Любовник крови

Радость переполняла. Я нёс её, боясь расплескать. Мимо мамы прошёл спиной и боком. Она, вероятно, решила, что это воспроизведение внезапно возникшего в памяти па, сопровождаемого мысленной мелодией. Выставил брата, который рылся в моих книжках, и запер дверь.Упал на кровать и позволил себе искупаться в эмоциях, вспоминая тьму в его квартире, холодный металл пуговиц, жёсткую ткань под ладонями, щетину на его лице — я чувствовал её кожей; голос и дорогой знакомый с детства запах. Он не сердится, не считает меня виноватым в произошедшем, готов увидеться вновь. Что ещё надо? Уже много счастья. Долгие недели ожидания в невесомости позади. Теперь есть определённость и сказанные слова. А позади слов стоят чувства. Они безмолвные, но такие явные. Если бы всё закончилось, он не стал бы развлекаться со мной, а выкинул из своей жизни без права возврата. Но у нас продолжается, уже по-новому, это следующий уровень. Он посложнее, но ведь и мы растём. С этими утешительными мыслями заснул. Внизу кто-то играл на фортепиано. Потом я понял, что нахожусь дома, на даче нет инструмента. Кто-то играл вступление. Брат. Я не мог узнать произведение. Мелодия обещала подъём, подходила к невидимой черте и обрывалась. Снова и снова вступление. Оно измучило меня, заставляя тщетно ожидать развития. В голове звучали следующие аккорды, я ждал, но ничего не происходило. Хотелось выйти и крикнуть: «Прекрати!», но подумал, что испугаю его. Потому накрыл голову подушкой. Стало глухо и тепло. Мелодия в мыслях продолжалась. Напряжение нарастало, достигая своего апогея мощным крещендо, а потом резко обрывалось, и в возникшей внезапной тишине чудились отголоски последних нот, как эхо. Жаль, но очень не любил и никогда не записывал эти призрачные отрывки. Они порождались услышанными аккордами и далее росли самостоятельно, но так же быстро умирали, будучи незафиксированными на бумаге. Безбожно проспал. Даже брат проснулся раньше и уже неумело репетировал. Мама заставляла его повторять пройденное, чтобы он не разучился за лето. Сразу вспомнил — есть что-то хорошее в моей жизни, потом вспомнил точно — он. Он есть в моей жизни. Мама собиралась по путёвке в санаторий с братом. Мне она не посмела предлагать, зная, что с трудом в этот раз выдержал юг. Бабушка сразу позвонила, чтобы я непременно приехал к ним и не оставался один в квартире голодный. Дед тоже поддержал её, как раз нужно было перед школой сделать десятидневный курс уколов, чтобы от физических перегрузок не болели мышцы — обычно с сентября начинались интенсивные тренировки перед соревнованиями, в которых мы с подачи нашего физрука активно участвовали. Решил позвать Васю с собой, надеясь, что в этот раз мама его отпустит. И, о чудо, она была в хорошем настроении или ещё из каких-то соображений, но отпустила. Мы прикатили на дачу. Погода стояла отличная. В первый же день пошли на реку. Состав купающихся и тусующихся на берегу постоянно менялся, но не полностью. Основные лица были те же. Местные и дачники. Кое-кого не обнаружил. Сказали, что человек уехал в гости в один из ближайших городков. Последний месяц лета. Поспешно пользуясь оставшимися неделями, люди катались к родственникам в Чехов, Сергиев Посад или подальше, в Ярославль, Владимир. Были и приехавшие на каникулы издалека. Самым далёким населённым пунктом, откуда приезжали в гости к поселковым, являлся Барнаул, был как-то мальчик оттуда среди нашей береговой компании. Среди новых лиц мы с Васей заметили девочку. Её звали Катей. Вася немедленно увлёкся ею. Она оказалась его ровесницей. Кудрявая, блондинистая и задорная. Свои кудри Вася не выносил, а в неё с вьющимися мелким барашком волосами