Любовник крови

Немного иначе представлял себе первый секс с девушкой. Нет, по ощущениям всё было на высоте. Юля совсем узкая внутри, ещё её пышная белая грудь, мягкие губы, всё, как я люблю, мне очень нравилось её тело подо мной. Но тревога мешала, не давала отключиться от реальности. Я всё время опасался, что Юля внезапно закричит от боли. А потом её странная реакция: то слёзы, то смех. — Пойдём попьём чаю! — неожиданно предложила она весело. Я отчего-то думал, что ей нужно полежать, но она соскочила с кровати и голая села мне на колени. — Найдётся что-нибудь надеть для меня? Это хорошая идея. Юле нужно одеться. Её тело здоровски возбуждало, но не стоило снова начинать, у неё там, наверное, всё разворочено. Мне так казалось. Слова «девственная плева» пугали. Если эта плева разорвана, скорее всего ошмётки торчат во все стороны, нужно, чтобы всё зажило. Поэтому я и очень хотел Юлю, и очень опасался секса с ней. — Рубашку или футболку? Она выбрала футболку и, натянув её, убежала в ванную. Мама перед уходом приготовила обед. Меня невероятно радовало, что есть младший брат, и мама теперь его таскает везде с собой. Пока он не родился, мне приходилось ходить с ней на скучные спектакли, когда на сцене люди что-то болтали, ходили с важным или трагическим видом, хватали друг друга за грудки. Это длилось сто часов, как мне казалось, и вгоняло в такую тоску, что хотелось есть, спать, писать, поскорее умереть или кинуть на сцену кресло, гранату, ботинок. А ещё она водила меня на балет и с тех пор у меня к нему неприязнь. Там мужчины в белых колготках бегали из конца в конец, а я твёрдо знал, что мужчины не должны носить колготки. Поэтому, когда в детстве зашла речь о том, куда меня отдавать, на какие занятия, а мама внесла крамольное предложение о балете, я лёг на пол, обхватил его руками и категорически отказался, даже если меня будут тащить волоком, а в качестве компромисса согласился на танцы. Единственное, что нравилось в балете, это изящные балерины, которые подпрыгивали и порхали в воздухе. А ещё очень заинтриговывала их юбка-пачка. Когда по окончании представления балерине дарили букет, небольшой узкий букет, она держала его так, что казалось, цветы лежат на пачке. А я думал, что в ней есть металлическая арматура, позволяющая ставить на неё предметы. Однажды, когда я был совсем маленьким, мама отправила меня с букетом. Я стоял около сцены и, задрав голову, смотрел на балерину, которая приседала так, словно у неё в ногах были пружины. Она заметила меня, склонилась и с улыбкой взяла букет. На голове у неё держалась белая нашлёпка из мелких цветков. Я стоял почти под её пачкой и имел шанс рассмотреть, «что находится под юбкой балерины». Но тогда подобные вещи меня ещё не интересовали, да и под юбкой у неё ничего интересного не было, только ноги. Дома я спросил маму, что есть внутри пачки, отчего она держит на себе букеты и не падает. Мама ответила, что только ткань, больше ничего. Я не поверил, поэтому мама однажды, съездив к бабушке, привезла свою учебную пачку и показала её, раскрыв слои. Там действительно была только ткань, никакой арматуры, механизма, даже проволоки не нашлось. Таким образом, мой едва теплившийся интерес к балету по причине заинтригованности строением балетной пачки окончательно угас. Юля вернулась из ванной очень довольная, улыбающаяся, с собранными волосами и села за стол. На футболке было несколько влажных пятен. Меня удивляли её веселье и радость. Я спросил, будет ли она обедать. Она выбрала попить чаю с чем-нибудь сладким. Неловко было спрашивать, но всё же хотелось знать, когда мы сможем повторить, поэтому как бы между прочим поинтересовался: — Через сколько дней у тебя всё заживёт? Она скроила очаровательную физиономию и, глядя в потолок, ответила, что через два дня точно. Я стал думать, что здорово снова быть с голой Юлей в