Любовник крови

— А ради меня ты бы порезал вены? — спросила Юля на следующий день. Мы сидели в коридоре с нашими. Разговор у всех, конечно, шёл о Лёхе и Оксане. Я подумал несколько секунд и честно ответил: — Нет. Юля деланно надулась. Я не стал ей ничего объяснять и подкреплять свою точку зрения. Она не то чтобы глупенькая, но бывает так, что человек не поймёт, потому что мыслит другими категориями. Юля мыслила романтическими категориями, и для неё суицид окутан ореолом любви, ревности, страстей, романтики, красивых слов и жестов. А то, что на самом деле это тупо смерть и смерть по глупейшей причине, оставалось вне пределов её понимания. — Ты меня не любишь, — заявила она, очаровательно надув губы. Меня всегда удивляло кокетство красивых девочек, которые знают, что красивые, и делают гримасы, что их не портят. — Конечно, за что тебя любить, такую дурочку? — ответил ей. Она возмущённо ахнула и в шутку стукнула меня, потом прижалась и мы стали целоваться. Я заодно слушал разговоры и гладил её ноги. Она сидела у меня на коленях лицом ко мне и старательно тёрлась. Юбка её задиралась почти до трусов. Как-то она сказала, что ходит в школу в такой юбке со складками, чтобы удобно было сидеть на мне верхом, а если мы поссоримся, то она наденет прямую юбку. Я тогда подумал: «Ого, язык одежды!». Надя Днищевская, которая знала все новости, сообщила, что классная звонила Лёхиному отцу и тот сказал, что Лёха завтра вернётся в школу. Речь зашла о его матери. Мы знали, что Лёха живёт только с отцом, а его мать оставила их и переехала к любовнику, когда ещё Лёха учился в пятом. Его отец часто уезжал в командировки, и Лёха был предоставлен самому себе, иногда жил у новых любовниц, одной из которых была наша молодая библиотечница Елена. Елена любила делать поделки из всякой фигни и любила звать парней на помощь. Когда она делала из старых грампластинок вазы, то мы грели пластинки зажигалками, потому что в школьной кухне ей из соображений пожарной безопасности не разрешали их греть над плитой. Мы вставали кругом, точно исполняли кельтский ритуал, и одновременно грели снизу пластинку, которую она держала на проволоке, пропущенной в отверстие в середине. От тепла чёрный диск начинал плавиться и края его повисали. Тогда мы убирали зажигалки, Елена быстро формировала изгибы своими тонкими красивыми пальцами и держала, пока пластинка не застывала, приняв новую форму. Мы с ней расписывали стены в библиотеке. Надо было залезть по стремянке на самый верх стеллажа, положить на него деревянный щит, потому что стеллажи были узкими, и, встав на щит, рисовать на стене под потолком. Другие подстраховывали снизу со стремянки, потому что вся конструкция немилосердно шаталась. Она тоже залезала наверх, ахала от страха и говорила дрожащим голоском: — Мальчики, я боюсь, держите крепче стеллаж. Они держали, старательно заглядывая к ней под юбку. Ради этого и приходили. Лёха, как её тайный любовник, ходил тут же. Она кокетничала с ним: — Алексей, если я упаду, лови меня. В начале и конце учебного года, когда классы получали или сдавали учебники, она опять звала нас на помощь и мы таскали книги туда-сюда. — Шлюха, — судачили девочки о Елене, но ходили смотреть, во что она одета, какие украшения на ней, и как она закатывает глаза и хохочет. Оксаны сегодня тоже не было. Вероятно, нервы не выдержали прессинг. Ритка сочилась ядом и шипела, будто змея, гусыня и злая кошка одновременно. Ей было дико завидно, что из-за неё, столь прекрасной и выдающейся по её мнению по всем статьям, никто не совершает суицидов, а из-за какой-то невзрачной Оксанки — совершают. История с географичкой из-за Лёхиного происшествия забылась и санкций от завуча не последовало. Но тут внезапно всплыл немецкий. Он у нас был в пятом, потом учительница ушла в декретный отпуск и нам заменили его французским. Потом в девятом опомнились, что