Любовник крови

Наступил понедельник. Середина недели, обещанная им — среда, либо четверг. Ещё долгих… несколько дней. Дед уехал на работу. В госпиталь привозили время от времени солдат-срочников с Северного Кавказа со сложными ранениями. Чувствовалось, что война неминуема. Какой-то хаос творился в стране. Меня в целом это обходило стороной, но общие умонастроения в воздухе были. Опасения, страх, неопределённость. Бабушка испекла несколько шарлоток и попросила отнести одну Оксане, сказала, что та болеет и вынуждена сидеть дома. Взяв тарелку с пирогом, решил пройти через калитку, разделявшую домовладения. Она открывалась с обеих сторон. Уже подходя к дому, заметил Оксану в дверях, как показалось, в халате в зелёный горошек. Вошёл за ней и чуть не выронил пирог. Оксана стояла спиной, в раздельном купальнике — мне были видны лишь трусы и верёвочка на спине — и оказалась вся испещрена зелёными пятнышками, вплоть до открытых ягодиц. Услышав шорох, она обернулась и тут же недовольно поджала губы. Впереди блистала та же картина: пятна зелёнки, живописно раскиданные по телу. — Привет. У тебя что, ветрянка? — весело спросил я, подтверждая свой имидж легкомысленного молокососа в её глазах. — Как видишь, — выдавила она неохотно, демонстрируя неприязнь. Похоже, только воспитанность не позволяла ей резко ответить. — Бабушка пирог испекла. Вот, — протянул тарелку. — Передай ей мою благодарность, — она взяла пирог и понесла в кухню. Проводил её глазами — у неё красивая фигура и ноги стройные. — Где ты заразилась? Не в реке, случайно? — Скорее всего, там маленькие девочки были с сыпью. Когда я описала папе характер их сыпи, он сказал, что это ветрянка. Ну, начало заболевания. — Хочешь, намажу тебя зелёнкой? — Не надо, мама с утра намазала. — Нужно ведь обновлять, а ты сама не достанешь сзади. — Ничего, мама вечером намажет, когда вернётся с работы. — Ты так не скоро выздоровеешь, сзади пятна уже бледные. Давай, намажу? — Ты можешь заразиться. — Ха, я не боюсь! С ней было интересно флиртовать так, как я себе представлял этот процесс, хотя она относилась ко мне, как к малявке. Злить её не стал, а то выставит и не поговорим. — Храбрец ты наш! — она оттаяла, поняв, что я мирно общаюсь и не собираюсь задираться. — Ну давай, доктор Пилюлькин, пойдём лечиться! В её комнате на узком светлом столе у окна стояли в медицинском лотке из нержавейки несколько флаконов зелёнки с притёртыми крышками, пустая спиртовка с подсохшими зелёными пятнами на дне, лежали развороченная упаковка ваты и деревянные колышки. Она оторвала большой шмат ваты и принялась обматывать им конец колышка. Потом вручила мне импровизированный тампон, открутила не без усилий крышку с флакона и налила тёмную поблёскивающую жидкость в спиртовку. На стол полетели неизбежные капли. — Вот досада! Противная зелёнка, — сказала она, — всё в пятнах, сколько не протирай. Светлая поверхность стола имела местами лёгкий голубовато-зелёный оттенок. Это я уже знал, так бывает, когда зальёшь стол, а потом протрёшь, всё равно остаются следы. — Сейчас и руки будут такими же, — ответил я, — но ведь танки грязи не боятся? — Отмоемся! — закрутив крышку обратно, она поставила флакон на место и скомандовала. — Доктор, начинаем процедуры! Макаешь тампон и прижимаешь к папулам и пузырькам, — объяснила она и повернулась спиной. Я щедро обмакнул и начал с плеч. По спине потекла зелёная струйка. Поймал её тампоном и размазал вокруг. — Ты мне там не рисуй батальные сцены! Точечно наноси раствор. Когда макнул ещё раз, потекло несколько струек. Пока я ловил одну, другая дотекла до пояса трусов и впиталась. Весёлая работёнка. Ставишь пятна, размазываешь потёки, как на живом холсте. Этакий абстракционизм. Когда дошла очередь до ягодиц, изобразил на них большие ровные кружки. Хотелось подержаться за её стройные бёдра Венеры Медицейской, но сыпь была везде и не располагала к прикосновениям. — По-моему, ты там лишнего наляпал. — Нет, всё только нужное, — успокоил её. — Хочешь, покрашу тебя полностью? Она засмеялась: — Нет! Ты что, дурак?! И на кого я буду похожа? На лягушку-царевну? — На зелёную красотку. Выпрямившись, я заметил, как округлилась её щека — она улыбалась. Красивые девочки любят, когда говорят об их внешности. — Ну всё, дальше я сама справлюсь, — повернувшись, она взяла у меня тампон. — Давай, я и впереди намажу. Но она чего-то засмущалась. Немножко попялился на её красивую довольно объёмную грудь. Возникла неловкая пауза. Понял, что пора уходить. Она не решалась сказать об этом, считая невежливым, но при мне стеснялась продолжить обработку, а может, ей нужно было снять верх от купальника. — Ну ладно, я пойду. — Можешь руки помыть в ванной. Мыльная пена окрашивалась нежно-зелёным и стекала в раковину, но пятна упорно не смывались. Не хотелось пачкать её полотенца зелёнкой, потому слегка обтёр руки об штаны, что такого, они же не грязные, просто мокрые. Решил навестить Антона в посёлке, а то скоро учебный год начнётся, когда ещё приеду, может, только на осенних каникулах. Он был старше меня и я точно не знал, учится он в школе или закончил, а может, бросил. Как-то не приходило в голову спросить. Он был особенным, одиноким и безотказным. Высокий, несуразно худой, с болтающимися на