влюбился. Видно, когда торкнет чувствами, то внешность уже не важна. Катя, плотная, с широким торсом без талии, в красном купальнике с плоским верхом в виде двух треугольных тряпочек, стояла, положив руки на бока, и хохотала, подначивая Васю гоняться за нею. Вася вёлся и бегал, как мелкий школьник. Она бежала быстро, как маленький коренастый дискобол, и резво уворачивалась, когда длинноногий Вася настигал её. Накупавшись, предложил ему возвращаться, он не захотел расставаться с Катей. Отправился один, но вскоре голод пригнал Васю следом. Поев, он помчался в посёлок, потому что любовь всей его жизни тоже не собиралась торчать на берегу и давно ушла домой. Когда стемнело и Вася не вернулся, бабушка забеспокоилась. Пришлось идти искать его. Дорога, прямая до посёлка, ответвлялась в сторону берега. Стояла дилемма — свернуть к реке и поискать там парочку или идти прямо. С берега доносились голоса, виднелись костры, а впереди была тьма, освещаемая редкими фонарями. Если пойду к реке, то может статься, что мы разминемся с Васей, с берега дорогу не видно. Тогда он может уже оказаться дома, а я буду тщетно бродить в посёлке, даже не зная, на какой улице живёт эта Катя. Решил идти прямо, так есть шанс наткнуться на Васю. Шоссе сверкало огнями машин далеко в стороне, а просёлочная дорога была погружена во мрак. Он рассеивался в круге света, а потом опять сгущался. И так до следующего фонаря. Небо безлунное, но ясное, со звёздами. Когда прошёл несколько кругов света, далеко впереди стал заметен силуэт, чуть темнее тёмно-серой мглы, коей представала ночь. Это мог быть Вася или кто угодно иной. Прибавив шаг, поспешил навстречу, сокращая расстояние. Всё-таки Вася. Он оказался побитым и счастливым — разглядел его физиономию под очередным фонарём. Подрался с местными, которым Катя тоже приглянулась. Эффект новенькой. Ребята с её улицы решили, что у них больше прав на девчонку, чем у приезжего москвича-дачника. — Завтра снова пойду им морды бить! — заявил Вася, возбуждённый пылом произошедшей битвы. — Пойдём вместе, — сказал ему и поинтересовался, были ли его соперники сегодня на берегу. Вася задумался и вспомнил, но описания вроде «этот хмырь в синих трусах» мало что сказали. Там много кто купался в синих и серых трусах. Бабушка, увидев Васину физиономию, только руками всплеснула и бросилась обрабатывать его боевые раны. После ужина мы поднялись ко мне. Я читал и вполуха слушал Васю, что болтал о Кате. По его словам она являлась и умной, и самой красивой из всех девочек, каких он когда-либо видел, и доброй, и хорошо училась. Единственный минус — не местная и вскоре уедет домой. На следующий день мы пошли в посёлок. На подходе нас увидел какой-то мелкий пацанчик и побежал сообщать своим. Вася погнался за ним и напинал его, придав ускорения, как он сказал, «стукачу». После чего мы отправились на Катину улицу. Около дома стояла скамейка, мы сели ждать, пока выйдет Катя, увидев нас в окно, или подойдут претенденты на её сердце. Катя вышла первой. Потом показались наши соперники. Пятеро разного роста. Один с палкой. Когда подошли ближе, стало видно, что оружие — черенок от садового инструмента длиной больше метра. Вася затолкал Катю во двор, чтобы ей не перепало в пылу борьбы, хотя она рвалась на разборки, как амазонка. — Зачем я вам? Вы и вдвоём справились бы, — сказал им, - как Бонни и Клайд. Васе удалось отправить в тыл свою боевую подругу и захлопнуть калитку. Она оттуда кричала своим подошедшим поклонникам, чтобы они «валили». Поклонники проигнорировали угрожающие вопли своего потенциального трофея, и началась первичная перебранка, заключавшаяся в оскорблениях Васи. Так как он был младше меня на два года и