Любовник крови

Он позвонил вечером первого. Спросил, как прошёл день, что нового будет в этом году, есть ли новенькие в классе. Было здорово слышать его голос. Просто стоять около телефона и слушать, даже не вникая в смысл. Трубка была стационарной, с собой не унести в комнату. Отец считал, что телефон должен стабильно располагаться в прихожей и быть доступным в любой момент каждому члену семьи. Автономная радиотрубка с базой находилась в спальне родителей, нам не разрешалось брать её. Брат шнырял рядом, поэтому даже ничего не скажешь более интимного, только отвечаешь односложно. Он понял это и спросил: — Шифруешься, партизан? Мелкота бегает? Передай ему телефон, поговорю с будущим офицером. Я попрощался с ним и подозвал брата.

***

Лёха кружил около новенькой Оксаны, как коршун вокруг лебедя. Все делали ставки, когда он добьётся её. Девочки усмехались с видом бывалых, опытных и прожжённых. Многие из них в своё время прошли сквозь тесное кольцо Лёхиных домогательств и оставили ему на память то расцарапанную рожу, то синяки, а то и выдранные клоки его волос. Никого в классе столько не драли за волосы, сколько Лёху. Он не мог держать руки при себе ещё с началки, то трогал девочек за попу и грудь, то задирал им юбки и заглядывал под них, то лез целоваться. Мы смотрели на это и недоумевали, что там интересного, под юбкой. Лучше бегать по коридору и орать или подраться. Умом я понимал, что проблема кроется глубже: просто Лёха созрел раньше нас всех, а мы ещё зреем, но пока недоразвитые. Особенно я, один из самых недоразвитых. Даже с Юлей ещё не было секса. Иногда думал, она за лето переспала с кем-нибудь или хранила мне верность? Конечно, предпочтительнее, чтобы хранила верность, иначе зачем мне потасканная кем-то, но опять же, если она теперь не девственница, нам будет проще. Но зато у меня был секс с парнем, хотя нет, оральный секс вряд ли можно считать полноценным. Ведь если член не введён в тело другого человека, то это всё просто баловство, петтинг, игры, так, решили поваляться голыми. Но как же приятно было валяться с ним голым и как мне не хватало этого сейчас, именно с ним, его. Хотя люди из-за поцелуя устраивают драмы, обвиняют в измене, скажем, если один из пары поцеловался с кем-то посторонним, то оральный секс тем более серьёзно. Значит, можно считать, что у нас с ним был полноценный секс. Вчерашний разговор по телефону совсем разбередил душу и весь день прошёл с мыслями о нём, хотя пришлось играть в любовь с Юлей. Она была настроена очень романтично, висела на мне все перемены и лезла целоваться. На последней перемене мы уже лежали с ней на диване и сосались вовсю. Прошла классная и покачала головой, улыбаясь. Она думала, что у нас с Юлей бешеные страсти и уже скорее всего совместные дети. Знала бы, что ещё ничего не было. Я попросил наших сесть на край дивана, чтобы закрыть от посторонних глаз. Диван был довольно узким, поэтому Юля легла на меня сверху. Это было и забавно, и возбуждало. Её грудь вываливалась из кофточки и соски торчали сквозь ткань. Потеребил их пальцами, сдвинув край кофты. Она целовалась так, будто хотела проглотить, и вовсю елозила по мне. Сидевшие на диване оглядывались на нас. Я подумал, вот так и создаётся школьная репутация. Ведь глядя на Юлю, все наверняка считают её шлюхой, готовой отдаться прямо тут же, на диване в коридоре. Ну, а вместе мы якобы очень страстная горячая влюблённая парочка, которая жить друг без друга не может и в свободное время не вылезает из постели. Вон даже в школе не выдержали, занялись почти сексом. — Юля, Юля, ну как не стыдно?! — когда Юля подняла голову, я увидел сквозь завесу её волос укоризненное лицо классной, которая склонилась над нами. — Вставайте, вас завуч может увидеть. Потом мне замечание, что я распустила своих учеников. Придётся провести классный час о проблемах ранней беременности. — Вы что, какой беременности, они же просто сосались! — Если здесь так сосутся, что даже я задымился, то дома точно еб…ся! — это Лёха. — Следи за своим языком! — рассердилась классная. — Обнаглел совсем, в моём присутствии материшься! Юля слезла с меня, вся растрёпанная, раскрасневшаяся, с расстегнувшейся кофтой, и начала поправлять и укладывать на место грудь. Все уставились на неё с восторгом. Только классная смотрела недовольно: — Юля, иди в свой класс. Какой у вас урок? Юля сделала мне в воздухе чмок губами и пошла, провожаемая взглядами присутствующих, неторопливо качая бёдрами назло нашей классной. Мы сразу отправились в туалет, пока перемена не закончилась.

