Любовник крови

Он был уже в квартире, так что ждать у дверей не пришлось, я не стал спрашивать ключи у мамы. — Привет, и где обещанный месяц с хвостиком? — спросил его, разглядывая жадно и пытаясь скрыть это. Он почти не изменился. Свежая стрижка. Вероятно, побежал в парикмахерскую, как только вернулся в цивилизацию. Ужасно хотелось обнять его, но это было лишним слюнтяйством, которое я презирал. — Привет, школьник. Много двоек накопил? — он улыбался. О, пошли плоские шутки. Меня это, как ни странно, порадовало. Вот, почувствовал его волнение. Когда он был на коне, то острил и язвил. А сейчас не знает, что сказать. — Прости, решают отцы-командиры. Рвался к тебе всей душой, честное слово, — ответил он после моего молчания насчёт двоек. Мы пялились друг на друга и будто не могли перейти черту. Совсем непохоже на прежнее общение. Нет ни дружеской свободы, как бывало до постели, ни нежности влюблённых после. Он своим дурацким обещанием моему отцу всё испортил. Отныне будем хотеть, но не иметь права. Я прошёл в кухню. Он последовал за мной. Шкаф открыт, на столе стопка тарелок. — Как раз фасовал посуду перед твоим приходом, — прозвучало простодушно. Невольно обернулся к нему. Не узнавал его. Где привычная возмутительно-наглая самоуверенность? — Что смотришь? — он рассмеялся. — Соскучился? Подойди обниму. Я не заставил просить дважды. Обхватил его крепко, чувствуя под ладонями твёрдое тело и вдыхая с наслаждением любимый запах, особенно яркий между плечом и шеей. Он стиснул меня и молчал. Тогда я подумал, что большого проступка не будет, и поцеловал ему шею. Но этого оказалось мало, совсем не хватило. Проскользил губами по щеке — она была почти гладкой, но чувствительной кожей ощущалась, словно мелкая наждачная поверхность — нашёл его губы и приник к ним. Он не отстранялся и не отталкивал, только стоял и смотрел. Когда глаза так близко, они начинают троиться. Это выглядело забавно. Он тоже улыбнулся — я почувствовал движение рта. У него твёрдые губы. У Юли мягкие. Стал вспоминать всех, с кем когда-либо целовался. Они все были девочками, и у всех мягкие губы. Странно, что незначительная фигня лезет в голову, но за счёт того, что мысли быстрые, намного быстрее, чем слова, то много времени размышления не занимали. С Антоном мы почти поцеловались, но не решились, поэтому не знаю, какие у него губы, твёрдые или мягкие. С Васей нет, конечно. С одноклассником очень давно, ещё в пятом, было, но очень быстро, и закончилось дракой, поэтому не помню. Не хватает статистических данных. Он не отвечал на поцелуй, но губ не сжимал, позволяя слегка сунуть язык ему в рот. Я облизывал и посасывал его губы, а потом залез руками под футболку и погладил спину, слыша его участившееся дыхание. Его эрекция давила на меня, как таран, но отодвигаться я не собирался, наоборот прижался крепче. Он убрал мои руки и, удерживая за них, отстранил. — Хватит. Мы с тобой говорили об этом. Ни к чему продолжать, — он отступил и отошёл к столу. Смешно, когда человек с эрекцией пытается сохранить лицо. В нём иногда чувствовалась борьба добра и зла. Будь он воспитан в другом обществе, из него получился бы отменный злодей. Да и мы давно оказались бы в постели, а не стояли тут и не перетаптывались. Мне стало досадно, что отныне и поцелуй нужно, как пишут в книжках, срывать украдкой, причём мне, как будто больше всех надо. Ему тоже нужно, но он станет держаться изо всех сил, ведь он дал слово, а я, значит, безответственный и легкомысленный молокосос, могу делать, что хочу, и лезть к нему целоваться наскоками, пока он не опомнился. Он стоял у стола вполоборота, в ожидании, не отворачиваясь к своим тарелкам и в то же время не заговаривая. Необходимость уговаривать кого-то всегда бесила меня и сейчас тоже не собирался вешаться ему на шею. Я вышел из кухни. Тишина в квартире не угнетала, но наводила на печаль. Сейчас дед с бабушкой на даче, а ведь когда-нибудь их не станет, и я так же буду ходить здесь в одиночестве, и