Любовник крови

Васе родители иногда разрешали приехать ко мне на дачу. Он знал, как добраться на электричке до посёлка и мог самостоятельно найти дом от станции. Поэтому я позвонил ему. Трубку взяла его мама и на мой вопрос, отпустит ли она Васю на дачу, ответила, что он ей нужен помогать на своей даче с прополкой грядок. Было досадно, что не удалось поговорить с ним. Ко мне его мама относилась с предубеждением, видимо, не могла простить стрижку его кудрей. Гулять не хотелось. Залёг с книгой. В присутствии бабушки внимательно слушал, не упомянёт ли она о нём, чтобы успеть морально подготовиться, ничем не выдать свой интерес. Но она упорно говорила о чём угодно, только не о нём. В другое время не обратил бы на это внимание, но теперь подобная избирательность, случайная, конечно, казалась намеренной. Она словно бы избегала этой темы. Хотя, уверен, это было не так. Если прежде я опасался этого разговора, то сейчас хотел и старался незаметно привлечь её внимание к нему. Пошёл в его комнату. На ровно застеленной без единой складки кровати лежала поверх подушки аккуратно сложенная домашняя футболка. Квадрат на квадрате. Он всегда так складывал вещи, без морщинок, рукава внутрь, как на витрине магазина. Я взял футболку, подумал, что всё равно меня никто здесь не видит, прижал её к лицу. Она пахла им, будто была снята только что. Мне очень нравился его запах. Моментально увидел его голый торс в тот день, когда мы были у него последний раз. Шею, подбородок, губы. К вечеру он уже был немного колюч, когда мы целовались, чувствовал его щетину, как наждак. Упал на кровать, прижимая футболку к лицу обеими руками. Лежал, пытаясь воспроизвести в памяти все его малейшие черты. Потом подумал, что может войти бабушка, не найдя меня больше нигде. И возникнет неловкая ситуация, если она увидит, что я лежу в комнате её сына с его одеждой на лице. И что я тогда скажу? Шёл-шёл, устал, прилёг и заснул, накрывшись? Встал, поправил покрывало, уже так ровно, как было, не получилось сделать, взял футболку и пошёл к бабушке. Сначала я нёс её в ладони, как орденскую подушку, время от времени нюхая, потом, при виде бабушки, взял за ворот и, небрежно помахивая ею, сказал будто бы между прочим: — Вот, валялась. Надеялся, что теперь уж точно бабушка заговорит о нём, но она со словами «Спасибо, что принёс, это в стирку», забрала футболку и пошла в ванную, где у неё стояла корзина для белья. Я остался в недоумении. Они с дедом словно сговорились. И тут меня осенило. Вдруг они всё знают и воспринимают ситуацию, как им мог преподнести мой отец. И теперь презирают его, как растлителя несовершеннолетнего племянника. А меня, как невинную жертву, оберегают, даже не упоминая его имени. Эта догадка потрясла. Далее оставаться в неведении не мог и быстро направился за бабушкой. Она сортировала бельё для стирки и ласково взглянула на меня. Как ни в чём не бывало, спросил, давно ли он был тут. Смотрел, как она отреагирует. Она призадумалась, потом ответила: — Около недели назад, нет, чуть больше. Кажется, она была готова задать извечный женский вопрос «А что?», но её позвал дед. Бабушка не владела так хорошо собой, чтобы не выдать себя мимикой или голосом, поэтому я сделал вывод, что ей точно ничего не известно. А вот дед мог всё знать и молчать. Но с ним тягаться и проверять его мне было не по силам. О нём больше не рискнул спрашивать и очень скучал. Ночью, когда все заснули и дом накрылся тишиной, решил пойти спать в его комнату. Лестница была деревянной и скрипела, когда я спускался. Днём этот скрип не замечался, а сейчас казался оглушительным. Удивительно, как мы волнуемся, когда думаем, что совершаем предосудительный поступок. Ведь только я знал, зачем спускаюсь, бабушка с дедом могли подумать, что иду в туалет — он был внизу, либо попить воды, да мало ли зачем, за книжками, телевизор посмотреть — он тоже был на первом — если не спалось. Но этот скрип ступеней бесил, будто