мы останемся не полиглотами, и сделали немецкий факультативным занятием — его вела другая учительница, не та, что уже стала матерью человечка, — и я с какого-то перепугу записался на него опрометчиво. Когда осознал свою ошибку и хотел выписаться обратно, оказалось, что уже нельзя. Правда, и был всего на нескольких занятиях, остальные благополучно пропускались из-за тренировок, да и физрук регулярно отпрашивал нас, нескольких человек, чтобы готовиться к соревнованиям. И вот, оказалось, что перед каникулами нужно сдать аттестацию, что-то вроде контрольной. Учительница немецкого была пожилой женщиной с седыми буклями. Она ходила в серо-голубом костюме с юбкой ниже колен и зимой в чёрных сапогах, как эсэсовец. Мы её называли Мартин Борман, потому что Гитлер чернявый и усатый и не подходит по масти, а всякие там Геринг, Геббельс, Гимлер не звучали, ну не скажешь ведь «Геббельс пошёл, прячьтесь». Правда, сначала никто не знал, какое имя было у настоящего Бормана, и называли просто Борман, но Саша сказал, что Мартин, хотя были споры, Фриц или Генрих. Кому было нечего делать, искали в библиотеке в «Большой Советской Энциклопедии» биографию Бормана. Правда, в тех классах, где она вела немецкий с пятого, её обзывали иначе: грымза, крыса, шакал, убийца, евабраун и даже горгулья. Но ни одно из этих слов не прижилось на постоянной основе, только наше «Мартин Борман». Я беспечно радовался жизни, барахтаясь на диване с Юлей и испытывая преприятнейшие ощущения, когда подошла Надя Днищевская и объявила: — Тебя Борман ищет, иди сдавать контрошку. — Какой ещё Борман? Какая контрошка? Почему сразу меня? Юля, сдув свои налипшие волосы с лица, вторила: — Да, почему сразу он должен сдавать контрошки? Мы заняты. У Нади была хорошая черта — она не ехидничала, как обычно делают девчонки, а простодушно объясняла снова: — Мартин Борман. Тебе по немецкому надо сдать контрольную, ты пропустил больше всех. — Уже завтра? Так я же не готовился. — Уже сейчас, — терпеливо ответила Надя, — она ждёт в классе. — Вот и меня настиг Борман, — я сделал вид, что умер прямо на Юле. Известие, конечно, немного встревожило, потому что по-немецки знал только несколько десятков слов и несколько единиц фраз вроде «Их лебе ундер Зовиет Унион». Юля прониклась серьёзностью момента и пошла провожать меня на третий. Около класса ждали наши. Борман вызывала по очереди и не по журналу, а коварно, как вздумается. Поэтому не успел я морально подготовиться — из дверей в объятия Нади вывалился красный потный Макарчук и сказал, что мне нужно идти. Юля едва успела меня поцеловать, как жена декабриста, и я шагнул в бездну. Зайдя, приземлился на стул за первую парту перед учительским столом и стал ждать подлянки, заодно подумывая, что учительница такое сделала с Макарчуком, что он вышел, словно из сауны. Борман была суровой молчаливой старушкой с непроницаемым лицом, не злым и не добрым. Она слегка постучала указкой по столу и показала мне, чтобы встал. Встав, я принялся разглядывать портреты на стене над доской. Здесь висели Шиллер, Гёте, Гейне, Клейст, Лессинг. И почти все утончённые. В классе математики мне нравилось разглядывать портрет Лейбница. Он был в огромном парике, будто волк в овечьей шкуре. Толстый, основательный, с мясистым лицом. А эти поэты тонкие и воздушные. Борман прервала размышления каким-то вопросом. И да, у неё есть дурная привычка говорить на уроке только на немецком, и пофиг, что люди ничего не понимают. Я стоял и пялился на неё, как баран на новые ворота, потому что ни одного знакомого слова не уловил. Но подумал, что она хочет, чтобы я рассказал о себе, ведь мы с ней мало знакомы. Вспомнил эту фразу «Их лебе…», но не знал, как сказать «Россия», ведь сейчас уже не Советский Союз, поэтому решил заменить на «Рюси», ведь «Раша» явно не немецкое слово, а «Рюси» может и прокатить. — Их лебе ундер Рюси ундер