выглядел, соответственно, помладше, они стали обзывать его трусом, который привёл старшего брата, хотя мы не были похожи на братьев, ни на лицо, ни цветом волос. Вася в ярости бросился в атаку. Если на стороне наших противников была их численность, то нашим преимуществом был я. Когда отобрал палку у её владельца, который взял её, похоже, для храбрости, исход битвы оказался предрешён. В любой стайке бывает лидер. Стоит обезвредить его и в команде наступает хаос. У них лидером был парень с выцветшими до белизны русыми волосами, в красной майке с изображением Брюса Ли чёрными тонкими линиями и в трениках, именно он претендовал на Катино внимание. Когда он с матами опрокинулся на спину, получив палкой по ногам по икроножным мышцам, его команда заметно растерялась. Я старался никого в полную силу не бить, потому что знал, в случае чего за меня придётся отвечать деду и бабушке. Отступая, они угрожали Васе, что поймают его одного и тогда ему точно придёт конец. Катя пыталась выйти, но калитка заклинила, когда Вася её сильно захлопнул. Пришлось нам перелезать через ворота и изнутри выбивать калитку. В это время из дома вышла бабушка Кати. Она познакомилась с нами и спросила, что происходит. Катя рассказала о своих незадачливых поклонниках, называя их по именам и фамилиям. Её бабушка некоторых знала. Потом она пригласила нас попить чаю. Мы пошли в дом. Там на диване сидели ещё две женщины. Одна с книгой, другая вязала кружевную белую салфетку. Катя объяснила, что это её родная и двоюродная тёти. Они оказались милыми интеллигентными женщинами. Катя рассказывала о степени их родства. Я запутался в этом, но пирожки были вкусными. Мы с Васей ели и слушали милейшую бабушку и тётушек. Потом около часа посидели с Катей на улице на скамейке и отправились домой, захватив палку, которую никто не стащил за время нашего отсутствия. — Завтра с ней пойдёшь к Кате, — сказал Васе. Он оглядел её скептически, словно оценивая, не повредит ли она его имиджу храброго парня. — Не буду же каждый день тебя провожать в посёлок, — привёл ему аргумент. Вася неохотно согласился. — Если они нападут впятером, всё же легче справиться, когда есть оружие, — уговаривал его. — Тоже мне оружие, — хмыкнул Вася. — Ну знаешь, в умелых руках и горсть песка — оружие. — Я никого не боюсь, ты в курсе, — заявил он. — Да, но если с тобой что-то случится, отвечать бабушке и деду, пока мы здесь. Я не хочу доставлять им неприятности. Лучше опять с тобой завтра пойду. Вася даже остановился. — Тогда я точно трус. — Хочешь пойти один, чтобы тебя всемером избили? — Почему всемером? — Вчера ты подрался с двоими, а сегодня пришли пятеро. Завтра этот белобрысый приведёт с собой шестерых шестёрок. Тебе одному нельзя. Вася надулся и мы шли молча. Одна из дорог за посёлком вела в Одинцово. Прошлым летом мы с ним ездили туда к моей второй бабушке. Он довёз меня до её дома и сказал насмешливо: — Я к твоей бабуле ни ногой. Ты иди, я съезжу к ребятам, через часок заберу тебя. Можно сходить туда с Васей, правда, пешком очень долго. Да и не только с ним. Тут в посёлке жил парень-авантюрист Антон, постарше нас, которому хоть в девять вечера можно было предложить, например, — Поехали в Можайск, — и он без вопросов едет с тобой за компанию. Мы с ним, Васей и моим одноклассником, которого случайно встретили у метро, рванули однажды за каким-то чёртом в Реутов, где жил друг одноклассника, подрались там с местными на остановке и вернулись обратно. Для таких дел Антон подходил идеально. Его не интересовало «зачем», главное куда-то ехать. Он уже сбегал из дома, хотел попасть на Дальний Восток, его поймала милиция на полпути и вернула родителям. От визита к бабушке меня