***

На первом же уроке физкультуры наш физрук Виктор Сергеевич сообщил о ближайших соревнованиях по баскетболу и волейболу. Нужно было начинать плотно готовиться. А меня отец опять загрузил новыми занятиями взамен музыкальной школы, которую я, наконец, окончил весной и принёс маме документ. Раньше бы окончил, да пропустил год, потому что отца направляли по службе в другой город и он взял меня с собой. Поэтому пришлось доучиваться одному великовозрастному среди мелкоты. Была девушка Ксюша, старше меня, но она добровольно продолжала посещать музыкалку даже после её окончания. Ещё бы избавиться от танцев и тогда можно считать себя относительно свободным человеком с занятиями по душе. Что меня действительно привлекало, так это хоккей. Но отец считал, что регулярные занятия в ледовом дворце одной из спортшкол будут отнимать много времени главным образом из-за дороги туда и обратно с тяжёлой амуницией, из-за поездок на соревнования в другие города, и будут мешать учёбе. Поэтому я ездил изредка на выходных с Васей и одним из моих одноклассников. Вася занимался хоккеем серьёзно и участвовал в «Золотой шайбе». В этом же ледовом дворце тренировались фигуристы. Мы, уже уходя домой, стояли и глазели на них. Тоненькие девочки в коротеньких юбочках выглядели издали, как изящные цветки. Парни тоже были привлекательными. Но долго смотреть не получалось, сзади напирала толпа тоже с сумками и клюшками. Мы толкались и происходила постепенная ротация. Теперь фигуристами любовались задние ряды. А мы выходили в сумерки и шли к метро. А я думал, почему же мы на танцах выглядим, как лошади, словно пришли на физкультуру, в футболках и спортивных штанах, а фигуристы такие изящные. Возможно, расстояние делает их таковыми. Ведь они катаются в большом белом пространстве. А может быть, туда берут миниатюрных людей. Физруку сказал, чтобы он поговорил с моим отцом, иначе я не смогу уделять много времени подготовке к соревнованиям. Он вынул свой карандаш в металлической гильзе и записал заметку на листке, что был закреплён на планшете. Этот коротенький карандашик в стальной гильзе длиной не больше шести сантиметров у него был с тех пор, как мы пришли к нему в пятом классе. Когда стачивался один, он вставлял новый. Поэтому менялись лишь их рубашки, были зелёные, красные, просто лакированное дерево. Он хранил его в кармане на молнии спортивных брюк. Некоторые наши девочки, что были влюблены в него, хихикали, что острие карандаша может воткнуться кое-куда, когда он демонстрирует нам новую тему вроде сальто или прыжков через коня. Но даже если бы, только кольнёт и всё. Стимулирующий укольчик.