штадт Моску, — смело выпалил, справедливо рассудив, что перед учителем лучше не молчать, а то подумает, что ничего не знаю, и наградит двойкой. Лицо Бормана осталось непроницаемым. Было непонятно, сойдёт или нет ответ. Она явно ждала продолжения знакомства. Слово «Щулер» — ученик, было знакомо, но как построить предложение с этим словом, не зная больше ничего, я не знал. Вообще, в моём лексиконе преимущественно были слова о школьных принадлежностях, выученные ещё в пятом классе: дас бух, ди шульташе, ди шульбанк, кугельшрайбен, ди цайтунг. Мне хотелось сказать, что у нас вполне нормальные ди лелерин и дер лелер, ну кроме Бормана и географички, и мы дер щулеры и ди щулерин, дер юнги и ди мэдхены много чем интересуемся, и что я сейчас стою за ди шульбанком, а в коридоре в моём ди шульташе есть дас бухер и кугельшрайбены, и ещё я люблю ди катце и дер хундов, и у меня есть муттер и фатер, грандмуттеры и грандфатеры. Кажется, все слова использовал, кроме пионирляйтерин, потому что их уже не было, разве что библиотечница Елена сойдёт за неё. Мысленно получился красивый складный рассказ, но словарного запаса на немецком катастрофически не хватало. Тогда Борман молча подвинула на парту листок с текстом и чистый лист, потом ручку. Это были какие-то вопросы, на которые следовало письменно ответить. Можно построить предложения, используя слова из самого вопроса. Но смысл его был понятен смутно. Но всё же написал письменный ответ, заменяя то, что не знал, французскими словами. Это лучше, чем совсем ничего. И подвинул назад Борману. Она взглянула на листок и заговорила, отрывисто, резко и даже, как мне показалось, гневно. Я чувствовал себя так, точно меня расстрелял Гитлер пулемётной очередью речей, сопровождавшихся активной жестикуляцией на трибуне, хотя Борман не шевелила ничем, кроме рта. Стало смешно ещё и потому, что вовремя представились на её постном лице маленькая щёточка чёрных усиков и безумная чёлка на половину лба. Хотелось добыть её фотографию и разрисовать, как газетные фотографии политических деятелей, чаще всего Горбачёва. У него на голове было удобное пятно, которое легко превращалось в наложенную кучку, черепаху, жука, вагину, как в медицинской энциклопедии, кроссовку, лодку-пирогу, микроба на ножках, привидение. Но смеяться перед Борманом было чревато, поэтому я до боли закусил губу изнутри и стоял, пытаясь отвлечься на грустные мысли, но, как назло, не грустилось, а становилось смешнее. Было страшно, что сейчас не выдержу и хрюкну. А потом буду хохотать до изнеможения и тогда всё, можно уже бегать по партам, бить Бормана учебником и позориться по полной, потому что благоприятное впечатление, если и создалось, то будет испорчено. Поэтому не смеяться любой ценой. Борман, видимо, поняла, что ни а, ни бэ, ни кукареку не добьётся, и махнула указкой, приказывая выметаться из класса. Я и вымелся, заорав в коридоре «Свобода!», после чего побежал на первый этаж, где плюхнулся на диван. Там сидели наши сдавшие-несдавшие и девочка Таня из класса, у которой в семье говорили по-немецки, потому что были по национальности немцами. У Тани проблем с этим языком не было, а были только отличные оценки. — Ну что, какие вопросы Борман тебе задавала? — спросила она. — А я откуда знаю? — удивился я. — Он не понимает по-немецки, — объяснила очевидное Надя Днищевская. — Ты мне скажи вопросы, а я переведу, — Таня прониклась важностью миссии и села удобнее. Я уставился на неё, не понимая, как она не понимает, что я не понимаю по-немецки и соответственно не могу воспроизвести речь Бормана. Она уставилась в ответ, не понимая, как я не понимаю, что она готова помочь перевести смысл вопросов Бормана, которые я не понял. Самое лучшее в этой ситуации было сдохнуть. Что я и сделал: — Не будить, не кантовать до пришествия Бормана. Таня с досадой вздохнула, ей так хотелось побыть переводчиком.