останавливала мысль, что она всё поймёт. Поймёт, какие изменения произошли в моей, хм, личной жизни, и вмешается. Сделает так, чтобы мы с ним не могли больше встретиться или, того хуже, чтобы наши чувства прошли. Этого действительно стоило опасаться. Однажды она продемонстрировала свою силу, когда я усомнился. Наступило время, когда везде было много всяких экстрасенсов, целителей, знахарей и прочих. И целые армии их клиентов. Надо полагать, у бабушки тоже их было немало, но каждый раз, когда я бывал у неё в гостях, дом оказывался пуст. Это удивляло, она являлась сильной колдуньей, и уж сарафанное радио донесло бы до падких на всякую эзотерику о её умениях. Я как-то спросил, как она справляется с желающими лечиться, приворожиться, узнать о своей судьбе. — Если я не захочу, ни один живой не войдёт в мой дом, — заявила она. «А мёртвые?», — хотелось съязвить, но предпочёл промолчать. Бабушка посмотрела мне в глаза, видимо, заметила насмешку, хотя я усиленно держал серьёзную физиономию, и поманила за собой. Мы вышли на улицу. Она вывела меня за ворота и сказала: — Иди вперёд, не оглядывайся. Отсчитай десять шагов и возвращайся. С некоторым скепсисом в душе так и сделал. Прошёл десять шагов, демонстративно аккуратно, чтобы показать, что её условие честно выполнено. Потом обернулся и не узнал улицу, точнее, не нашёл взглядом дом, из ворот которого вышел меньше минуты назад. Улица с частными усадьбами за высокими воротами была та же, соседний дом стоял на месте, но я не мог понять, где нахожусь, с какой стороны смотрю на знакомые объекты. Может быть, это параллельная улица, но ведь я вижу фасады? Такое чувство бывает во сне, когда ты встречаешься с абсурдом и пытаешься объяснить его с рациональной точки зрения. Растерянный и грустный, решил идти куда глаза глядят, потому что никак не мог отыскать бабушкин дом среди остальных, хотя прекрасно знал, где он стоял прежде — но там его не было и этот факт уже не удивлял, будто так и должно быть. Потом решил идти всё же не куда глаза глядят и ноги ведут, а в начало улицы, чтобы начать поиск с какой-то стартовой точки. Бабушка вышла мне навстречу. Откуда она появилась, так и не понял. Взяла меня за руку и повела домой. — Так вот же он, — сказал себе тихонько. Бабушка молчала. — Почему я не мог найти твой дом? — спросил, когда она закрыла за нами дверь. — Это морок, — услышал в ответ. Произошедшее мне очень не понравилось. С тех пор относился к ней с опаской. Но в целом она была неплохой. Единственное, что вызывало неприятие, это её мания давать мне кипяченое молоко, которое ненавидел из-за запаха и мерзких плёнок. В какое бы время года не переступил порог её дома, меня ждало кипяченое молоко в качестве профилактики простуды, хотя я редко болел. Поскольку она была суровой и холодной, я не осмеливался отказываться и пил, борясь с тошнотой. Вынимал ложкой плёнки, которые образовывались вновь и вновь, и пил, стараясь не дышать. Деда, её мужа, никогда не было ни видно, ни слышно. До пенсии он работал в облисполкоме и его вечно не было дома, сейчас он находился на заслуженном отдыхе и опять становился невидимкой. Обычно он сидел в своей комнате и читал. Когда я заходил к нему, он грустно улыбался, расспрашивал об учёбе и всегда давал деньги и подарок. Ещё заметил, что ко мне бабушка относится не в пример лучше, чем к другим своим внукам, правда, остальные были девочками. Мы с братом являлись единственными мальчиками, но к нему она относилась равнодушно, хотя он был самым младшим, таких обычно любят бабушки. Из этого следовал неутешительный для меня и даже пугающий вывод, что она надеется на то, что я стану преемником её знаний и умений. Поэтому старался не