иду на преступление и невольно выдаю себя шумом. Его комната располагалась в другом углу дома, поэтому я мог свободно ходить там, включать свет, да хоть прыгать, не опасаясь никого разбудить. Быстро раздевшись, лёг под тонкое одеяло и уткнулся лицом в подушку. Его запах обволакивал, погружая в воспоминания, как в кино, и я долго не мог заснуть. Потому проспал, хотя собирался встать рано и уйти к себе. За завтраком бабушка спросила, почему я спал в его комнате. Я замер, не зная, что ответить. Но бабушка сама невольно помогла, предположив, что в моей комнате душно. Я закивал, жуя, делая вид, что занят едой. Эта ночь имела некоторые последствия. Тоска по нему стала сильнее. Мне хотелось не только увидеть его, но и снова оказаться с ним в постели и испытать всё, что было возможно, не только удовольствие, но и боль. И даже какие-то несколько секунд думал, что готов подставиться ему — ведь он без сомнения хотел этого и, пожалуй, не отказался бы — но потом отогнал эту мысль, всё же до этого я не созрел. Ещё одним последствием стало возвращение того, что я называл в детстве «пройти обратно». Эта дрянь причиняла мне неудобства, и я думал, что это сумасшествие. Потом прочитал у Чуковского об этом. Он называл это «экивоки». Перекрытие второго этажа было деревянным. Здесь находились лишь моя комната и ещё две полупустые с кроватями для гостей. Они редко использовались. Остальное пространство было свободным и я в детстве гонял тут мяч. Пол в моей комнате был настелен из досок. И я понял, что хочу ходить по ним ровно. Вспомнил своё «пройти обратно» и назло решил идти свободно, не обращая внимания на геометрию. Сделал несколько шагов, испытал внутренний дискомфорт оттого, что сделал ошибки. Остановился, понимая, что если сейчас спущусь вниз, игнорируя потребность идти правильно, то сделаю очень много ошибок и нужно будет их исправлять, возвращаясь. Тогда я вернулся назад, стараясь ставить ноги именно на те доски, на которые наступал прежде. Сел на кровать и решил начать всё заново, но уже осознанно. Доски располагались вдоль комнаты по длине. Мне нужно было пройти по одной из них до той точки, где был перпендикуляр от двери. Потом пересечь все доски под прямым углом, выйти из комнаты. Далее тоже нужно идти строго по одной доске. По лестнице следовало спускаться около правой стороны, касаясь перил с определённым интервалом и не занимая больше четверти ширины ступени. В своё время этот кошмар отнимал у меня очень много времени, потому что если я делал неправильно, мне приходилось исправлять последовательно эти ошибки, возвращаясь назад по пунктам. Он смеялся надо мной и, думаю, это тоже помогло мне избавиться от зависимости. — Ты сумасшедший? Нет? Тогда заканчивай маяться ерундой и ходи нормально, — говорил он, — а то будто в «классики» играешь, как дурак. Я вспоминал его слова: «Нет, серьёзно, посмотри сам, как ты со стороны выглядишь, как чокнутый. Не позорься». Тогда мне было лет десять, но моё самолюбие было задето. Понятно, что он был прав, это очень постыдное поведение. Постепенно эти «экивоки» исчезли. Немало этому способствовали его насмешки. Он был авторитетным для меня и то, что он считает моё поведение глупым, немужским, позорным, помогало преодолеть потребность делать правильно. Какие-то остаточные явления были, но они особо не мешали. Например, хотелось развешать полотенца ровно, чтобы они висели на одной высоте. Мама вешала их на маленькие штанги и я всегда выравнивал стороны. Бабушка же пришивала петельки и я сходил с ума, проверяя, ровно ли посередине полотенца они располагались. Если нет, то отрезал и просил пришить снова. Бабушка знала о моём бзике и пришивала. Я показывал ей, где нужно это сделать. Застилая кровать, мне хотелось выравнять простыню так, чтобы с обеих сторон матраса было одинаковое количество ткани. Но то были бытовые мелочи и они не проявлялись часто. Больше неудобств доставляло отношение к ошибкам в тетради. Если