***

Мы вышли после шестого урока. Мне нужно было ехать на тренировку. Сумка с вещами всегда была с собой. Из нашего класса в той же спортшколе занимался мой сосед по задней парте Саня. Когда было особое настроение учиться или новая сложная тема по алгебре, я садился за первую парту к Саше, тому отличнику, который неизменно на всех уроках сидел за первыми партами. Оттуда лучше слышно. Саня же учился между тройкой и четвёркой и не переживал из-за этого. Он являлся довольно флегматичным и невозмутимым. Иногда я отправлял сумку с ним, а сам шёл домой, переодевался и потом ехал на тренировку. Перед воротами школы стояла мини-толпа вокруг машины одного из молодых учителей, которые в этом году пришли в нашу школу после окончания вуза. У нас он ничего не вёл. Собрались наши отморозки из восьмого и девятого, окружили машину и не давали учителю уехать. Кто-то засунул тряпку в выхлопную трубу, несколько человек держали за бампер. Учитель, высокий и тонкий, в модном плаще до колен, тщетно пытался отогнать их. — Отойдите, пожалуйста, ребята. Дайте мне уехать. Отойдите от машины, — говорил он стандартные фразы интеллигентных людей, не умеющих постоять за себя. — Жалкое зрелище. Интеллигенция паршивая. — Слабак. Бесполезно заступаться за него. Мы могли сказать ребятам, чтобы не трогали его, но что толку, завтра они снова окружат жертву. Я подумал, что если на месте этого учителя был наш физрук, то он во-первых, гаркнул бы так, что все убежали с мокрыми штанишками, во-вторых, он сразу их мордой в пол, ну, а в-третьих, они никогда не посмели бы приблизиться к его машине. Это от характера человека зависит. Этот учитель точно был в школе кем-то вроде нашего Саши-отличника. Тот тоже мягкий и нежный. Раньше его били, в пятых-шестых, а потом как-то остепенились. Мы постояли, поглазели, потом пошли. — Расскажете завтра, чем дело закончилось? — попросил Саня Лёху и оставшихся из нашего класса. Вообще, Лёха по своему характеру был гопарём не лучше тех, что сейчас издевались над учителем. Он и сам охотно присоединился бы к этой увлекательной акции «Подави учителя морально», но, видимо, гордость не позволяла с мелкотой смешиваться. Лёха во время игры, как бешеный бык, бросался в атаку с глазами, застланными пеленой. Из таких, как он, получаются хорошие тафгаи на льду. Если он попадал в нашу команду в любой игре, будь то баскетбол, волейбол, хоккей, это уже сдвигало чашу весов в нашу пользу. Он идеальный командный игрок, за своих порвёт. Правда, и штрафные баллы мы тоже получали чаще всего из-за Лёхиной несдержанности. Но как он давил соперников из других школ, было непередаваемо. Пусть у него ещё не наросла мышечная масса, но страсть и напор ошеломляли противников, и его боялись. Лёха выбивал из строя буквально телом, наскакивая на человека, и морально тоже. Не у всех выдерживали нервы, когда он с диким воплем и перекошенным лицом мчался на них. На следующий день мы узнали, что кто-то увидел в окно, что происходит неладное, сообщил завучу, завуч выбежала, разогнала всех пулемётной очередью своих угрожающих речей, записала нарушителей учительской свободы в свою книжечку и вызвала их родителей в школу. Таким образом, тот учитель смог уехать домой.