постели, трогать её везде и свободно заниматься с ней сексом, уже без опасений сделать ей больно. Юля весело чирикала, а я не мог сосредоточиться на смысле её слов, думал обо всём: когда мы встретимся в следующий раз, почему она такая довольная, была ли она действительно девственницей, не захочет ли она теперь, чтобы мы поженились непременно, я уже заметил, что девочки бывают слишком романтичными. Когда Юля ушла, я вернулся в комнату. Под кроватью лежал использованный презерватив, надо убрать его. Взяв в руки, стал рассматривать этот завязанный узелок. На одном боку было слегка намазано уже подсохшей кровью. Совсем немного. Тогда поискал кровь на простыне, но она сияла чистотой, только чуть помятой. Это вызывало вопросы, где обещанные лужи крови? Неужели Юля меня обманула? Надо поговорить с ней, но аккуратно, она могла заплакать, а я очень не любил это. Рядом с плачущим человеком чувствуешь себя неловко. Хочется убежать, но надо утешать. А он от этого заливается пуще. И стоишь глупо, словно случайно оказался рядом, подошёл постоять, послушать музыку дождя. Когда какой-то вопрос мучил меня, я предпочитал разрешить его сразу, но с Юлей придётся подождать до завтра, чтобы сначала поговорить с Лёхой и не обижать напрасно Юлю своим недоверием, уж у Лёхи точно было много девственниц и он знает, как там у них с лужами крови. Учиться осталась последняя неделя. С утра с Лёхой поговорить не удавалось. В туалете толклись кучи народа. Выгонять всех, значит, привлекать внимание к разговору с Лёхой, прежде всего его самого. А следовало навести его на интересующую меня тему как бы между прочим, случайно и небрежно. Настроения учиться сегодня не было. Да ещё нелюбимая география сейчас ожидается. Нелюбимая и сама по себе, и из-за географички. Она любила уходить куда-то на уроке, задав нам тупо переписывать дико скучные параграфы из учебника. Это было бессмысленным занятием и я никогда не делал этого. Географичка при виде пустой тетради злилась, что я игнорю её задания, и ставила двойки. Поэтому у нас с ней была взаимная неприязнь. Хотелось спать. Я сел к Сане за заднюю парту, потом попросил его встать, поставил третий стул, лёг и накрылся спортивной кофтой. Саня тоже взял стул и демонстративно сел в проходе. Прозвенел звонок. Через несколько минут процокала географичка в класс. Я слегка дремал под кофтой и слышал её голос. За годы учёбы мы выучили все её повадки, поэтому даже с закрытыми глазами я знал, что она делает. Она процокала к столу, шлёпнула на него журнал, поставила сумку на стул, оглядела класс, потом сузила глаза и усмехнулась: — Опять наша классная мигрень воспалилась! Это она обо мне. — Что на этот раз? Ручка болит, писать не можем? Ножка болит, хромаем? Соскучились по новой двойке? Голос её подрагивал от возбуждения и становился выше. Казалось, ей нравится скандалить. — Ну что, встаём или я иду к директору? Я продолжал лежать, делая вид, что сплю и не слышу её. Она процокала в коридор. — Директор в гороно, — пояснила Надя Днищевская, — можешь спать дальше. — Она сейчас завуча приведёт, — возразил капризный голос Лены-свинки. — Пусть приводит! — заорал Лёха. — Зато урок быстрее закончится! У меня было два варианта. Сесть, как ни в чём не бывало, и сделать вид, что так и было и всё нормально. Я уже проделывал это. Географичка приводила кого-нибудь из школьной администрации, но никто в классе не выдавал меня. А ещё можно было спрятаться в шкаф. Правда, там было пыльно. Но всё же я выбрал прятки. В шкафу стояли ряды скрученных в трубку больших географических карт. Саня ломанулся за мной, но вдвоём мы не помещались, а времени выкидывать карты наружу не было. Я закрыл за собой дверцы и стал ждать. Дверь в класс открылась, но цокот был только одной пары копыт. Значит, завуча не оказалось на месте, либо она не пошла. Ну понятно, она же не собачка бегать