ремне брюками. Вечно пыльным мешком ударенный странник. Антон жил в двухэтажном доме, рассчитанном на две квартиры, на правой половине. Мы с ним поднялись наверх. Второй этаж был не закончен и представлял собой как бы полуторную мансарду. Стена высотой до метра и дальше наклонные стропила и поперечные брусья. Словно строили-строили и передумали делать полноценный этаж. Пол был покрыт листами ДВП. Они болтались под ногами неукреплённые. У стены сиротливо валялся матрас в тонкую полоску. Везде лежала мелкая жёлтая пыль. Но на мне были серые джинсы, которые от пыли и грязи только лучше выглядели. Отряхнёшь их и они, как новые, дымчатые, покрытые загадочной пылевой вуалью. Мы плюхнулись на матрас. Подумалось уже не в первый раз, что зря отец Антона не закрыл стропила, хотя бы тем же ДВП. Антон — вечно неприкаянный, легко мог повеситься на них. Впрочем, если человек хочет покончить жизнь самоубийством, он найдёт, где сделать это. Но всё же под крышей родительского дома — это слишком жестоко. Столько дерева вокруг, почти сухого. Хотелось поджечь всё и сидеть в середине. Слышать треск и гул пламени. Желание сжигать возникало, но не было объектов. Здесь тоже нельзя. Антон, потянувшись, достал из-за бруса обрешётки циркуль — пустой цилиндр с ножкой, без карандаша. Он опять решил резаться. — Не занеси заразу. — Я поливал одеколоном после того раза, — он обтёр иголку об штанину. Я стал смотреть перед собой на стену, которая отделяла половину Антона от соседей. Краем глаза видел, как он оперся левой рукой в матрас и, схватив циркуль правой, медленно вёл по предплечью от локтя вниз. Неприятное зрелище. Хотелось смотреть, чтобы было неприятно и больно. Но я знал, что тогда, каждый раз при любом воспоминании об Антоне, перед глазами будет эта картина. В прошлый раз он попросил меня нанести ему порезы в виде инициалов. Если нужно было быстро полоснуть лезвием в одно движение, это можно вытерпеть и сделать, но неторопливо резать кожу другого человека казалось отвратительным для меня. Предложил ему выжечь сигаретой, но он отказался. Сложно выбрать, что больнее. Положив горящую сигарету на стол, можно накрыть её ладонью и прижать сверху другой, чтобы удержаться от соблазна отдёрнуть руку. Сигарета быстро гасла и кратковременная боль выдерживалась спокойно. Правда, раны на ладони долго заживали из-за частого мытья рук. Но добровольно терпеть жжение от порезов — по мне это было слишком. Просто выцарапывать острым предметом линии до красноты даже интересно. Но Антон погрузил иглу в кожу не меньше, чем миллиметра на два. Он шипел сквозь зубы и продолжал. Боковым зрением я видел кровь. Стало казаться, что пахнет кровью. — Есть курить? — В кармане. Возьми сам, — он показал на правый карман джинсов. Тянуться через него рукой было неудобно, поэтому я повернулся к нему и стал доставать пачку. Он отодвинул руки в сторону, чтобы не измазать нас. От него пахло чистотой и мылом. Непреодолимое желание коснуться губами его шеи, чтобы узнать вкус кожи, что так хорошо пахнет, заставило замереть в неловкой позе. Бывает так, что ты хочешь прекратить что-то, прервать, и только усугубляешь невольно. Так же и мы поступили. Антону явно было неудобно, что я не могу вытащить пачку из его кармана, и достать её сам он тоже не догадывался. Тогда он наклонился ко мне, чтобы выпрямить ногу, и мы уткнулись лицами друг в друга. На данный момент это была одна из самых мучительно-неловких ситуаций в жизни. Тогда я встал, обошёл его с другой стороны и с трудом вытянул злополучные сигареты из тесного кармана. — Спички за брусом. Здесь было его логово с кладовой нужных вещичек. За брусья засунуты сложенная пополам общая тетрадь — он писал стихи; простые карандаши, спички, неработающая зажигалка — мы пробовали, чиркали ею, слабая искра не поджигала ничего; ручки, затёртая колода карт, старые журналы и открытые смятые пачки сигарет, как правило, с оставшимися двумя-тремя сигаретками. Он, как белка, пихал везде запасы и сам, вероятно, не помнил, что у него есть. Не то, чтобы хотелось курить. Нет. Хотелось перебить привкус и запах крови. Сам вкус табака мне не нравился. От него немели язык и губы. Нравился дым, завесы дыма. И запах горящих спичек. — Будешь? — Давай, — он продолжил резаться. Раскурил сигарету и сунул ему в рот. Он отложил циркуль с окровавленной иглой на матрас, выдернул из-под него тряпку с бурыми пятнами от прежних сеансов самоистязания, обтёр ею руку, и мы покурили, расслабившись. Ушло напряжение прежних минут и мысли о крови. Рана стала засыхать и красный цвет линии темнел. — Хочешь, польём одеколоном и подожжём? — предложил ему. — Дезинфекция. Он засмеялся и покачал головой. Напрасно боится, одеколон плохо горит. Слабое синеватое пламя. Медицинский спирт горит лучше. А бензин совсем хорошо. С ним было здорово молчать. Иногда, в те редкие визиты, когда я добирался до него, мы сидели часами и молчали. Курили и лежали на матрасе, пока не начинало за маленьким оконцем невыносимо сиять оранжевым закатным светом. Я шёл домой и думал об Антоне. Смутное беспокойство не оставляло. Он казался не от мира сего. Он казался обречённым. Почему-то думалось, что спустя лет десять его точно не будет на этом свете. От чувства безысходности щемило сердце.