они больше никогда не войдут сюда и я больше никогда не увижу их. Мы боимся потерять близких не из заботы о них, а из эгоистичного страха перед собственными страданиями, ведь ушедшему уже не будет больно, больно будет нам, оставшимся. Я открыл дверь кабинета. Здесь был прохладный полумрак. Окно на северной стороне. Полузадёрнутые портьеры. В пасмурный день даже приходилось включать освещение. Дед обычно работал с настольной лампой. Несмотря на то, что я очень любил солнечные комнаты, здесь мне нравилось. Кабинет напоминал таинственный грот. Полутемно, тихо, прохладно, постоянно открыта форточка, иногда портьеры на окне чуть колышутся от ветерка. Тёмная мебель усиливает впечатление. У одной стены письменный стол деда, у другой — книжные шкафы. Они одинаковые, часть дверей застеклённая. Нижняя сплошная часть скрывает более объёмную, чем прочие, нижнюю полку. На таких лежат папки с бумагами деда. Их нельзя трогать. В одном из шкафов на самой нижней полке стоят высокие большого формата энциклопедии, в том числе и мои детские, вроде «Энциклопедии юного физика». Их удерживает от падения толстый, как кирпич, «Лярусс» в чёрном переплёте из шагреневой бумаги с тиснением. Я вытаскивал книги на пол, потом залезал внутрь шкафа, ложился и закрывал за собой дверцы. Становилось совсем темно. Здесь у меня был свой отдельный волшебный мир. На задней стенке находилась маленькая дверца. Толкал её, она распахивалась, открывая каменные ступени и полумрак коридора. Тогда я ползком пролезал в узкий проём и сползал по сухим холодным ступеням. Теперь можно выпрямиться и встать в полный рост. Идти нужно направо около сотни метров по каменному коридору, с арочным сводом, освещённому светильниками с тусклым трепещущим от сквозняков пламенем на стенах. Путь завершался довольно крепкой деревянной дверью. Я отодвигал металлический засов и выходил из коридора на берег реки. Она протекала внизу поодаль. Здесь всегда было солнечно и зелено. Зелёный берег, зелёные деревья, зелёные поля вокруг. Обернувшись, можно было увидеть, что дверь, из которой я вышел, находилась на крепостной стене на валу, поросшем густой высокой травой. Я спускался к берегу. Можно залезть на одно из деревьев, чьи ветви свисали над водой, и качаться на них. А можно пойти вдоль реки по тропинке, вытоптанной в траве. Однажды я пошёл по ней и увидел мальчика, сидящего на берегу. Он смотрел на меня и улыбался. Я сразу узнал его. Мы учились вместе в первом классе и нередко играли под партой. У нас был очень строгий учитель, пожилой мужчина, фронтовик. Он всю жизнь проработал где-то далеко в провинции, а на пенсии переехал сюда к своим детям. Ему как ветерану войны и труда, дали квартиру и всячески уважали и обхаживали. Он был очень авторитетным в школе и жутко нас дисциплинировал. Тишина стояла на уроках иногда оглушительная. Нельзя было листать учебник, поворачиваться, шептаться, тем более разговаривать. Нас рассаживали по росту. Я сидел за предпоследней партой один. За мной сидел Саня с крупной, будто лошадь, Ленкой. Она на переменах выглядела среди одноклассниц тяжеловозом-битюгом в стаде пони. И ржала оглушительно. Могла ударить своей широкой ладонью кого-нибудь по плечу, как девушка с веслом, так сильно, что человек пошатывался. Потом она со своей матерью и старшим братом Эдиком эмигрировала в Германию. Этот мальчик сидел передо мной. Когда учитель выходил из класса, он быстренько садился ко мне. Мы сползали под парту и играли там моими поделками, что делали на уроках труда. Под партой была удобная полка, куда можно класть свои вещи. Потом после Нового года этот мальчик исчез. Мама сказала мне, что он умер. Я скучал по нему и помнил его весь первый класс. Во втором классе тоже вспоминал, а в третьем забыл. А теперь он сидел на моём берегу. Я садился рядом и мы вместе молчали, глядя на реку, что несла свои волны, в которых отражалось небо. Он остался таким же, как тогда, в первом классе. Но я не мог понять, какой я