делал ошибку или помарку, то аккуратно исправлял, но не чувствовал удовлетворения, и тогда вырывал лист и писал заново. Это дома. В школе возможности исправлять не было, потому писал, как попало, торопливо, и переписывал, придя домой. А если не получалось красиво переписать, то рвал тетради на клочки, ревел и истерил, падал на пол и колотил ногами по нему. Мама не заходила, давая мне время успокоиться. Поорав и пострадав вдоволь, я вставал и начинал писать в новой тетради. Если он был у нас во время таких истерик, то безо всяких церемоний хватал меня за шиворот, нёс, как вещь, в ванную, и совал под струю холодной воды. У него явно был педагогический дар. Потом он меня сильно позорил словами и этого сеанса воспитания хватало надолго. Со временем возросшая нагрузка в школе и на дополнительных занятиях, тренировках помогла начать относиться равнодушно к ошибкам. Стало легче. Я спокойно рисовал на полях, обложках, свободно зачёркивал, делал помарки, безо всяких страданий получал иногда двойки за ведение тетрадей. Сейчас вспоминал свои прежние мучения, как страшный сон и не хотел возвращения этого. Поэтому желание ходить правильно насторожило и обеспокоило. Решил, что это возникло из-за переживаний. Нужно было резко остановить всё это, пока оно не прогрессировало. Снизить важность выдуманных ритуалов или даже обесценить эту потребность контролировать каждое своё движение. Я понял, что надо срочно прекращать трусить и найти его, не только затем, чтобы убрать причину переживаний, но и потому что невыносимо скучал по нему. Но, вернувшись домой, узнал, что на днях с мамой и братом летим на отдых. Это было очень некстати. Но отказаться не мог. Отец сообщил мне об этом, а значит, нужно лететь в обязательном порядке. Тем более, родители считали, что у меня очень большая нагрузка в учебное время и надо хорошо отдохнуть летом. Вечером поехал к нему. Не тратя время на посиделки у подъезда, сразу поднялся, долго звонил в дверь. Его не было дома, иначе он обязательно открыл бы. Стало так горько и обидно, что хотелось по-детски заплакать. Вечером позвонил на его домашний телефон, даже не зная, что скажу, если он возьмёт трубку. Но телефон молчал. На следующее утро прямо спросил у мамы, не знает ли она, где он может быть. — Папа сказал, что их отправили на учения, — беззаботно ответила она. Спрашивать, когда вернётся, смысла не имело, вряд ли она знала это. Их могли отправить в Рузу, где был аэродром, или в Тверь. Я поплёлся в комнату и упал на диван. Через два дня мы улетели отдыхать. Никогда ещё юг не вызывал у меня такого отторжения, как в этот раз. Удивлялся, как прежде мог беззаботно плавать, играть часами с новыми знакомыми ребятами, загорать, правда, обгорая по-страшному. Сейчас всё казалось отвратительным: жара, толпы людей на пляже, шум и крики торговцев, разноязычная речь, жирные лоснящиеся тела. Мне хотелось домой с того момента, когда мы ещё были дома, и сейчас это желание достигло апогея. Мама уговаривала меня выйти из гостиницы и пойти поплавать. Не знаю, как я выдержал две недели. Просто считал дни. И вот когда приближалось время возвращения — а у мамы были куплены обратные билеты — приехала её подруга Аня. У неё не было детей и она просила нас называть её просто по имени, мы так и привыкли звать её Аней. Она служила балериной, танцевала в кордебалете и была свободной и независимой от семьи, потому что, кажется, мужа у неё тоже не было. Она вроде имела возможность брать отпуск, когда пожелает. Мама захотела остаться ещё с Аней. Тогда я стал уговаривать, чтобы она разрешила мне вернуться в Москву одному. Не хотелось лишать её радости общения — хотя, если честно, Аня и так нередко бывала у нас — и не хотелось оставаться ещё на неделю. Сказал, что меня может встретить дед в аэропорту. Но мама не решилась отпустить одного и мы улетели вместе. В первый день по возвращении я отдыхал от отдыха. На следующий день увиделся с Васей, мы