Любовник крови

Классная собрала нас после уроков и сообщила, что нужно побольше номеров от класса на праздник. Пора начинать готовиться. Я сразу сказал, что уже участвую в «Яблочке» и на меня пусть не рассчитывает. Но классная — проныра, везде шныряет, в любой зад без смазки влезет. — Давай какой-нибудь вальс быстренько сделаем? А? Ну чего тебе стоит? А я уже партнёршу нашла. Настя из седьмого «А», — вспомнив, она назвала фамилию. Оказалось, она успела договориться с классной седьмого «А», с которой они были подружайками. Чем больше номеров, тем выгоднее для них. Видимо, им за это премию давали или зарплату повыше. Поразмыслив, я решил, что станцевать стандартный танец нам ничего не стоит, костюмы есть, а уже будет считаться отдельным номером в копилке класса. Хорошо, она рассчитала, ей не придётся искать костюмы, только музыку предложит и всё. Кроме того, участие в «Яблочке» тоже будет учитываться в нашу пользу. Лёха нахамил Елене и ушёл из танца. Он чего-то злился. — Ему новенькая не даёт, — сделали выводы назавтра самые внимательные. — Может, она бесплатно не даёт? — Тихушница. — Может, мне к ней подкатить? — спросил Саня. Все на это засмеялись, потому что где Саня и где «подкатить». Он обычно сидел, как большой тормоз, и втыкал в стену напротив. — Почему она не даёт? Лёха же не урод. — Лёха неправильно ведёт себя. Слишком стелется перед ней. — Но если не обращать внимания на девчонку, как она поймёт, что нравится тебе? — Надо сначала обратить внимание, чтобы она заинтересовалась, а потом перестать. — Ну да, она обидится и совсем не даст никогда. — Спорим? Зовите Лёху. Мы пошли в туалет. — Слушай, Лёха, ты забудь на время новенькую. — В смысле? — он замер с зажигалкой. — В прямом. С завтрашнего дня не обращай внимания на неё. — Ага, ещё Ритка-крыса настраивает Оксану против меня, — Лёха выглядел подавленным. Они с Ритой были врагами. Может, Лёха не взял, когда она давала, может, не добивался её так, как других, но Рита его терпеть не могла и обзывала тупицей, безмозглым дураком, куском мяса, а он её — тощей старушкой, песочницей, монашкой и это были ещё самые приличные эпитеты, остальные нецензурные. Рита обрадовалась, что новенькая не ведётся на Лёхин тестостерон, и начала дружить с ней против Лёхи. Так бы она не снизошла до скромной Оксаны, но шанс досадить врагу не упустила. — Ты заодно и Ритку позлишь. Она ведь ждёт, что ты страдать станешь из-за Оксаны. Лёха задумался. — Сделай, как я сказал, увидишь, что будет. — Мы сейчам научим Лёху плохому. — Не плохому, а умному. Если он так и будет бегать за Оксаной, то Ритка окажется права: Лёха — тупой. На следующий день мы стали следить, как Лёха держится. Держался он плохо. Скулил и жаловался в туалете, что потеряет Оксану. — Ни ума, ни гордости. Иди, полижи ей, — сказал ему. Он надулся и молча курил на толчке. Раздражало немного это отсутствие принципов и твёрдой линии поведения. Но всё же какое-никакое развлечение на переменах эти любовные разборки. А уж как все в классе следили за развитием событий. Но из Лёхи получался плохой игнорщик, он пусть и не подходил к Оксане, но пялился так откровенно, что Рита хищно усмехалась, радуясь его страданиям. Благодаря этим драмам, а также занятиям после школы, дни проходили быстро. Когда я возвращался домой, было нередко уже шесть часов вечера, а там уроки и спать. Напряжённый режим дня не оставлял свободного времени для праздных дум о нем. Иначе не знаю, как бы я выдержал. Эта была не первая разлука, но прежде я не испытывал к нему чувств, которые, как мне сейчас казалось, только усиливались. Может быть, это происходило оттого, что он был недоступен. Иногда я думал, какой роскошью я обладал раньше и не ценил это. Мы часто встречались, сидели у него, играли или смотрели телевизор, касаясь друг друга плечами, руками, коленями. Сколько раз я ночевал у него, воспринимая это само собой разумеющимся. А теперь всё в прошлом. Даже если мы будем встречаться, той свободы уже не вернуть. Только с оглядкой, только тайно. Тот одноклассник, что был задиристым, как петушок, совсем изменился. Он до седьмого лез ко всем без разбора, получал, вставал и снова лез. Потом он