с ним, становился ли меньше или оставался собой. Потом я уходил, не глядя и не прощаясь, и видел свои кроссовки, свою тень. Значит, нахожусь в своём обычном теле. Перед тем, как повернуть к подъёму на вал по тропинке, ведущей к двери, оборачивался. Этот мальчик так же сидел на берегу и улыбался мне тихо и ласково. Обратный путь проделывался легко, в состоянии умиротворения и некоторых раздумьях. Я входил в коридор, запирал за собой дверь и возвращался. Жаль, сейчас уже не помещусь на эту полку. Интересно, ждёт ли меня тот мальчик? — Ты чем занят? — он стоял в дверном проёме. — Зачитался? Мыслями я находился ещё в том мире и потому, не отвечая, прошёл мимо, касаясь его плечом, чувствуя тепло тела. Сколько эмоций вызвало это простое движение. Мурашки по спине, иголочки на ладонях и шевеление в паху, которое предварялось жаром изнутри и щекочущим труднообъяснимым, едва уловимым ощущением в основании члена. — А ты чем был занят? — спросил в ответ, увидев по-прежнему разинутые кухонные шкафы. Нет, он сегодня действительно странный. До сих пор не собрал посуду. Совсем на него непохоже. — Задумался? — обернулся к нему. Он смотрел странным взглядом, растерянным, простодушным и тёплым. Тогда, тоже растерявшись и не зная, что говорить, рассказал ему о мужичке, встреченном у Киевского вокзала. Это помогло. Он оживился и стал прежним. — Если это тот, о ком я думаю, то он радиотехник. Проныра хороший. Когда мы ещё учились в школе, он продавал нам радиодетали. Он где-то в том районе живёт. У него есть ожог от припоя на пальцах левой руки. Вот здесь, — он показал на вторую фалангу указательного, — и здесь, — на первую среднего пальца. — Было? — Откуда я знаю? Не смотрел на его руки. — Встретишь в другой раз, попроси закурить. Он любит с молодёжью якшаться. Постоянно со школьниками отирается, — он засмеялся. — Ты там весь месяц чем занимался? Что-то ты отупел совсем. Вы укурились, наверное, травой? Он уставился удивлённо: — Я же не в плохом смысле говорю, что он любит общаться со школьниками… — начал было. — И я не об этом. Просто глупости какие-то говоришь, попросить закурить и всякую ерунду, — я чувствовал раздражение, потому что не понимал, что происходит и что с ним. Это его явно обидело. — Ну и язык у тебя, — он отвернулся к столу с тарелками. — А не думаешь, что я мог просто соскучиться? — он заговорил зло. — Не приходит в голову, что я мог просто соскучиться и теперь стою, как мальчик, не знаю, что сказать? Конечно, тебе этого не понять, ты-то здесь свободно развлекался с … — он запнулся, — да неважно, — загремели тарелки, которые он вкладывал одну в другую с такой силой, что я был уверен, часть окажется разбита. От таких несправедливых слов меня разобрала злость. Конечно, ему-то откуда знать, каково мне было, что я тосковал по нему. — О, да, ты думаешь, что всё знаешь, и обо мне всё знаешь! Да ты всегда считал меня легкомысленным и глупым, и не верил мне! Считал, что только ты способен на глубокие чувства, а у меня это так, глупости ради развлечения! Да, правильно, неважно! Для тебя мои чувства неважны! Зачем я, вообще, сюда приехал?! Мне стало так обидно, что я выскочил из квартиры, сбежал по лестнице, забыв о лифте, и быстро-быстро пошёл к метро, опомнившись уже в вагоне. Всё, хватит, хватит страдать, ждать чего-то, ничего уже не будет. Пора разорвать этот заколдованный круг. Вернувшись домой, я позвонил Юле. — Юля, приди ко мне, я хочу тебя, — выложил ей на эмоциях. В другое время нашёл бы другие, более вежливые и дипломатичные, слова. Но она всё поняла правильно. — Ты серьёзно? — спросила после некоторого молчания. — Да, очень серьёзно. — Я буду примерно через час. — Почему так долго? Она уже давно положила трубку, а я всё стоял, словно оглушённый, и думал, что наделал. Ведь теперь она придёт. А вдруг у меня не получится или получится, но она начнёт истекать кровью? Надо приготовиться к любой неожиданности. Бросив трубку, побежал в комнату. В первую очередь