показываться ей часто на глаза. Мы с Васей пришли домой, завернув по пути на реку и искупавшись. Решили назавтра идти к Кате вдвоём, но произошли неожиданные изменения. Утром меня разбудил Вася: — Слышишь, там кто-то разговаривает, кажется, мамка приехала. Мы вышли из комнаты и, перегнувшись через перила, прислушались. Действительно, то был голос его мамы. — Сейчас точно меня заберёт, — Вася хмурый вернулся в комнату и плюхнулся на кровать, — за мной приехала, а то бы зачем, что ей тут делать? — Ну что, пошли, не будем же прятаться. Мы залезли на перила, чтобы пройтись по ним. Их хорошо укрепили после того, как я однажды выпал вместе с фрагментом перил на первый этаж, когда хотел повиснуть на руках и спрыгнуть вниз. На горизонтальной части удавалось держать равновесие, а по наклонной получалось пройти не больше метра. Невольно начинаешь скользить или заваливаться назад. В Васе мне нравилось то, что он не был трусом и спокойно вставал на узкий брус перил, рискуя свалиться. Внизу лежал большой тёмно-синий мат. Когда бабушка делала уборку, я складывал его пополам и затаскивал под лестницу, потому что он был тяжёлым. Мы спрыгнули обратно на ступени и пошли в ванную, где заскочили под душ и начали толкаться, чтобы поместиться под струи воды вдвоём. Вася обычно мылся быстро, но сейчас хотел оттянуть момент встречи с мамой, для чего долго не вылезал из ванны, потом медленно чистил зубы. Когда мы появились в кухне, Васина мама с бабушкой сидели за столом и пили чай. Бабушка испекла синнабоны с шоколадным соусом. Это была единственная выпечка, которую я искренне любил и потому обрадовался. Она сделала их с какао, потому что я не любил запах корицы. Рецепт ей прислали родственники, давно эмигрировавшие в одну из восточноевропейских стран, там люди могли свободно ездить по миру в отличие от большинства жителей нашей страны. Бабушка увлекалась кулинарией и нередко готовила по книге Лемкуль десерты, приглашая соседок по даче на дегустацию, потому что мы с дедом не очень любили сладкое и не могли оценить по достоинству её способности. Она дала нам маленькие тарелки — синнабоны были горячими и соус стекал с них. Мы ели и поглядывали на Васину маму. Она, как всегда, яркая, большая и шумная, сверкала, точно павлин с раскрытым хвостом. — Что с лицом? — сразу спросила у Васи. — Подрался, — буркнул он. — Из-за чего опять? — тон стал выше. — Попробуйте ещё булочки, — сказала бабушка, подвигая к ней тарелку с тёплыми булочками. Я уже их попробовал, они были с шоколадным кремом, который бабушка делала из цельной шоколадной плитки с молоком. Васина мама отвлеклась, и они с бабушкой заговорили о рецепте. Мы с Васей доели и поспешно ускользнули из-за стола. — Собирайся, домой поедем, — крикнула ему мама вслед. — Так и знал, — проворчал Вася с досадой. Мы поднялись в комнату. — Что делать? Мне же с Катей надо встретиться, — Вася ходил взад-вперёд. — Позвони им. Вася пошёл звонить, через несколько минут вернулся. — Катя с тётями придёт на речку. Я сказал, что скоро, вот через час, уезжаю. Она обещала прийти быстрее. Я, наверное, пойду навстречу. — Ну пошли тогда. Мы спустились вниз. Я сказал деду, что сходим на речку и скоро вернёмся, чтобы Васина мама не сердилась. На половине пути к посёлку мы встретили Катю с тётями. Теперь можно было оставить Васю с ними, чтобы не мешать его прощанию с Катей. Его мама собралась ехать и начала его звать. Пришлось признаться ей, что он ушёл попрощаться с друзьями. Дед предложил отвезти её, но она твёрдо заявила, что они поедут на электричке. Расписание электричек лежало на столике под телефоном. Оказалось, что ближайшая будет в полдень. Оставалось ещё полтора часа. Бабушка предложила