стал задираться меньше и меньше, а теперь и вовсе непонятно, во что превратился. Его зовут Денис. Но по имени очень давно никто не называет. Макарчук. Он для всех Макарчук. Его фамилия Макаров, но даже новые учителя, не знающие всех хорошо, зовут его Макарчуком. С тех пор, как форма стала необязательной, все ходят, в чём хотят. Макарчук носит странную и опасную вещь. Это не рубашка. Это подозрительно похоже на женскую блузку. Его кличут пидорасом и дают под дых в туалете. Только я его не трогаю, у меня своя зацикленность, связанная с ним. Все знают, что его мама служит в театре, но не знают, кем именно, поэтому думают, что она актриса, и говорят, что она после спектаклей тырит костюмы для него. Его одеяние и вправду смахивает на те рубахи с кружевами, что герои в спектаклях носят под камзолом, с тем отличием, что нет кружев. Я смотрю на его голую шею — на его «блузке» нет воротника. Беззащитная тощая шейка. Это наводит на мысли и пробуждает непонятные ощущения, которые я предпочитаю пока задвинуть. И так немало странных чувств и размышлений о нём, которые мне хотелось бы забыть. В шестом наши девочки на Новый год готовили с ним выступление, одев его, как певицу с большой грудью. После концерта к нам в класс пришёл директор и строго-настрого запретил такие номера. И вот спустя столько лет девочки решили снова переодеть его на осенний праздник. Идею подала Надя Днищевская. Она покровительствовала ему, звала ласково — Диса. Диса то, Диса сё. Иногда я думал, может, она влюбилась в него. А что? Сначала материнские чувства, а потом любовь-морковь. Сейчас, вообще, все девочки защищали его, ведь он перестал лезть к ним. А когда-то они гнались за ним по коридору, валили на пол всей толпой и били, драли за волосы. Он орал и звал на помощь. Мы выдергивали его за ноги из-под кучи малы и тащили по полу, как раненого бойца, убегая от девочек. У него уши были красными и страшно оттопыренными, так сильно и беспощадно ему девочки обрывали всё, что торчало наружу. Иногда он ревел от боли. Зато сейчас они заступались за него, даже воображулька Рита, даже равнодушная красивая свинка-Лена и утончённая Лена тоже, не говоря уж о других жалостливых девочках. Они уговорили классную, чтобы та поговорила с директором насчёт выступления Макарчука в женском образе. Директор строгий и его опасались ослушаться, но им очень хотелось наряжать кого-то. Наступил день праздника. Уроки закончились пораньше. Мы собрались около четырёх часов в классе. Девочки переобувались и прихорашивались. Надя готовила Макарчука. Он стоял голый до пояса. Худое белое тело напоминало тощую куриную тушку. Было одновременно и жалким, отталкивающим, и притягательным настолько, что я тайком пялился, делая вид, что разглядываю девочек, что драли свои волосы щётками, начёсывая их, и мазюкались, разложив свои косметикошки. — Пидорас, — Лёха скосил глаза на Макарчука. Он громче всех ненавидел пидорасов и ненавидел Макарчука. Мы глазели, как Надя обматывает голый торс своего протеже полотенцем, и матерится, что нельзя надеть ему большой лифчик, набитый носками. Она обзывает директора нехорошими словами. Подходят девочки и сомневаются, что получится сделать грудь. Надя злится. Макарчук стоит, как манекен. Я сначала не понимал, зачем полотенце нужно, а оказалось, оно создаёт видимость маленьких сисек. Сверху девочки натягивают ему красное короткое платье. Лёха злится и матерится. Остальные пялятся молча. Кто-то принёс белый парик. Макарчук стал похож на Мальвину, только не с голубыми волосами. Теперь ему красят рожу. Я не знаю, что за номер они с ним приготовили, не до того было. Надеюсь, удастся сегодня посмотреть. Входит Лена. Настолько красивая и воздушная, не от мира сего, в чём-то голубом, что все замирают, уставившись на неё. Она Офелия. Они с Сашей играют отрывок из «Гамлета». Потом девочки окружают её и что-то чирикают. Влетает классная. — Приведи Настю сюда. Вы в зал из класса пойдёте вместе, — обращается ко мне. Я выхожу в коридор, но Настя уже бежит навстречу в белых носочках, не сгибая коленей, как балерина, чтобы не задевать пыльными подошвами носков края платья. В руках она тащит туфли. Мы входим в