презервативы. Они у меня в шкафу на самой верхней полке, спрятаны от брата. Да, все на месте в жестяной коробочке от солдатиков. Я размышлял, сколько штук понадобится. Не думаю, что истекающая кровью Юля согласится на второй раз, да и мне при виде её крови расхочется идти на второй заход. На всякий случай, три штуки положил на стол. Потом принёс из домашней аптечки упаковку ваты и зачем-то йод. Не знаю, можно ли прикладывать вату к этому месту и смазывать его йодом, но пусть будет, мне так спокойнее. Почему же так долго она не идёт? Юля жила в двух кварталах от меня и мы ходили друг к другу пешком. Я уже разобрал постель, принёс воды, вдруг она захочет пить, и теперь изнывал от нетерпения. Хотелось быстрее начать и быстрее покончить с этим, вырваться из оков страха. После первого раза уже не будет страшно. Я буду знать, как это происходит с девушкой. Запоздало подумал, что следовало заранее развести Лёху на разговор и выведать у него, каково это — секс с девственницей; много ли крови из них льётся; что делать; не падают ли они в обморок; не орут ли от боли; не слишком ли тесно у них там; как понять, разорвалась ли девственная плева у них или нет, слышен ли щелчок или какой-нибудь звук; что там ощущается, преграда что ли, чувствуется ли она членом. Лёха — болтун, ему только дай повод поговорить о сексе и похвастаться подвигами. Он бы всё рассказал. И тогда я был бы во всеоружии, знал, чего ожидать с Юлей. А вдруг она давно не девственница и я напрасно тревожусь сейчас? Но это всё окажется неважным, если у меня ничего не получится. Это будет позорище из позорищ. Юля явилась свеженькая, как пышный бутон розы. Мы прошли ко мне и сходу стали целоваться на кровати. Юля расстегнула и ловко скинула свою маленькую кофточку с низким вырезом и осталась в лифчике и юбке. Тревога мешала мне полностью отдаться происходящему, но всё же её тело здорово возбуждало. Она завела руки назад, где была «молния» на юбке и стянула её вниз, приподнимая бёдра. Колготок она не надела, к счастью. Не понимал этого обычая носить колготки под юбкой. Они мешали касаться кожи, когда хотелось провести по её ногам во время наших барахтаний в школе на диване. Когда я говорил ей об этом, она отвечала, что без них неприлично ходить, это всё равно, что быть полуголой. Но сегодня она сделала всё правильно. Трусы и лифчик Юли были одинаковые, из одного комплекта, вопреки ожиданию, не красные — я почему-то был уверен, что она придёт в красном — а непонятного нежного цвета вроде бледно-жёлтого. Потом она лежала полностью голая и ждала, а я словно находился в двух состояниях. Член стоял, задираясь вверх, и одна моя сторона хотела секса, а другая не теряла головы и контролировала происходящее. — У тебя был уже кто-то? — Нет, никогда, — она смотрела в глаза. Я подумал, что она не врёт. И стало по-настоящему страшно. Потом мы лежали рядом. Юля молчала. Я терзался вопросами. Неужели ей не понравилось? Как могло ей понравиться, если было больно? Вдруг она истекает кровью? Но заглядывать ей туда было неловко. И трогать руками тоже. — Юля, тебе плохо? — решился, наконец, спросить, потому что молчание стало невыносимым, а она по-прежнему лежала, уставившись в потолок. Юля покачала головой. Тогда я приподнялся и склонился над ней, заглядывая в лицо. Неужели настолько больно, что она не может говорить? Её взгляд сфокусировался на мне. Мы смотрели друг другу в глаза, потом она обхватила меня за шею, прижалась и заплакала. Сначала тихо, потом навзрыд. Это окончательно привело в замешательство. Неконкретность вызывала недоумение. Если всё в порядке, зачем она плачет? Если настолько плохо, то почему не признаётся в этом? — Юля, что с тобой? — аккуратно убрал её руки. Она вдруг тихонько засмеялась, ещё больше запутав меня. — Мне хорошо! Понимаешь, мне хорошо! Я так давно хотела этого. Именно с тобой. У меня в голове пробежали десятки мыслей. Не означает ли это, думал я, что теперь Юля ждёт, что мы поженимся по окончании школы.