***

В школе начали готовиться к осеннему празднику. Его каждый год устраивали. Типа смотр самодеятельности. Наш педагог-организатор по имени Елена Владимировна, имела тетрадку с данными всех, кто где-либо занимался, куда могла записать тебя, если ей становилось известно о каком-нибудь твоём таланте. За глаза её звали Ленкой или более вежливо Еленой. Ей следовало выбрать профессию театрального режиссёра. С нами Елене не хватало размаха и простора для творчества. Особенно со старшими классами. Мало кто хотел участвовать в её спектаклях, потому что нужно было оставаться репетировать, а хотелось идти есть или нужно было ехать на другие занятия. Я старался не попадаться ей на глаза, не проходил мимо кабинета. Но всё же в один прекрасный день она пришла в наш класс, сообщила, что будет ставить танец «Яблочко» и ей нужно из старшеклассников человек десять, как минимум, примерно одного роста. Записала меня, Саню, Лёху, ещё двоих. Потом пошла по другим классам добирать. После уроков нас в приказном порядке заставили идти на репетицию. Всего в зале оказалось тринадцать человек. У всех разный уровень. Елена включила минусовку и начала показывать движения. Они несложные, но добиться синхронности оказалось очень трудно, потому что у многих не было танцевальных навыков. Елена имела связи с одним из театров, она постоянно приносила откуда-то готовые костюмы, столько, сколько надо, штук десять-пятнадцать. Сейчас на столе уже лежали бескозырки. Про рубашки с воротником-гюйсом сказала, что даст их на генеральной репетиции, а то мы их запортачим раньше времени. К бескозыркам были закреплены тоненькие резинки, чтобы они не сваливались с головы во время движения танца, но на некоторых резинки порвались. Поэтому первая репетиция была очень смешной, типа «тут всё смешалось: люди, кони». Несинхронность, мат, падающие на пол бескозырки, мини-драки, толкотня, пинки, яростное «убрал руки, я не гомик!», вопли Елены. Она, маленького роста, достаточно молодая, с фигуркой «песочные часы», толстенькими бёдрами, стояла, уперев руки в бока и покрикивала. Зал был не чета специализированным танцевальным залам с зеркальными стенами. Маленький, одна стена облицована зеркальными панелями, но только наполовину, потом шла дверь, потом скамейки. Станок на стене напротив. Елена вела кружок, правда, ходили к ней в основном из младших классов, да и то, видимо, потому, что заниматься здесь было проще, чем в профессиональных школах, где требовались костюмы, обувь, постоянная подготовка к соревнованиям и участие в них. Но Елена ухитрялась становить с ними на праздники народные танцы. В прошлый Новый год её мелкие девочки танцевали ирландскую джигу. Те, кто шарил в этом, офигели, потому что степ непрост и для обладателей навыков, а тут с нуля она их подготовила. Но у меня были сомнения, что с «Яблочком» получится так же гладко. — Я штаны порву! Вы будете мне их зашивать, Елена Владимировна?! — У меня нога не поднимается! А-а-а, держите кто-нибудь мою ногу! — Заткнитесь все! Мы так до вечера здесь будем торчать! Давайте скорее репетировать! — Да, заткнитесь! Давайте репетировать, я уже есть хочу! — Я тоже! Елена Владимировна, я щас в голодный обморок упаду! — Отпустите нас сейчас, а завтра мы в трусах придём, у меня штаны тесные, не могу ничего делать! Она бойко орала в ответ, бегая между нами: — Зашью, если понадобится! — Как ты в армию пойдёшь?! Нога у него не поднимается! Даже зарядку дома не делаешь! — Приходите в свободных брюках! — Ещё минут сорок и я отпущу вас! За это занятие мы научились синхронно поднимать правую ногу и выполнять движение руками. Хорошо, что она решила обойтись групповым танцем с махами ногами, без сольного выхода, а то как пить дать заставила бы меня танцевать сольно, и тогда пришлось бы ещё дольше оставаться на репетиции. Вернувшись домой, я заметил, как брат выскользнул из моей комнаты, зажав что-то в ладошке. Ему разрешалось заходить и копаться в моих книгах и учебниках, только чтобы ничего не рвал и не портил. Догнал его и попросил показать, что в руке. Он раскрыл ладонь. Там лежал презерватив в блестящей фольге. Я быстро забрал его. — Почему ты со мной не поделился конфетами? — спросил он. Следовало срочно придумать, что это. — Это не конфета, а лекарство, — ответил ему. — От чего? — От головной боли. Надо убрать презервативы повыше в шкаф. Я и забыл про них. Они лежали в нижнем ящике стола, спрятанные за стопкой тетрадей. Когда вынул тетради, под ними была его фотография. Так и не собрался нарисовать портрет. Сел за стол и долго смотрел на него. И снова накатило тоскливо-щемящее чувство, когда хочется увидеть человека и обнять его крепко-крепко, а его нет рядом и ещё долго не будет. Убрал фото в папку, где хранил рисунки, и решил спрятать повыше. До верхней полки шкафа брат не сможет достать даже со стула. Сюда я заглядывал редко и обнаружил давно забытые вещи: жестяную коробку с солдатиками и свою приставку Sega. Дед привёз мне её из поездки ещё во времена Союза, когда они в нашей стране не продавались. Но так как он не разбирался в этом, то купил всего два картриджа, которые ему посоветовал продавец. Потом много позднее, когда приставки и комплектующие появились и у нас, я покупал картриджи на радиорынке в Митино. Со временем то, что прежде казалось ценным, теряло свою цену и привлекательность. Не мог вспомнить, когда в последний раз играл. Прошедшей зимой скорее всего, с Васей. Игры постепенно перекочевали к брату, у него была своя приставка, тоже Sega другой модели, уже помладше серия, и на неё шли все мои картриджи, правда, некоторые с переходником. Солдатиков давно следовало отдать брату, а жестяная коробочка от них отлично подойдёт для презервативов. Теперь убрать их в глубь верхней полки и неприятных сюрпризов от брата можно не ожидать.