класс, Настя садится на ближайший стул и, сняв носки, обувается. — Пора, — говорит классная и даёт последние указания. Мы стоим у входа в зал. Звучит «Вальс цветов» из «Щелкунчика». Танец рассчитан на минуту тридцать восемь секунд. Мы выбрали самый торжественный музыкальный фрагмент, где мелодия идёт на подъём. Но когда мы входим и встаём в исходную позицию, становится ясно, что придётся сократить время. Обе стороны около сцены заняты толпами будущих участников, которые решили и рыбку съесть, и в дамки сесть, и вместо того, чтобы идти за сцену и ждать там своей очереди, они выстроились у стен, чтобы смотреть выступления. Мы с Настей репетировали в пустом актовом зале и, под руководством классной, придумали, что пройдёмся восьмёркой в пространстве перед сценой, в середине сделаем поддержку и уйдём через широкий центральный проход между рядами назад в коридор. Но теперь придётся ужаться. Мы кружимся вплотную к стоящим, и я чувствую, как по ноге задевает что-то упругое. Один из ребят держит в опущенной руке кивер с пышным пером и не замечает, что он мешает нам. Настя поворачивает головку в разные стороны и корчит страшные рожицы, оборачиваясь к нему. Я думаю, если кивер зацепится за Настино платье, мы утащим его, и он будет висеть, как маленький бочонок, и крутиться с нами. От этой мысли становится смешно, да ещё Настины гримасы заставляют улыбаться. Настя лёгкая и очень удобная в поддержке. Остаётся вторая половина нашего узора и можно двигать к выходу. Пока нам аплодируют, я иду к классной за ключом, придётся отнести фрак в класс, фалды не рассчитаны на сиденье в креслах. Елена бегает между рядов, напоминает, чтобы мы никуда не уходили, наше «Яблочко» будет завершающим номером концерта. В коридоре шарится Вася. Мы идём в класс, потом приходит Саня, достаёт мешочек с пирожками с картошкой и капустой, мы едим их. Запить есть только газировка, противная на вкус, искусственно-апельсиновая. — Блеванём, когда танцевать будем, — говорит Саня. Потом идём в зал. К сожалению, Макарчук уже выступил, и мы сталкиваемся с ним на входе. У него вульгарно размалёвана физиономия, как у проститутки. Многие из сидящих в зале оборачиваются ему вслед. На сцене наши: Лена с Сашей. Какая же всё-таки Лена утончённая и изысканная девушка. В своём нежно-голубом платье она выглядит неземной феей. На голове у неё какая-то фигня вроде обруча с пёрышком. Я всегда был падок на женскую красоту, поэтому глазею на сцену, не отрываясь. Сама по себе Лена не красавица, у неё очень тонкие черты лица, в общешкольном рейтинге самых красивых её нет, но есть в ней что-то такое, что хочется носить её на руках, правда, характер у неё так себе, довольно с…чий. Саша рядом выглядит слишком простовато для Гамлета, но зато читает роль с чувством, с эмоциями и жестами. Потом выступают другие классы. Есть интересные, с костюмами, гримом, сценки, есть похуже. Главное, что длятся недолго, а то сложно выдержать, зад устал сидеть. Подбегает Елена и шипит, чтобы мы шли переодеваться. Пользуясь перерывом в выступлениях, мы идём за сцену по боковым ступенькам. Там есть комнатка, где лежат наши костюмы. Кроме Лёхи, ушли ещё двое, за несколько дней до концерта, психанув на Елену. Жаль её немного. Она рассчитывала, что мы растянемся на всю ширину сцены, как и положено, красивой линией. Даже тринадцати было мало, а нас осталось десять. После концерта мы встречаемся с Юлей, немного тискаемся и целуемся в полутьме дальних коридоров. Потом мы все одеваемся и толпой идём домой. Налево в сторону метро уходят Саня и Лёха; Саша — направо; мне и Васе прямо, но идём проводить Юлю. Позади слышен визгливый смех Нади: — О- ой-ё, Диса! — верещит она, значит идёт с Макарчуком, провожает его, как мамка. Да уж, после его сегодняшнего образа ему опасно ходить одному. Через несколько дней после концерта ко мне подошёл Саша. — Пойдём сегодня вместе домой? Я уставился на него, не понимая, зачем, мы с ним тесно не общались, только когда готовились к какой-нибудь олимпиаде. — Помнишь, ты сказал про подарок? Там мастерская открылась… — А, помню, хорошо, пойдём. После уроков он снова подошёл. Я задумался, как поступить. С собой была спортивная