Любовник крови

После завтрака он разговаривал с дедом. Я крутился рядом, но с опаской, держа в голове мысль, что деду может быть всё очевидно, в том числе и то, зачем я трусь тут. Потом дед ушёл, он вставал очень рано в любое время года и никогда не сидел без дела, даже в выходной день. Он остался на диване, я подвинулся ближе. Очень хотелось обнять, потереться лицом об его щеку, сунуть руку за ворот рубашки и ощутить его кожей. Но никак нельзя, пусть это и совсем невинные действия — в любой момент бабушка может выглянуть из кухни. — Пойдём ко мне? — предложил ему. Он обернулся и смотрел насмешливо, потом покачал головой. — Почему? — Мы с тобой говорили об этом. Было очень досадно, обидно, жалко. Хотелось целовать его, раздеть, ласкать и видеть, как он реагирует. В наше последнее свидание я ничего не успел сделать и не знал, что он любит и как можно доставить ему особенное удовольствие. Надеяться на свои предпочтения не мог, сам ещё не понимал, что мне нравится, а он уже взрослый, опытный, значит, имеет больше меня знаний о своём теле. Спрашивать открыто было сейчас неуместно. — О чём задумался? — он сел боком, положив руку на спинку дивана. — В мыслях я уже раздел тебя. — Какой сексуально озабоченный школьник! — он засмеялся. — Что мне дальше грозит в твоих очень откровенных порнографических мыслях? — Сам знаешь, что. — Неужели то самое? — произнёс он, сделав удивлённые глаза. — Да, мы идём к этому. — Предупреди, когда мне можно расслабиться и отпустить себя. Я понял, что он пытается смутить меня, чтобы последнее слово, образно говоря, осталось за ним, и не собирался поддаваться. — Уже расслабься, мы на половине пути. — На половине? О! Это где? — он заулыбался. — Здесь, — ткнул пальцем ему в ширинку. — Какой прыткий мальчуган! — он смеялся, но смотрел внимательно, будто воспринимал происходящее всерьёз. — Не успеешь оглянуться, как тебя уже разложили и… — он наклонился ко мне и, пристально глядя в глаза, шёпотом произнёс неприличное слово. Но мы в школе ещё и не так выражались, поэтому не впечатлило. — Тебе же нравится. Пошли ко мне, сделаю это не мысленно, а вживую. — Ах, ты молокосос! Ты специально, да?! — он на несколько секунд сильно стиснул меня, потом вскочил с дивана. — Мне пора ехать! До скорого свидания, любимый школьник, — добавил шёпотом и пошёл в кухню. Я отправился следом. Он сказал бабушке, что уезжает, и тут мне пришла в голову приятнейшая мысль — поехать вместе; побуду у него, съезжу домой, а завтра на электричке вернусь. — А можно… — начал было, обращаясь к нему. Он взглянул в ответ и еле заметно покачал головой. У меня сразу внутри всё упало. — Пойду прогуляюсь? — закончил полувопрос-полуутверждение. — Только возвращайся к обеду, — сказала бабушка. Мы с ним вышли на улицу. — Подвезти? Хотелось гордо уйти, но решил, что лучше немного дольше побыть вместе, чем лелеять свою гордыню и упиваться обидой. Мы доехали до развилки, где дорога уходила к берегу. Он сбросил скорость, собираясь свернуть туда. — Не нужно, дойду. Он притормозил. Смотрел спокойно и ждал. Мне было тоскливо на душе, очень не хотелось расставаться, да что уж там, ничего не успеть всё равно сделать. Только поцеловать на прощанье. Он не ответил на поцелуй, дождался, пока я отстранился, и сказал: — Помнишь, «Учитесь властвовать собой»? Мне стало ещё горше. — А если кто-нибудь увидел бы? — не получив ответа, похлопал меня по колену, вздохнув. — Я приеду в середине следующей недели, — помолчав, добавил: — Если тебе станет от этого легче… Никогда не занимался напрасными сожалениями, но сейчас мысль проскакивала, что если бы мы не попались тогда моему отцу, то могли свободно общаться, как прежде, в том числе и в постели. Но что теперь говорить об этом, было и было. Хорошо, что легко отделались, особенно я, физически не пострадал, в отличие от него. Но его осторожность связана не с тем, что отец избил его, а