погуляли, купили сигареты, покурили. На улицах творилась какая-то фигня, везде торговали всякой пёстрой ерундой из Китая, в метро было много торговцев с клетчатыми большими сумками. Обычно в школьное время мы оказывались ограждены от всего этого, но сейчас стоило выйти за пределы привычного двора и пойти к метро, как ты оказывался будто в преддверии восточного базара. Мы походили подольше, чтобы выветрился табачный запах, купили кнопочные ручки к школе, карандаши со сменными стержнями, у которых сточенный стержень можно было вынуть и запихнуть в конец карандаша и тогда впереди вылезал новый острый стержень. Вася коллекционировал жуков, бабочек и набрал для них булавок, прозрачный клей и спирт в маленьких флаконах с надписью «Антисептическая жидкость». Алкоголики покупали эту жидкость пить. Даже пока мы стояли у прилавка, подходили жаждущие, брали по несколько флаконов и рассовывали по карманам. Обычно этот спирт продавался в аптеках, его использовали для дезинфекции. Но сейчас творился хаос. Торговля шла бойко, какой-то мужик подвозил новые коробки с флаконами. Женщина, у которой мы делали покупки, дала нам пакетик. Мы сложили всю мелочёвку и пошли домой. Вечером в сумерках поехал к его дому. Окна квартиры были тёмными. Я сел на качели, решив всё же подождать, чтобы увидеть его издали, если он приедет. Потом залез на брусья, посидел на них, полежал, повисел на перекладине, вернулся на качели, покачался стоя, всё равно сейчас не было рядом сварливых мамаш, которые орали, что нельзя вставать ногами на качели и пачкать сиденье. Вокруг сновали люди, возвращавшиеся с работы или вышедшие погулять с собакой, бегали дети, подъезжали машины, парочки школьников, моих сверстников, вываливались из подъездов на вечерний променад и шли, целуясь и спотыкаясь. Устав от напрасного ожидания, я соскочил на землю, намереваясь уйти. Он подошёл незаметно. Совсем с другой стороны, откуда я не ждал. Стоял и молча смотрел в темноте. Я столько недель приходил сюда, надеясь увидеть его, а теперь, когда он был рядом, на расстоянии вытянутой руки, растерялся и не знал, что сказать. — Привет, — прозвучало тихо. — Привет, — ответил я, пытаясь разглядеть его лицо в тени. — Как ты? — это было сказано почти одновременно. — Я видел тебя. Несколько раз, — сказал он. — Почему не подошёл? — вот в этот момент я понял, что значит выражение «сердце сжалось», испытал это на себе. Мысленно задал вопрос: «Уже всё? Всё закончилось?». Стало страшно. Без преувеличения стало страшно и горько. Пока я ходил сюда, у меня была надежда. А после его слов вдруг оборвалась. Как будто он взял и порвал ниточку. И разом потерялся смысл жизни. Эти мысли молниеносно пролетели, оставив горечь и разочарование. — Мне нельзя. Запрещено подходить к тебе, — ответил он серьёзно. Он был в чём-то тёмном, поблёскивали металлические пуговицы в два ряда. Я переводил взгляд с его лица на них, отвлекаясь, и не мог сообразить, о чём он. — Что за… — начал я, а потом понял. — Это отец, да? Он кивнул. — Пойдём к тебе? — не выдержав, взялся за его пуговицу и начал крутить. — Нельзя, — ответил он. — Пойдём, — я направился к подъезду. Он шагал следом. Не обращая на него внимания, я вошёл в подъезд и стал подниматься по лестнице. Про лифт не подумал. Он поднимался за мной, отставая на один пролёт. Он просто шёл и шёл, будто сам по себе. И я шёл и шёл, как домой. Только волнение заставляло сердце стучать быстро-быстро и громко. Прислонился спиной к его двери и ждал. Лицо горело и было жарко. Он тоже добрался. Взглянул на меня, достал ключи из кармана куртки, начал отпирать замок. Здесь на лестнице было очень светло. Я не сводил глаз с его лица. Оно было непроницаемым. Открыв дверь, он отступил в сторону. Я прошёл в тёмную квартиру. Он шагнул следом, встав почти вплотную сзади. Закрыл дверь. Стало совсем темно. Послышался щелчок замка и скрежет задвижки. Я ждал. Он дышал мне куда-то повыше затылка и ничего не