по первому зову, хотя нередко бегает, вероятно, смотрит на тяжесть проступка. В маленькую щель мне была видна часть класса с учительским столом. Географичка прошла к нему и оглядела всех. — Ну что, уже ушёл? — спросила она, поджав губы. Это её фирменная гримаса. У неё губы похожи на тесто и, когда она их поджимала, под ними образовывалась продолговатая ямка. Нос её утиный с вывернутыми наружу ноздрями и, когда она злилась, ноздри начинали шевелиться наподобие моллюсковых сифонов. Только чтобы посмотреть на это, стоило её позлить. — Давно уже, — ответил Лёха, — вы слишком долго ходили. Надо было быстрее, тогда бы не разминулись. Все засмеялись. — Открывайте учебники, — велела она, пыхтя и стискивая зубы, что было явным признаком раздражения. — Опять писать?! — это уже не только Лёха, куча голосов, никому не охота писать. Пока они пререкались с географичкой, мне надоело стоять в узком пыльном шкафу. Выпрямиться во весь рост было невозможно, приходилось опираться спиной об одну боковую стенку, вытянув ноги до другой. Стенки скрипели, угрожая выпасть наружу. Тогда я вышел из шкафа. Карты начали с шумом вываливаться следом. Географичка уставилась, как на привидение, и принялась набирать воздуха в лёгкие, чтобы возмущаться. Я не стал ждать, взял сумку и направился к выходу. — Сейчас же иди в кабинет к завучу! — раздалось вслед. — Хорошо, уже бегу, — я помчался в спортзал. Там шла физкультура, поэтому я переждал урок в тренерской, а со звонком пошёл в коридор на диваны. Вскоре туда спустились, матерясь, наши, еле живые, географичка умела скукой уморить любого. Лёха принялся ошиваться около новенькой Оксаны. Она его не замечала и, сдержанно улыбаясь, как взрослая женщина, разговаривала с утончённой Леной. Они обе сидели, как светские дамы и, улыбаясь друг другу, кивали, слушая. Мне показалось, что это сговор, демонстрация для Лёхи. А он, как дурак, продолжал петушиться перед ней. А потом раздосадованный, красный, ушёл. — С…чки, — сказал Саня вполголоса. Все были с ним согласны. Прозвенел звонок. Девочки потянулись в класс. Мы остались до появления учителя в коридоре. Сейчас должна быть физика, а физик, рассеянный интеллигентный мужик, обычно тащил с собой кучу всякой ерунды на урок. Эта ерунда выпадывала у него из рук, он наклонялся за ней и ронял что-нибудь ещё, поэтому можно было не торопиться, он мог опоздать минут на пять. К нам мчался взмыленный сопляк из седьмых классов с перекошенным лицом. Он был родственником одного из наших одноклассников и постоянно ошивался с нами в туалете, пользуясь родством. — Там, Лёха, — склонившись и держась за колени, он пытался отдышаться, — на пятом, порезал, порезался… — Что порезал? — Вены порезал, в туалете, — сопляк явно был в шоке. Мы побежали на пятый. Лёха сидел на полу около батареи в позе той каменной Русалочки, сразу став каким-то маленьким и жалким. Левая рука была неловко вывернута порезанным запястьем вверх и лежала на бедре. Правая висела вдоль тела. Он был жив и смотрел на нас обречённо. Кровь, если и сочилась, то незаметно, пропитывая брюки. На кафеле виднелись несколько бурых в электрическом освещении капель. — Быстро! Дайте что-нибудь перетянуть руку и бегите за медсестрой! Новости разносятся моментально. В туалет стали набиваться люди. Саня вытолкал всех. У сопляка мы выдернули эластичный полосатый ремень из брюк и стянули Лёхину руку до прихода медсестры. Потом, конечно, была суматоха, суета, вызвали скорую, милицию, Лёхиных родителей. Класс гудел, как улей. Все обвиняли Оксану, что из-за неё Лёха хотел самоубиться. Оксану таскали к директору. Вокруг неё появился ореол роковой женщины, из-за которой мужчины совершают суицид. Девочки завидовали ей и шипели. А она пребывала в растерянности и ходила зарёванной, потому что оказалась не готова к общешкольной славе сердцеедки, играющей мужскими судьбами.