с обещанием не подходить больше ко мне. Зачем же он пообещал такое? Этот вопрос занимал меня, но спросить доселе повода не возникало. Мог ведь молчать, как партизан на допросе. Вряд ли боль заставила его быть столь щепетильным и давать благородные клятвы, словно рыцарь. — Зачем ты сказал отцу, что не подойдёшь ко мне? Он удивлённо уставился на меня. — Зачем тебе это? — и отвернулся. — Хочу понять, — разглядывал его пристально, чтобы не пропустить ничего. — Не поймёшь. — Пойму. — Не хочу говорить об этом. Иди. Мне пора ехать, — он вновь взглянул на меня, лицо стало холодным и непроницаемым. Бесполезно. С такой физиономией он точно ничего не скажет. Я вышел из машины и свернул к берегу. Спиной чувствовал его взгляд, но оглядываться не стал, очень не любил эти сентиментальные прощания, как в фильмах, когда кричат «Прощай, любовь моя!», машут белыми платочками и бегут по ромашковым полям. На душе было серо, даже солнечный день пока не радовал. Издали заметил красный купальник Кати. Она вовсе не походила на жену солдата, ушедшего в армию. Бегала зигзагами, скакала боком, прыгала на месте, оглушительно хохотала. Правда, не в одиночестве, а со стайкой таких же мелких девчонок. Увидев меня, она подбежала, мы поговорили пару минут. Сообразив, что не собираюсь бегать с ней, она опять умчалась. Васин соперник, тот белобрысый, стоял поодаль и зыркал. Но Катя была способна и сама постоять за себя, беспокоиться не стоило. Скорее, она может добровольно изменять Васе. Решив присмотреть за его «любимой девушкой», пошёл к своим местным друзьям. Мы долго купались, искали на берегу самые высокие точки и прыгали в реку, правда, их было немного. Тут же шумел небольшой рукотворный водопадик, образовавшийся из-за плотины и немного доработанный. Мы сидели под ним за стеной воды. Катя позднее ушла домой. Белобрысый остался. Значит, она не прельстилась им. Солнце поднялось высоко. Прикинув, что время обеденное, отправился домой, обещал же бабушке прийти вовремя. Часов не носил никогда, не потому что «счастливые часов не наблюдают», а чтобы не мешали. Можно было дорисовать портрет, но не хотелось, а когда не хочется, обязательно что-нибудь испортишь и результат не будет таким, каким ты представлял, и удовлетворения от работы тоже не возникнет. Открыл альбом, посмотрел, попробовал сделать несколько штрихов, нет, не шло, не было вдохновения. Есть какие-то занятия, где и без вдохновения можно начинать, а азарт приходит в процессе. Но когда рисуешь без желания, то руки не слушаются и линии уходят, куда им вздумается. А если стереть их, то образуются грязь и дыры, но не на листе бумаги, а на рисунке, словно ты стёр часть лица человека, и тогда нужно скорее залатать его физическую оболочку. Но заплатка — это всегда заплатка. Уже не то. Нет совершенства. Это о тех случаях, когда образ уже был почти готов, выглядел узнаваемым. Но если только начинаешь рисовать, то можно стирать неудачные линии снова и снова, пока не добьёшься сходства. Редко настроение становилось упадочным, но сегодня именно тот случай. Ведь он был в моих руках и ускользнул. Примерно так я чувствовал себя. Неудовлетворённым. Мне не хватило его. Даже не пообщались в должной мере. Обычно я не нуждался ни в ком остро, но в нём нуждался. Дружеское общение было с друзьями, любовь, тепло и заботу давали родители и бабушка с дедом, а вот он являлся — не знал, как точно назвать — романтической любовью, влюблённостью, увлечением, и совсем не платоническим. И он стал недоступным. А я изнывал от тоски. Тем тяжелее, что был вынужден скрывать свои чувства от всех. Такое никому не скажешь, это не влюблённость в девочку, которой можно поделиться с кем-то — просто как бы между прочим признаться, что тебе нравится такая-то, но она не знает об этом — и получить поддержку, сочувствие, советы. А тут надо молчать изо всех сил и страшно бояться выдать себя и подвести его.