***

Вообще, взросление происходило странно. Переоценка ценностей тоже была неожиданной, неадекватной, резкой. Я не мог понять, что влияет на это. Может быть, чувства к нему сделали меня обладателем субличностей. Перестали иметь значение многие вещи. Те же командные победы в спорте. Я стал единоличником. Наград тоже хотелось только единоличных, ведь командные кубки оставались в школе. А за прошедшие годы с пятого класса мы их очень много заработали. Честно говоря, если копнуть поглубже свои чувства, индивидуальные награды тоже особо не радовали. Они были важны маме. Медали с юношеских чемпионатов и грамоты. Мама выделила под них шкаф. Грамоты развешивала на стенах, оформив в рамки. У меня они могли лежать, свёрнутые в рулоны и забытые в ящике стола. Когда появлялись новые грамоты и дипломы, мама меняла экспозицию. Не хотелось ничего. Ни соревнований, ни занятий, ни учёбы, хотелось лежать и страдать. Единственное, что воспринималось без негатива и отторжения, и куда я ехал охотно — это занятия карате. Прежде всего нравился наставник. Невысокий, аккуратный, очень спокойный, говорил обычно тихим голосом, но все слушали и слушались. Он увлекался какой-то восточной философией и преподносил нам её постулаты. И они удивительно ладно ложились в канву занятий. Это была настоящая житейская мудрость. Он являлся обладателем чёрного пояса, имел четвёртый дан, совершенствовался дальше, ездил на чемпионаты по кекусинкай и в последнее время участвовал в соревнованиях по асихара-карате. На занятиях показывал записанные на видеокассеты эпизоды с соревнований и поэтапно разбирал все элементы, включая ошибки. Это был бесценный опыт. Мы видели, как работают профессионалы на крупных значимых мероприятиях: первенствах и чемпионатах, какие ошибки могут допускать даже они, и как следовало выполнить в идеале то или иное движение. Он останавливал запись и демонстрировал на татами момент с просчётом спортсмена и варианты, как можно было избежать этой ошибки. Он в каждом из нас видел индивидуальность и требовал в соответствии со способностями. Говорил нам, что дальнейший путь у каждого свой, кто-то продолжит заниматься профессионально, кто-то посвятит себя тренерской деятельности, а кто-то, возможно, оставит занятия уже после школы или вуза. Он так же сказал, что не из всякого хорошего спортсмена получается хороший тренер. И обратное тоже справедливо: спортсмен, не хватавший звёзд с небес на международных соревнованиях, может выпускать победителей из своей школы, потому что у него есть талант учителя. И потому иногда бывает, что из спортсменов-неудачников получаются отличные тренеры. В конце прошлого учебного года он поговорил со мной. Начал издалека, деликатный и дипломатичный. Спросил, чем я намерен заниматься после школы, вижу ли себя в профессиональной лиге. А я тогда уже знал, что не хочу ни военной, ни спортивной карьеры. Когда-то дед сказал мне, что спортом нужно заниматься всю жизнь, с детства и до глубокой старости, но для себя, для здоровья, поддержания тела и духа, а не на потеху публики и с надрывом, потому что профессиональный спорт скорее вредит здоровью. Он знал, что говорил, будучи врачом. Поэтому я ответил наставнику, что продолжу занятия только для себя, тренером точно не хочу быть. Он остался доволен ответом и весьма обтекаемо объяснил, что если бы он чувствовал во мне задатки хорошего тренера или спортсмена с перспективами, то обязательно постарался бы развить их, а так мне будет нелегко, я вроде как некондиция. Дело в том, что он высоко ценил красоту техники, классические движения. Он сам буквально танцевал на татами, взлетал, казался невесомым. И соответственно отдавал предпочтение более миниатюрным и воздушным ученикам. Но у меня хватало ума понять, что классика мало поможет в жизни. И это был очередной случай, доказывающий, что взрослые могут ошибаться, ошибаются по-крупному и находятся в иллюзии. На эту тему я говорил и с ним. Он никогда не терял связи с реальностью и резонно объяснил, что важна физическая сила, техника ценится на соревнованиях, но в уличной драке не имеет особого значения. Если нет силы в ударах, то какой смысл в их идеальном выполнении. Если боец владеет филигранной техникой, но у него слабые руки и ноги, то его в первом же бою уложит более крепкий соперник. Поэтому не надо бояться нарастить лишнюю мышечную массу. Мышцы, полученные навыки и постоянные тренировки — вот что нужно для реальной жизни. И рост является преимуществом в таком случае. Он сказал, что мастера, которыми мы восхищаемся, достигают своего уровня благодаря многолетним тренировкам, медитации, погружению в философию учения. Мы же, как правило, не можем себе этого позволить, ритм жизни таков, что время расписано, иногда без преувеличения по минутам, поэтому наша техника груба, приходится с этим мириться, компенсировать это физической силой и ориентироваться на более контактные виды боя. Они приближены к реалиям жизни. Наставник тоже, кстати, дал понять, что для меня будет предпочтительнее заниматься в будущем самбо. Если грубо, то получалось, что я бездуховная скотина, которой делать нечего в духовно-философском карате. Получил основные навыки и гуляй. Глубины тебе не дано постичь. Второе, что мне нравилось, атмосфера покоя в зале. Тишина, слаженные действия всей группы, синхронность, смирение, голос наставника. Парадоксально, но именно здесь был покой, несмотря на происходящую борьбу, соперничество, удары и даже боль. Странные ощущения, здесь ты словно окунался в тихий омут, придя из бурной реки с порогами, с которой можно сравнить школу с её несмолкаемым шумом и хаотичными движениями. Мы на переменах вели себя, как сперматозоиды, а здесь, как воины. Но больше всего я любил лежать на диване и думать. Но, к сожалению, проделывать это удавалось нечасто. Самым лучшим было находиться одному дома в тишине и думать лёжа. И ещё приятно было страдать. Настолько приятно, что даже сердце сжималось. Я чувствовал физически, как страдаю. Мне становилось очень больно душевно, что щемило сердце. Я позволял себе немного пожалеть себя, а потом шёл делать уроки.