ей отдохнуть, а потом пообедать перед отъездом. Вскоре вернулся Вася. Он тихонько сообщил, что Катя с тётями проводили его почти до самого дома. — Надо было позвать их сюда. Ты упустил шанс познакомить маму с невестой, — сказал ему. Вася застенчиво захихикал при слове «невеста». Даже сквозь загар стало заметно, что покраснел. Несмотря на блондинистость, он мог неплохо загореть без солнечных ожогов. Бабушка готовила обед. Потом все сели за стол. За разговорами прошло время и, оказалось, Вася с мамой опоздали на электричку. Следующая была в три после полудня. Мы с Васей пошли в комнату, повалялись и поболтали, прежде, чем они собрались ехать. Бабушка положила им булочек и яблок. Потом я проводил их на станцию. Когда вернулся, время было уже около четырёх. — Какая же всё-таки очень красивая женщина, — сказала бабушка, когда сел рядом с ней на диван. Бабушка добрая, она во всем умела увидеть хорошее. Мне Васина мама не нравилась. Слишком шумная, слишком громкая. И Васю гнобит. Отпустила и через несколько дней приехала забирать. Вася рассчитывал на неделю. Теперь он станет переживать из-за разлуки с Катей. Дед позвал делать вечерние уколы. Вену он не мог найти, поэтому инъекции мне делала бабушка. Дед открыл шкафчик, на полке лежала стопка плоских пачек с ампулами, шприцы и резиновый плоский ремень. Интересно было всегда наблюдать за процедурой, как он перерезал ампулу, набирал раствор, слегка давил на поршень, что из иглы тоненькой дугой выбрасывалась жидкость. Бабушка перевязала мне руку. Смотреть, как игла протыкает кожу, было неприятно и больно, поэтому я всегда смотрел, чтобы мне стало плохо. Особенно противно становилось, когда бордовая кровь попадала в шприц и клубилась, смешиваясь с лекарством. Когда смотришь слишком долго, начинаешь чувствовать слабость, и сам того не заметив, теряешь сознание. Это увлекательно — успеть отвернуться вовремя, на границе между состояниями. Вот и сейчас повело, перед глазами появились мушки. Стало интересно, сколько продержусь. Досчитал мысленно до пяти и перевёл взгляд в стену. Если не шевелиться, это состояние проходило, чёрные мушки исчезали и можно было остаться в сознании. Неспроста люди боятся уколов. В этом есть что-то необъяснимо неприятное, будто разрушается целостность твоей оболочки. Когда нам в школе делали прививки, часть старалась идти в медкабинет первыми, чтобы скорее отмучиться, даже дрались из-за очереди, другие тянули до последнего, пихая остальных вперёд. Только девочки ничего не боялись и поглядывали на нас свысока и презрительно. На звуки свары появлялась медсестра и требовала пропустить девочек вперёд и не задерживать их. Те быстро одна за другой заходили и со спокойными лицами выходили, будто им не больно. Потом медсестра выглядывала вновь и показывала рукой жест типа «милости просим». Такая её милость никому не была нужна, но делать нечего, надо идти и не бояться, ведь эта боль — «только миг между прошлым и будущим». Страшнее уколов было лишь сдавать кровь из пальца. Когда нас водили на медосмотр, я рвался в кабинет, как на амбразуры, лишь бы быстрее пережить душевное страдание и удрать до следующего раза. Ожидаемая боль всегда страшнее спонтанной от травм на тренировках, от удара во время драк, от падения, когда всё происходит неожиданно. Там естественная анестезия от гормонов, выбрасываемых в кровь в результате возбуждения. А тут следует сидеть ровно на стуле и ждать, пока медсестра смазывает тебе палец тампоном, резко пахнущим спиртом, потом разрывает упаковку со скарификатором, захватывает твой палец, поглядывая при этом тебе в глаза, подобно профессиональному садисту, сжимает палец посильнее, будто ты хочешь вырваться и