сумка, нужно было ехать на тренировку. От Сашиного дома возвращаться назад к метро было далековато, проще оттуда дойти до другой станции, тоже не близкий свет, конечно. Но и с подарком пора решить вопрос, да и я сам его попросил иметь в виду. Надо идти. Саша шагал и в его груди сипело, словно сломанная фисгармония. Было неловко. В таких случаях не знаешь, что сказать. — Можем идти медленнее, если хочешь, — сказал небрежно, как бы между прочим. — Нет, это не одышка, я не задыхаюсь, просто так дышу, когда прохладно, — ответил он. Я спросил, не астма ли это у него. Он ответил, что хронический бронхит. Действительно, зимой его освобождали от физкультуры, он никогда не участвовал с нами в лыжных соревнованиях, не ездил на турбазу, куда нас возил физрук, вообще, зимой не выходил на переменах на улицу. Сегодня было прохладно. Вторая половина октября. Далеко ещё не зима, но уже не бабье лето. Неустойчивая погода. Мы шли под аккомпанемент его сиплого дыхания. — Зайдём ко мне? — умоляющим тоном спросил он, тяжело дыша. Всё-таки одышка тоже, вопреки его отрицанию. Я подумал, что у него ещё и с сердцем что-то. — Я сумку оставлю, тяжело нести, — объяснил он. Сумка у него была раздутой. Саша, как настоящий правильный отличник, носил с собой все учебники и тетради по каждому предмету. Я обычно носил только алгебру и русский с их тетрадями и одну общую тетрадь на все остальные предметы. Дома мы прошли в его комнату и он снял школьные брюки, под ними были спортивные штаны. — Ты, наверно, до третьего класса носил колготки? — спросил его. Он замер на секунду, потом неловко рассмеялся: — Нет, только в первом, потом папа сказал маме, что хватит, а то будут смеяться ребята. А ты? — Я до пяти лет или меньше носил, потом отказался. Лёг на пол и сказал, что больше не надену. А чтобы не заставляли, порезал колготки ножницами. И всё. Саша смотрел с уважением. Я вновь подумал, круто, когда у тебя репутация серьёзного парня, который сказал, как отрубил. Несколько лет поработаешь на репутацию, потом она работает на тебя. Верное утверждение. — Одевайся быстрее, мне ещё на тренировку ехать. Он снял спортивки, натянул какие-то чёрные джинсы, оделся и мы пошли. Мастерская оказалась в квартале отсюда — точно проще к другому метро выйти, чем возвращаться назад — она располагалась в подвале жилого дома. Мы спустились по ступеням вниз метра на полтора. Обыкновенная металлическая дверь, окрашенная чёрной глянцевой краской, даже потёки видны. На ней мелом написано «Изделия из кожи. Ремонт сумок». Дверь заскрипела петлями и заскрежетала низом по бетону. Опять ступеньки вниз. Помещение большое, теряется в полумраке, но около пятнадцати квадратов отгорожено под мастерскую деревянными щитами из неоструганных досок высотой около двух метров, освещено обычными лампочками, свисающими на проводах. Пол — серый бетон. Около стола стоит мужик средних лет. Он напомнил мне одновременно и нашего физрука, и трудовика. Ростом, комплекцией — физрука, а поведением — трудовика. Тот так же всегда стоит, уткнувшись в верстак. На нескольких прямоугольных столах лежат куски кожи, металлическая линейка, инструменты. Под одной из лампочек находится, к моему изумлению, ножная швейная машинка «Зингер» на кованых решётках. У моей бабушки такая же. Мужик немногословный. Не навязывает ничего, молча ковыряется с инструментами. Я раздумываю, что выбрать для него. У него есть всё, что нужно. А из-за службы ему мало, что нужно. Предпочитаю полезные подарки, и дарить, и получать. Так, что же выбрать? Что заказать? Кожа преимущественно тёмная: чёрная, тёмно-коричневая и тёмно-тёмно-серая. Это плотная, седельная. Так же лежат длинные полосы сыромятной рыхлой толстой жёлто-белой кожи. Непонятно, для чего это может использоваться, но мне она совсем не нравится. Решение напрашивается одно: ремень. А потом меня осеняет. Полевой планшет. Вот то, что надо. По теме и может пригодиться в службе. Каким он должен быть, я знаю хорошо. Спрашиваю у мужика, можно ли заказать ремень и планшет. Он флегматично пожимает плечами и говорит: — Почему бы и нет. Как ни странно, мне нравится его отрешённость. Он производит впечатление человека, который