делал. Спине было тепло от его тела. Тогда я обернулся, взял его руками за плечи. Он не шевелился. За лето я ещё больше вытянулся и теперь мог поцеловать его, не вставая на цыпочки. Его губы были сжаты. Он не отвечал. Но мне было сейчас всё равно. Он рядом, в моих объятиях, я целовал его, остальное, в том числе и самолюбие, пока отошло на второй план. Он молчал, я расстёгивал его куртку, целуя открывшуюся шею. Под курткой была футболка. Пытался стянуть её вниз, не получалось, тогда задрал её. Потом расстегнул ему ремень и упал на колени, жадно ощупывая бугор под ширинкой, стараясь добраться до него скорее. Одно движение металлической «молнии» и ткань разошлась в стороны. Я прижался ртом к трусам, под которыми выпирал член. Взялся руками за край резинки, чтобы освободить его. В темноте ничего не было видно, но кожей чувствовал его напряжение и предвкушал предстоящее. Но он схватил меня за плечи и поднял на ноги. — Тебе лучше уйти, — сказал вполголоса. Он легко мог выставить меня за дверь. Эта мысль заставила действовать быстро. Я сделал подсечку с захватом шеи и последующим броском. Он не ожидал, иначе не попался бы так легко и не позволил мне этого. С гулким в тишине квартиры грохотом он рухнул на пол и повлёк меня за собой. Это было и смешно, и страшно. Но он не стал ругаться. Я упал на него и лежал, не зная, чего теперь ожидать. Его глаза блестели от света, что шёл из кухонного окна. Он перевернулся и оказался сверху. Эта тяжесть его тела, запах его кожи, звуки прерывистого дыхания были тем, чего мне очень не хватало все эти долгие недели разлуки. Сейчас я был согласен на секс прямо тут на полу около двери, безо всяких церемоний. Его эрекция говорила, что он тоже. — Ты понимаешь, нельзя. Я обещал, что больше не прикоснусь к тебе, — он произносил слова тихо-тихо, словно боялся разрушить хрупкий покой квартиры, когда тишина и темнота, нет никого живого и всё равно уютно. — Ты не нарушаешь обещания. Я прикасаюсь к тебе, — я погладил его лицо и, притянув к себе, поцеловал. Он убрал мои руки и встал. Застегнул брюки и включил свет. Я лежал с закрытыми глазами, одна люстра висела прямо надо мной. — Вставай, — он толкнул мою ногу ботинком. Я был готов лежать и дальше на полу, лишь бы не уходить. Открыл глаза. Он разувался, потом снял куртку, повесил на крючок и ушёл в ванную. Я встал, быстро скинул кроссовки, куртку, проскочил в комнату, хлопнул на ходу по выключателю, и плюхнулся на диван. Минут через пять он вернулся и сел рядом. — Тебе сильно попало? — я повернулся к нему. Он кивнул, потом произнёс, глядя перед собой: — Там столько салфеток около кровати валялось. И так было всё понятно, что мы не просто спали вместе. Да ещё голые. То, что попало сильно, я сейчас видел. На левой скуле появились шрамики. — Это он? — я потрогал их. Они были ещё розоватыми и выпуклыми. — Да. Папа зашивал. — Что вы ему сказали? — Не знаю. Он первым зашёл. Я в машине сидел. У меня папа ничего не спрашивал. Ни в тот день, ни потом. — А бабушка? — Тоже. — Они ничего не знают? — этот вопрос меня беспокоил давно. — Не думаю. Да и шрамы не в первый раз. Мало ли откуда они. Нет, не думаю, что твой отец стал бы рассказывать родителям такие вещи. — Я подвёл тебя? — эта мысль мучила с того самого злополучного дня, и я опасался получить ответ и в то же время хотел знать. Он с удивлением обернулся ко мне. — Нет. С чего ты взял? Я пожал плечами, не зная, как объяснить точно, что чувствовал. — Ну, из-за меня это всё получилось. — Не выдумывай, — он вновь отвернулся. — Ты ни в чём не виноват. Это всецело моя вина. Я позволил себе то, на что не имел права. — И что теперь? Он вздохнул и долго молчал. Я ждал, опасаясь его вердикта и понимая, что всё равно поступлю по-своему, если мне его решение не покажется верным. — Не знаю. Ты пойми, — он посмотрел на меня, — он мой старший брат, я уважаю его. И не могу нарушить слово. Я не имел права впускать тебя сюда. — Значит, всё? История