сбежать и — кульминация злодейского акта — втыкает в тебя острющий металлический штырь. Дед сказал, чтобы я пошёл к себе и полежал. Поднявшись в комнату, лёг на кровать и стал думать, когда он приедет. Должен ведь он навестить своих родителей. Потом вспомнил, что у меня лежит начатый портрет по фотографии отца. Быстро встал, вынул из шкафа альбом и набор простых карандашей. Чёрно-белое фото было внутри альбома. Линейный рисунок почти завершён, предстояло выполнить тон мягкими карандашами. Вечернее освещение очень красивое, но пришлось включить настольную лампу, иначе тона искажались. Удобнее рисовать при ясном дневном свете утром или около полудня, когда очень светло, но чтобы прямые солнечные лучи не падали на лист и не ослепляли сиянием белого. Мне так нравилось больше всего. Очень хотелось нарисовать его портрет, но я тянул и не брался, словно боялся испортить. Его фотографию хранил дома, в ящике письменного стола под стопкой общих тетрадей, иногда доставал и смотрел. Здесь тоже были его фото в альбоме, но уже с друзьями и сослуживцами. Отец на моём портрете получался ещё более чужим и холодным, чем в жизни. Он смотрел надменно и равнодушно. Красивый и неживой, словно мраморное изваяние. Был ли он таким или это моё сомнительное мастерство или он такой лишь со мной? Как вдохнуть жизнь в портрет? Сравнил с фотографией. Мой рисунок, конечно, уступал ей. Но и на фото он не выглядел мягко. Правда, иногда люди в жизни совсем иные, чем в «остановившемся мгновении». Закрыл глаза, прижав ладонями, и пытался вспомнить, как он выглядит в реальности. Не получалось вспомнить в деталях. Убрал ладони и стал рассматривать фото, водя пальцем по изображению. Он был моим идеалом. В нём мне всё нравилось. И внешность, и характер, и даже то, что он причинял мне страдания своей холодностью и жёсткими требованиями. Я всегда его оправдывал мысленно, внутри себя. Он уступал моему отцу, являясь его смягчённой более молодой вариацией. Он насмешливый, эмоциональный, страстный и очень горячий в отношениях, правда, мне пока не удалось познать грани его темперамента. Но очень хотелось. Мысли об этом будоражили воображение. Любопытно, как далеко мы с ним могли зайти, будь я уже совершеннолетним. Я не знал, насколько нормально так думать, насколько нормально желать парня, который является твоим родственником, но если прежде мысли об этом заставляли переживать и беспокоиться, то сейчас стало всё равно, мои чувства к нему пережили некую метаморфозу, в результате которой факт родства ушёл в туман. Думать, что нас связывает нечто более высокое, чем кровные связи, оказалось легко и приятно, а главное освобождало от угрызений совести. Иногда мне казалось, что веду двойную жизнь, в школе притворяясь одним, а наедине с собой будучи другим. В школе мы все вели себя, как дураки-малолетки, и это было органично. Мы орали, бегали и сшибали друг друга на физкультуре так, будто нам за это давали золотые медали. Мы орали, бегали на переменах и сбивали с ног всех попадавшихся на пути так, будто за нами гнались варвары. Возможно, это было необходимостью, призванной помочь скинуть излишнее напряжение и куда-то направить энергию, скопившиеся на уроках. В одиночестве всегда становишься тонким и чувствительным, словно скидываешь доспехи, начинаешь слышать и видеть то, чего не замечаешь в шуме и суете. Особенно мне нравилось быть одному здесь на даче. Второй этаж был пустым и в то же время наполненным. Доски шли стрелами от моей комнаты к окнам напротив. Когда нападали математические бзики, пересчитывал их. Зная ширину и длину досок, вычислял площадь и объём комнаты, площадь каждой из стен. В такие минуты становилось очевидным, почему математику