***

Многие прежние знакомые магазины закрывались и на их месте открывались другие. Везде, на каждом шагу торговля. Около метро иногда можно было встретить пожилых людей, продававших тома классиков. Горькое зрелище. Я понимал, что это книги из их домашних библиотек, и обстоятельства заставляют расстаться с ними. У деда была большая библиотека, и мне становилось не по себе при мысли, что если бы ему пришлось продавать свои книги. Иногда я покупал у этих бабушек их специфический товар, потому что к ним никто не подходил, мало кому нужна была классика, когда вокруг пестрели обложки современных изданий, аляповатых, с крикливыми названиями, доселе незнакомым содержанием — секс, астрология, кулинария, любовные и детективные романы, мистика, эзотерика. Однажды я купил у одной такой бабушки три тома Чехова из «Полного собрания сочинений» — 15-й, сдвоенный 16-17-й и 18-й в голубых переплётах из шагреневой бумаги с чёрно-золотым корешком. У деда были его тома с художественными произведениями, а в этих содержались различные документы вроде писем, частных и по делу, рецензии, отрывки, черновики и всякая скучная, на первый взгляд, муть. Там был интересный рассказ «Депо», принадлежащий какому-то писателю тех лет, который принёс его Чехову, как редактору литературного журнала. Мне рассказ понравился. Он был о том, как молчание и неспособность вовремя поговорить портят отношения между людьми настолько, что они становятся врагами. Остальное содержимое книг показалось полной фигнёй.