отвечает за свои слова. Он даёт карандаш и листок оранжевой миллиметровки. Я быстро набрасываю эскиз, каким вижу планшет. — Размер сделаю стандартный, — говорит мужик, — дней через пять подходи, будет готово. Потом он заинтересовывается моей курткой, точнее, шевроном на ней. Мне её привёз дед из поездки несколько лет назад. — Вижу, что не китайское барахло, — говорит мужик, — рисунок интересный, можно сделать на коже тиснением, — он рассуждает сам с собой, — подожди, я перерисую. Назначенный день выпал на выходной. Решил сходить за подарком с утра. Около того дома мела улицу дворничиха. — Не ходи туда, парень. Закрыли его бандиты, — сказала она, увидев, что я собираюсь спускаться в подвал. Но я всё же спустился и подёргал дверь. Надпись на ней была полустёрта, будто по ней небрежно провели рукой. — А как найти его, не знаете? — Нет, не знаю, — её метла издавала мерный звук «шурх-шурх» по асфальту, — я с ним не разговаривала. Видела только, он по утрам открывался, а позавчера не открылся. Люди сказали: пришли бандиты, его выгнали, мастерскую закрыли. Не хотел платить, наверное. Хорошо, что не убили. Вася рассказывал, что на рынке рэкетиры собирают дань с торговцев и менты тоже. Он знал об этом, потому что его мать занялась торговлей. Я видел у них в квартире клетчатые сумки с распахнутыми пастями, из которых вылезали яркие вещи. — А номер телефона случайно не знаете? — Нет, нет, говорю же, я с ним совсем не разговаривала, только здрасьте-здрасьте. Это было очень досадно. Магазинов полно, новых товаров навалом и в них, и на рынках. Люди ездят за ними за границу: в Китай, Польшу. Некоторые уезжают работать в Италию, привозят оттуда аутентичные вещи, даже не подделки. В школе тоже есть люди, которые продают их. Им привезли родственники на продажу. Материальный уровень населения падает из-за событий в стране и многие занимаются торговлей. То есть в крайнем случае можно успеть до дня рождения найти подарок, но это не будет оригинальным, а мне так хотелось подарить именно то, что я заказал тому мужику. Мы с ним договорились, что он по своему усмотрению сделает на ремне меандр тиснением или ещё как-нибудь: прошьёт толстыми нитками, пробьёт отверстиями, выжжет. Это был бы неповторимый подарок. А теперь придётся купить то, что может купить любой. Я проверял, приехал ли он, звонил на домашний. Но телефон молчал. Был уже конец октября. Через несколько дней я услышал, как вечером родители говорили о нем. Назавтра спросил у мамы, вернулся ли он. Мама ответила, что да, накануне он приехал, и напомнила, что у него скоро день рождения. Как будто я мог забыть об этом. Морально подготовившись, позвонил. Он оказался дома. — Я сейчас поеду за посудой в Хамовники, мама попросила привезти. Приезжай туда, — сказал он мне. Бабушка собиралась праздновать его день рождения на даче и попросила привезти посуду из городской квартиры. Собрался за пять секунд. Всю дорогу думал о нем. На выходе из метро столкнулся с мужичком. Лицо показалось знакомым. Летом я видел его в районе Киевского вокзала и тогда ещё вспомнил. Людей хорошо запоминал зрительно. Когда я учился во втором классе, родители поехали по месту службы отца в другой регион. Меня оставили у деда с бабушкой, брата взяли с собой, он был ещё маленьким. Я перешёл в школу в другом районе. Было нормально, только скучал по маме, а так подружился с местными ребятами. После уроков мы играли во дворе и бегали до Плющихи. Там напротив школы росли тополя. Вертлявый мелкий мужик с полностью лысой головой, напоминающей яйцо, сказал нам, что именно здесь снимали «Три тополя на Плющихе», а он живёт в коммунальной квартире в доме, перед которым и росли тополя. Он рассказывал, что у него старенькая мама, бывшая балерина Большого, у неё больные почки и он теперь строит на даче тёплый туалет. Но мы были маленькими, что за «Три тополя на Плющихе» не знали, мама его была нам совершенно неинтересна и мы убежали, не дослушав. Спустя много лет я встретил его летом и сразу узнал. Он мало изменился, такой же лысый, мелкий, тощий, старомодно и плохо одетый, и лицо обтянуто загорелой кожей, как пергаментом. При желании я даже мог его найти.