васину голову. — Ладно, не буду, — с неохотой ответила она, видимо, опять разозлившись при виде его причёски. Мы, испуганно оглядываясь на неё, вылезли и отбежали на безопасное расстояние. — Ох, вы, паразиты! — она упёрла руки в бока. — Уйдите с глаз моих долой! А то я сейчас ремень возьму! Вечером отец тебе голову оторвёт! — это она Васе. Мы не заставили просить дважды и быстро выбежали из квартиры. — Ух, легко отделались! — Вася расправил задники кроссовок на лестнице, он так торопился выскочить за дверь, что успел только, не глядя, сунуть ноги в обувь. — Теперь тебя отец накажет? — спросил я. — Не-е, — отмахнулся Вася, — он как раз мне ничего не сделает, это она просто пугает. Как мне было известно, Васин отец никогда не ругался с его матерью, а молча и тихо делал по-своему. Так оказалось и в этот раз. Когда на следующий день мы встретились с Васей на перемене, он сверкал бритой головой и счастливой улыбкой от уха до уха. — Представь, мама вечером жалуется ему за ужином, что мы такие-сякие подстригли мои красивые кудри, — он передразнил плаксивым голосом свою мать, — а она так расстроилась из-за этого. Он выслушал, встал из-за стола, принёс машинку и у неё на глазах состриг всё налысо! — он погладил двумя руками голову. — Свобода! — Обоим попало? — У-у, ещё как! Она орала, как сирена! — он засмеялся. — Но поздно, кудри-то тю-тю! Хоть бы обратно не выросли. — Бесполезно. Вырастут. Снова придётся стричь. Знал, что структура волос неизменна, чаще всего. Убедился на своём опыте. У нас в классе был мальчик, мелкий и задиристый. Его били все, даже младше классом ребята. Но он, как герой Зощенко, вставал и снова лез на всех без разбора. Меня он в шестом классе повадился дразнить девчонкой. И я избил его, не сдержавшись, очень сильно. Разбил ему в кровь лицо, вывихнул руку. Вызвали в школу отца. Потом мы ехали домой и он сказал то, что впоследствии оказало на меня большое влияние: — Избивать тех, кто слабее, недостойно мужчины. — Но он сам обзывался, — я пытался оправдаться. — Это всего лишь слова. Ты готов убить за слово? Значит, я воспитываю будущего убийцу? Мне было стыдно перед ним. Более всего мне всегда было стыдно перед ним за свои проступки. Мальчик этот отсутствовал несколько дней, потом вернулся с синяками и пластырями и принялся вновь задирать всех. Я его больше не трогал. Теперь он мог не бояться и совсем распоясался. Мои школьные друзья знали о произошедшем и били его. Учителя тоже знали и смотрели на ситуацию сквозь пальцы. Он и их доставал на уроках, учился хуже всех, шумел, крутился, бросался бумажками. У него не было отца, только мать. И события тех дней показали то, что взрослые могли бы назвать социальным расслоением. Пусть я никому не признавался, но в глубине души ожидал от учителей большей лояльности к этому мальчику. Но этого не происходило. Они скорее приняли негласно мою сторону. И этот диссонанс мучил меня, вызывая разочарование из-за несправедливости. Я не испытывал вины за то, что избил его, но испытывал чувство вины за то, что ему не сочувствуют. Было слишком очевидно, что люди оценивают других по внешним категориям. Я хорошо учился и был спортивной звездой школы, он был двоечником, и симпатии окружающих адресовались мне, хотя физически пострадал он. «Но ведь душа у всех одинаково болит и ему, наверное, больно от этого равнодушия», — думал я наивно. А тут ещё тренер, который и без того придерживался восточной философии, и говорил обычно что-то вроде: «Умеющий убивать — должен быть смиренным», принялся на каждом занятии внушать нам пацифистские принципы. Я очень подозревал, что отец, который знал его лично, поговорил с ним и рассказал о произошедшем эпизоде. Проблема с обзывательствами этого мальчика заключалась в том, что он называл меня девчонкой и утверждал, что только у них ресницы загибаются вверх. Не верить ему оснований не было, его мать служила в театре гримёром, и он знал толк в подобных вещах, даже на Новый год наши девочки готовили с ним номер, где он был в женском платье и с накрашенным лицом. Иногда по утрам перед уроком он нагло спрашивал у меня, накрасила ли девчонка ресницы. Это вызывало досаду, и я не нашёл ничего лучше, как подстричь предмет раздора. Ну, в шестом классе ума не так много. Попросил Васю, объяснил, чтобы он постриг так, дабы мама, которая ценила мою внешность, не заметила ничего подозрительного. После школы мы пошли ко мне, закрылись в комнате, я принёс мамины маникюрные ножнички. Вася справился наилучшим образом. Он аккуратно состриг верхушки ресниц, они потеряли свой дурацкий изгиб и в то же время стали выглядеть естественно. Я был страшно доволен и перестал обращать внимание на подколки того одноклассника. Тогда ещё не знал, что ресницы имеют обыкновение вырастать