***

Девочка в классе Надя Днищевская увлеклась хиромантией, начитавшись книженций, купленных у метро. Мы стали называть её уважительно хероманкой. Но она не обижалась и требовала показать руки. Она у нас была кем-то вроде вузовской старосты, добровольно возложившей на себя эти обязанности, и регулярно отиралась около учительской. Меня лично это только радовало. Она приносила добрые вести: — Тебя Виктор Сергеевич (физрук) отпросил с урока, можешь идти в спортзал! Я хватал сумку и мчался на крыльях свободы подальше от скучной географии. У нас с физруком была договорённость: как только у него возникало «окно», он отпрашивал нас с уроков, кроме алгебры, готовиться к соревнованиям. Но сама по себе Надька была очень приставучей, особенно, когда занялась хиромантией. — Это пентаграмма. Мне обязательно нужны отпечатки. Мы с Васей называли это звёздочкой, обводили ручкой пожирнее и, пока чернила не засохли, делали на бумаге отпечатки. Я прикладывал руку, Вася давил сверху, потому что звёздочка находилась в середине в углублении ладони. А Надька назвала её пентаграммой и требовала себе. Её батя работал в милиции, поэтому она объясняла всем, как правильно получить отпечаток. По её словам выходило, что следует выдуть на блюдце пасту из ручки, чуть развести водой, намазать ваткой на ладонь и приложить к альбомному листу. Она нашла почти у каждого то крест, то сердце, то треугольник и давала указания принести ей завтра отпечатки обеих рук. Когда она снова сунулась ко мне, я молча показал ей два средних пальца, чтобы она не наглела. В таких случаях Надька начинала уже просить, а не требовать. Сказал ей, что не собираюсь пачкать руки чернилами, потом фиг отмоешь. — Ну покажи-и тогда хотя бы, ну пожа-а-алуйста, — канючила она и тряслась около нашей парты, расставив и без того расставленные ноги. Лёха, как знаток женской анатомии, сказал про Надьку однажды: — У неё доступ к п…де круглосуточный, вон какое расстояние между ногами. — Ты видел? — спросили у него. — Да ну, у меня не встанет на неё. Когда протянул ей руку, она вцепилась в неё и принялась поворачивать в разные стороны, стараясь разглядеть линии. Её собственные руки были чудовищными для девочки. Ни у кого таких больше не встречал. Широкие короткопалые кисти со страшными горизонтально-прямоугольными ногтями, обгрызенными до мяса. Она являлась одной из тех жертв, которые мечтали изрубить инструмент топором, но были вынуждены посещать музыкалку. Несколько девочек обычно хватали её под руки и тащили к фортепиано, стоявшему одно время в коридоре, насильно усаживали на табурет и держали за плечи. Мы сидели на подоконнике и сверху видели этот беспредел, учиняемый любителями музыки. Надька растопыривала свои руки, как чудовище лапы, раскладывала их на клавишах и без чувств долбила, выбивая «К Элизе» — девочки обычно просили именно эту вещь. Мы с подоконника считали, через сколько секунд Надька сбежит. Сверху было видно, как она ставила ногу назад, готовясь вскочить и удрать. Девочки от звуков любимой композиции расслаблялись, убирали руки с Надькиных плеч, и ещё не затихали последние аккорды (Надька удерживала левую руку на клавиатуре до последнего), как она соскакивала, роняя табурет, и