называют царицей наук. Всё материальное подчинялось подсчёту и это изумляло своими масштабами. Я приносил из своей комнаты матрас, ложился и вычислял, какие объекты из окружающих плоскостей вписываются в золотое сечение. Окна подходили под эти параметры и только некоторые из стен. Сложная геометрия этажа не способствовала совершенству всех плоскостей. Всё пространство мысленно представало заполненным кубами различных объёмов, вписанных друг в друга и взаимно пересекающихся. А на потолке проступали образы. Дама в широкополой шляпе, крупная собака вроде ирландского сеттера, голова кошки, старик с мохнатыми бровями. Мне казалось, что именно так должен выглядеть герой Хемингуэя из рассказа «Старик и море». Эти образы были очень верными. Они всегда оставались на месте. Следовало только встать или лечь в нужную точку. Когда бабушка хотела сделать ремонт, попросил её не трогать потолок. Ведь если его покрасят, то образы исчезнут под покровом краски, и это будет предательством с моей стороны, словно я их запер навсегда и лишил возможности выйти в реальный мир. Дом был живым и ночью он просыпался. Когда наступала тишина, слышались шорохи и шуршание, хотя мышей точно не было. Я аккуратно раскладывал матрас посреди пустого помещения, куда в окна без занавесок заглядывали звёзды и луна, ложился на спину и смотрел на ночное небо. Проходило немного времени и дом принимался говорить тихими странными звуками. Скрипела лестница, скрипели доски пола, слышался топоток маленьких ног. Моя рациональная часть утверждала, что это объясняется законами физики — нагретые за день доски рассыхаются, а затем охлаждаются в ночной прохладе, расширяясь. Но мне нравилось думать, что это кто-то живой или неживой, но материальный, поднимается по ступеням. Тогда бесшумно разворачивался, ложился на живот, смотрел в сторону лестницы и ждал, когда покажется тот, кто робко топал крошечными ножками. Но моё шуршание, видимо, пугало его, и сразу наступала тишина. Не дождавшись никого, засыпал. А утром солнечный свет разгонял все тени, шорохи замолкали до следующей ночи. Комната сияла. Потолок буквально светился. Широкие-широкие лучи жадно лезли в окно. Начался новый прекрасный день. Обязательно будет что-то хорошее. Чувства меня не подводили. А сейчас они голосили от беспричинной радости. Так бывает весной, когда ещё не сошёл снег, но в воздухе уже дыханье перемен и ослепительный свет, и ты испытываешь ликование просто так, оттого, что весна, небо пронзительно-чистое и высокое и слышны звуки капающей с высоких крыш снеговой воды. Когда открыл дверь и услышал его голос, почувствовал явно, как в груди что-то резко упало вниз и тут же прыгнуло до горла, будто мячик на резинке. Хотелось скатиться кубарем по ступенькам, но тогда будет слышно всем, что я мчусь к нему изо всех сил, как маленький. Поэтому заставил себя спокойно пойти в ванную, умыться — хотя мысль, что он может уехать, заставляла торопиться — и потом только небрежно зайти в кухню. Я волновался, как перед важным событием. Он сидел лицом к дверному проёму и сразу поднял глаза на меня. Мы смотрели друг на друга, пока я шёл эти несколько метров до стола. Он ответил что-то на моё «доброе утро», но я не понял и просто плюхнулся на стул в некотором отдалении от него, чтобы видеть его лицо. Бабушка отошла положить мне рисовой каши, которую она обычно варила сразу на молоке, постоянно помешивая. Он молчал и поглядывал с неким лукавством. В глазах бегали смешинки. Именно по взгляду чувствовалось его настроение, когда лицо оставалось непроницаемым. Он слегка пнул меня по ноге под столом. Я пнул в ответ. Мы обменялись своей радостью от встречи. Иначе пока нельзя, бабушка рядом.