закончена? Поставим точку? — я не испытывал обиды, но испытывал злость и думал, что чёрта с два, так легко от меня не избавишься, если сам не захочу. — Но если бы я не хотел впустить тебя, ты бы сейчас здесь не сидел, — он смотрел мне в глаза так странно, то в один глаз, то в другой. — Если было бы всё кончено, я бы не стал подходить к тебе и не позволил целовать. Нет, не кончено. Наоборот. За то время, пока мы не виделись, я многое обдумал. И понял, что мы должны быть вместе. Но пока ты несовершеннолетний, нельзя. Надо подождать. — Сколько можно ждать? — я подвинулся ближе. — Давай, я сам всё сделаю? — взялся за его ремень. — Формально ты не нарушаешь обещания. Он убрал мои руки. — Не мучай меня, не дразни. Ты ещё мозгами ребёнок, ничего не понимаешь толком. Для меня это серьёзно. И с тобой я сейчас тоже говорю серьёзно. А ты хватаешь за член. Я тоже очень хочу тебя, но слово, данное уважаемому мной человеку, для меня не пустой звук, пойми ты это наконец. Для тебя наши отношения — развлечение. Ты хочешь целоваться и весело провести время. Я тоже хочу целоваться с тобой, но я вижу в наших отношениях намного большее. — Почему это только целоваться и провести время? — я чувствовал себя уязвленным. — Ну, а что ещё? — устало ответил он. — На большее ты не готов. — С чего ты так решил?! Я готов, давай хоть сейчас! — я вскочил с дивана и стал раздеваться. Стянуть футболку и, расстегнув, спустить брюки было делом пяти секунд. — Вот. Если хочешь, можешь сделать то, что ты хотел… — раздевшись, я чувствовал себя неловко, будто истерил театрально, но всё равно упорно высвободил ноги из штанин и отбросил брюки в сторону. Он сидел, закрыв лицо рукой и, как оказалось, смеялся. — Я не об этом. Ты капризный избалованный мальчишка, и всё понимаешь со своей колокольни. Речь ведь не только о сексе. Одевайся. Если сюда придёт твой отец, ты меня крупно подставишь. Пойдём, попьёшь чаю и поедешь домой. Одевайся, не искушай меня, мне и так нелегко. Я очень устал, хочу спать, — он встал, подал мне брюки и вышел из комнаты. Быстро натянув одежду, я направился следом. Он включил чайник и доставал наши кружки из шкафа. — Мы будем встречаться? — спросил его прямо. — Нет. — Что значит нет? Я хочу видеть тебя. Он поставил кружки рядом с чайником и сел за стол. — Послушай. Ты сейчас выключай маленького капризного мальчика. Давай серьёзно. Ты меня слушаешь? Я кивнул. — Понимаешь смысл моих слов? — Да, понял, — хотелось поскорее узнать, что он собирается мне сообщить. — Тебе можно доверять? — Конечно. Разве я подводил тебя? — Тогда слушай. Встречаться в твоём школьном понимании мы не будем. Пока тебе не исполнится восемнадцать. Но мы можем видеться. Когда я смогу быть дома, заранее не знаю. Сейчас времена неспокойные. Не шляйся ночами. Не ходи сюда. — Но я могу… — Знаю, но против пьяной толпы ты ничего не сделаешь. Вы тренируетесь в зале, а не в условиях уличного боя. Это совсем другое. И ещё, оружие спокойно продают из-под полы. Против пистолета, даже в неумелых руках, никакие приёмы не помогут. Поэтому не шляйся где попало. Он встал налить чай, достал плитку шоколада из холодильника. — Разверни сам и наломай на фольге, не буду доставать тарелку. На обёртке не было ни слова на русском. Такого импорта, не подготовленного для российского рынка, везде лежало навалом, во всех магазинах, киосках, торговых рядах. — Когда буду свободен, позвоню, — сказал он, наконец, те слова, что я ждал. — Давай пей чай, ешь шоколадку, потом я отвезу тебя. Мне завтра рано вставать. С каким удовольствием я бы остался ночевать у него, как делал это прежде. Но теперь нельзя. Если отец обнаружит моё отсутствие дома, сразу приедет сюда. Потом мы ехали по ночным улицам и молчали. Мне было очень хорошо и уютно рядом с ним. Хотелось так ехать вечность. Он высадил меня, не доезжая до моего дома. — Иди. Увидимся. И ждал, пока я не дошёл до подъезда. Это было трогательным проявлением заботы.