обратно, точнее, выпадать и заменяться новыми по прежнему шаблону. Но когда это произошло, уже перерос детские переживания по их поводу. — Да, Вася, кудри отрастут снова, но теперь стричь будем у меня в комнате. Не хочу больше получать полотенцем. Как правило, прецедент даёт зелёный свет последующим эпизодам и ослабляет санкции за них. Так произошло и с Васиными стрижками. Его мама смирилась, поняла, что сын вырос и не получится сделать из него кудрявую принцесску. Пока я висел, Вася сбегал домой, отнёс продукты. Мы погуляли, сходили до метро, посидели на качелях и расстались примерно посередине пути между нашими домами, как делали с детства. Было тоскливо и неопределённость опять наваливалась. Вечером я побывал у его дома, ждал около часа на детской площадке, но он так и не приехал. Ещё мне очень хотелось к бабушке и деду на дачу. Соскучился по ним и надеялся увидеть его. Надеялся и страшился. И всё же поехал на следующий день, вспомнив Достоевского: «Человек я или тварь дрожащая». Они были по-прежнему спокойны и приветливы. Никакой тревоги в них не заметил. Бабушка, обрадовавшись, принялась печь пирожки. Она вкусно и изобретательно готовила. И я тоже порадовался, что приехал. Здесь спокойно, тихо, уединённо и безопасно. Во всяком случае, отец не стал бы меня наказывать при них, если бы надумал. А ещё это был в какой-то степени его дом, он бывал тут, и мысль эта вызывала особые эмоции ввиду его недоступности в данный момент. Когда дорогого человека нет рядом, нам остаются воспоминания. И они тем ценнее, чем невосполнимее потеря. К счастью, он жив и, надеюсь, невредим. Я изнывал от неопределённости, тоски и безделья. Не хотелось ничем заниматься, только увидеть его. Когда вышел на веранду, увидел соседку по даче Оксану. Её отец был коллегой деда. Бабушка с дедом находились с этой семьей в хороших дружеских отношениях, поэтому домовладения разделял невысокий символический забор из реек, вдоль которого сейчас прохаживалась Оксана. Она высматривала его. Меня она считала молокососом и терпеть не могла, потому что я не упускал случая поприставать к ней на реке, где собирались все дачные ребята и приходили поселковые. Она входила в воду, как Венера на картине Боттичелли, и оказывалась окружена, хочется сказать, нимфами, нет, малявками разного возраста. Эти мелкие и не очень девчонки смотрели на неё, как на богиню, потому что Оксана выделялась красотой, фигурой и была старше их всех. Из-за их гомона и плеска она не замечала, как я подкрадывался к ней под водой, развязывал верёвочки её оранжевого купальника и утаскивал его. Маленькая тряпочка скользила в фарватере, как тощий оранжевый кальмар с нитевидными тентаклями. Оксана возмущалась и кричала, её вассалки плыли за мной, пытаясь отобрать купальник. Кто-нибудь из ребят перехватывал эстафету, обматывал мокрую тряпочку вокруг головы и убегал от девочек по берегу. Оксана, как королева, сидела и ждала, прикрываясь рукой. В это время можно было незаметно подойти к ней и потыкать сбоку палочкой в её пышную грудь. Оксана вскакивала и гналась, но не была маневренной из-за руки, прижатой к телу, и не могла догнать. Правда, это всё происходило в прежние годы, когда я был помладше. Сейчас таких глупостей уже не делал. Когда рассказал ему, как мы пристаём к Оксане, он удивился и ответил: — Ты, оказывается, у меня совсем дурачок. Как можно тыкать в девушку палочкой? — Ну, если руками нельзя? — А тебе хочется руками, да? — он засмеялся. — Что такого? Интересно ведь. Я сделал вид, что пялюсь на неё в бинокль. Она с негодованием отвернулась. Когда он приезжал на дачу, она то и дело находила повод обратиться к нему. Однажды, когда мы с ним сидели во дворе, крикнула через забор: — Не могли бы вы помочь мне? Её вопрос был адресован персонально ему. Когда он спросил, что случилось, она, скромно улыбаясь, объяснила, что слетела велосипедная цепь. Вот я был уверен, что она сама её сорвала, уж слишком часто впоследствии возникала проблема с цепью. Она прикатила велосипед, одетая в красный сарафан в белый горошек и с большим вырезом впереди, который нещадно был стянут ещё ниже. Пока он надевал цепь, я пялился на неё и думал, что если бы у меня была под рукой лягушка, можно было закинуть в вырез её сарафана. — Видел? Она для тебя сиськи развесила, — сказал ему, когда Оксана ушла. — Заметил, — он улыбнулся и забыл о ней тут же. Впрочем, ничего удивительного, он считал её малолеткой и не обращал внимания. Она в свою очередь меня считала малолеткой и тоже не обращала внимания, а мы с ребятами обсуждали её пышные формы. Кажется, ей было восемнадцать. Никто точно не знал этого. Она каждое лето исправно охотилась за его вниманием, но пока безуспешно. Теперь я примерно понимал, что она чувствует, когда вот так ждёт у забора.