мчалась прочь своими короткими кавалерийскими ногами колесом. У нас ещё играла утончённая Лена, но к ней никто не смел прикасаться так грубо, как к Надьке, никто её не тащил, потому что она могла устроить истерику из-за неуважительного отношения к своей персоне. Была ещё одна Лена, вылитая ожившая фарфоровая куколка, только крупная. Она напоминала очеловечившуюся красивую белую свинку с курносым носом-пятачком. Её тоже никто не тащил к инструменту, потому что она была высокомерной и крупнее многих девочек, а также могла поднять занудный визг. Оставалась Надька. Ко мне никто не смел обращаться, потому что я сразу посылал на несколько букв, и за прежние годы все поняли, что я не буду делать то, чего не хочу. Инструмент не то, чтобы ненавидел, скорее едва выносил, потому что считал себя убитым музыкалкой и справедливо полагал, что оживу не ранее, чем лет через десять, когда забудутся уроки и механическая долбёжка-зубрёжка. Мало кто хотел играть в школе, хотя многие занимались на чём-нибудь. Если уж такая любовь к музыке, то можно играть дома. Все становились постепенно пофигистами. Школьная психологичка сказала, что это нормально, это типа переходный возраст и ещё будет много всяких непоняток с организмом, телом и мыслями. У нас класс в целом довольно дружный, но обычно все общаются группками. Некоторые из них пересекаются. Я обычно общался с теми ребятами, с которыми мы ходили на тренировки и участвовали в соревнованиях. С Сашей-отличником мы готовились к олимпиадам по алгебре. Он и ещё несколько человек из класса по многим предметам ездили на олимпиады от нашей школы, я в основном только по алгебре и два раза по биологии ездил и один раз по русскому языку. Сегодня мы с ним вышли после уроков. Ощущение на улице было, как во время праздничной демонстрации, солнечно и чуть прохладно. Правда, сейчас этот день 7 ноября уже обыденный, не такой, как лет пять назад. Но не для меня. Сразу за ним, 8 ноября был его день рождения. И сейчас я подумал об этом, хотя ещё сентябрь не закончился. Подумал и озадачился подарком. Решил поделиться с Сашей, вдруг он подскажет дельную мысль. За воротами вновь оккупировали того молодого учителя и его машину. Он беспомощно стоял и что-то говорил оккупантам, что нагло сели на капот. Удивительное дело, какой эффект мат оказывает на людей. Вот скажи им вежливым литературным языком, они не поймут так качественно и хорошо, как если бы ты использовал незатейливые обороты нецензурной брани. — Свалили нах…й отсюда. Несколько человек из девятого, двое из восьмого. Они слезли с капота и отошли, делая вид, что по своей воле. Остановились поодаль. — Съеб…сь полностью, — я повернулся и подождал. Тот случай, когда твоя репутация работает на тебя. Они медленно подались по тротуару, оглядываясь. — Ездили бы на метро, — сказал учителю и мы с Сашей пошли домой. Я всегда старался до последнего щадить самолюбие человека, поэтому не стал смотреть на учителя. Думаю, ему было унизительно, что за него заступился ученик. А в прошлый раз его спас завуч. Кто его защитит завтра? — Подарок дяде нужно купить. Пока не знаю, что, — сообщил Саше. — Около нас новые магазинчики в подвале открылись. Я посмотрю, — ответил он.