Любовник крови

Сегодня в школу вернулись оба участника любовной драмы. Оксана шла по коридору, опустив голову и зыркая исподлобья. Я смотрел на неё и думал: «Дура ты, Оксана. Будь на твоём месте Ритка, например, какой гоголихой она бы сейчас ходила». Сегодня будет травля. Ритка съест Оксану с волосами. Но в девчоночьи разборки я никогда не встреваю. Если бы обижали Юлю, тогда да, заступился бы обязательно. А так, пусть грызутся, вмешиваться себе дороже. Несправедливость очень не люблю и когда в туалете бьют кого-то, я бью обе стороны и отправляю восвояси, только напинав, и агрессора — за нечестность, и жертву — за слабость. Но с девочками так не получится. Жаль, конечно, Оксану, но она сама виновата, что простушка. Лёха, вопреки обыкновению, выглядел хмурым и молчаливым. Вероятно, хорошо попало от отца. Запястье перевязано бинтом и сверху надета сетка. — Чем резался? — спрашиваю у него. Он достаёт из кармана брюк смятую и сложенную пачку сигарет, открывает её и вынимает маленький пластиковый чёрный прямоугольник. Это футляр-держатель для обычного бритвенного лезвия. Лезвие шириной примерно четыре миллиметра. Вчера в туалете его не было видно, скорее всего Лёха убрал в карман. Пластик защищает пальцы, когда таким лезвием вырезают детали на бумаге, картоне или распарывают швы на ткани. — Боялся руку порезать? Когда резал другую руку. Мы вместе смеёмся над шуткой. Мне приходит в голову мысль, что он просто не добрался до вены и кровь сочилась из пореза на поверхности кожи. — Пойдём в класс? — внезапно говорит он. — Там Оксану, наверное… «О, а ты, когда надо, неплохо соображаешь», — думаю я. — Там Оксану точно… — отвечаю и показываю неприличный жест. — Ритка — с…ка, — с неожиданной злостью выдавливает Лёха. Это звучит так, словно слова — вязкий пластилин, и он с трудом выталкивает их изо рта. — Там Ритка прессует Оксанку, точно, — добавляет Саня, рассматривая лезвие, — и Ленки тоже. Все — с…чки. К нам бежит Макарчук. Ворот его белой футболки съехал, открывая ключицы и плечо. — Пидорас, — ворчит Лёха. — Там это, Оксана плачет, — Макарчук робеет перед Лёхой и бегает глазами по нашим лицам, но обращается ко мне, видимо, потому что я всегда заступаюсь, когда его бьют, — Надя попросила сказать вам… — Это Лёхина девушка, говори ему. Но Лёха уже подрывается в класс. Макарчук идёт в фарватере. До звонка остаётся минут пять. Я рассчитываю, что пока мы, не торопясь, поднимемся на третий, как раз успеем приготовиться к уроку. Когда мы с Саней заходим в кабинет, там драма в полном разгаре. Лёха, красный, разъярённый, стоит в проходе между столами и сыплет матами на Ритку и, кажется, готов броситься на неё. Оксана — виновница разборок — сидит за своей партой с одной из классных серых мышек и смотрит скорее испуганно, чем с гордостью. А Ритка, от злости ставшая похожей на молодую бабу Ягу, уперев худые руки в бёдра в позе модели, орёт на Лёху. Я невольно думаю, какие же крысы эти девчонки — Лёху в бешенстве боятся даже парни во время игры, а у Ритки никакого страха, только злоба. — Надеюсь, тебя замочат в переходе, тупой безмозглый кусок мяса! — рот Ритки страшно кривится, выражая отвращение к Лёхе. — Уродина, чтобы вы…бать тебя, нужно мешок на твою рожу надеть, а то не встанет! У тебя уже п…зда заросла песком! — у Лёхи с фантазией слабовато, но направление оскорблений он взял верное, для Ритки её непопулярность у парней — больная тема. Значит, всё же причиной их вражды является, как я и думал, равнодушие Лёхи к Риткиным сомнительным трескучим прелестям. Ведь он считает своим прямым мужским долгом домогаться всех свободных девушек и женщин, а Ритку не домогался, потому что на неё не вставало. Ритку же, самопровозглашённую королеву не только класса, но и школы (правда, школа об этом не подозревает), подобные равнодушие и избирательность самца-производителя больно задевают. — У тебя член скоро сгниёт и отвалится! — орёт Ритка. — Лёха, Рита беспокоится о твоём члене! — кричу Лёхе, чтобы позлить Ритку. — Ритка сама хочет его! — добавляет Саня. Это всё становится шлюзом, чтобы неприязнь всего класса к Рите выплеснулась наружу. — Риточка хочет пососать, а ей не дают! — с издевательской усмешкой говорит Марина Гольцман, очень вульгарного вида девушка из параллельного класса. Она дружит с нашими классными красотками и тусуется на переменах с ними. Для меня Марина — образец вульгарности. У неё длинные прямые чёрные крашеные волосы с густой длинной чёлкой над красным прыщавым лицом с подведёнными глазами. Рот Марины всегда густо накрашен тем самым омерзительно-вульгарным ярко-розовым, как матовая малярная краска, цветом. Всё в её внешности чрезмерно. Крупное тело с крупной грудью взрослой женщины, но при этом она не толстая. Большой зад, обтянутый кожаной юбкой. Толстые ноги в чёрных сапогах. У неё неприятный каркающий прокуренный голос и хриплый смех. Марина встречается со взрослым парнем и про него говорят, что он бандит. Знающие называют кафе на МКАД, где они гуляют с Мариной в компании не то люберецких, не то солнцевских. Но думаю, это досужая болтовня, которая, впрочем, на руку Марине. Её опасаются из-за её парня и не трогают. Только Рите море по колено. Она переключается на Марину: — Это ты привыкла сосать и тебе все дают сосать! Дальнейшее шокирует всех. Марина в два шага преодолевает расстояние до Ритки и отвешивает ей оглушительную оплеуху. Мы с изумлением видим, как Ритка пошатнулась и схватилась рукой за стол. — Бабы дерутся! — орет Лёха. — Давайте смотреть! Все начинают делать ставки, конечно же, на Марину, у неё крупные ладони, Рите не выстоять. Но Ритка была бы не Риткой, если бы испугалась и сдалась. Она вцепилась в Маринины волосы и начала дёргать их из стороны в сторону. Марина материлась, как извозчик, Ритка визжала, как кошка, которой прищемили хвост дверью. Со стороны хорошо заметно, в каком стиле дерутся обе. Марина бьет широко раскрытой ладонью по лицу так сильно, что Риткина голова болтается из стороны в сторону. Ритка с искажённым от ярости лицом дерет за волосы и царапает Марину растопыренными тощими пальцами. На стороне Марины физическая сила, Риткиным же сомнительным преимуществом является рост, но худоба всё портит. — Кулаками бейте, дуры! — кричит Саня, не выдержав. — Да я же размажу эту с…ку! — отвечает Марина. Значит, она не теряет головы в отличие от Ритки, которая визжит в невменяемом состоянии. — Ну размажь! — весело предлагает Саня. — Ага, потом отвечать за эту глисту! — Марина умело скручивает Ритку, схватив её за руки, и держит. — Что здесь происходит, ребята? — в класс со звонком входит математичка и останавливается у двери с удивлённой физиономией. Пользуясь заминкой, Рита кусает Марину за руку и вырывается. — Ах ты, бл…дь! — Марина бьет её по лицу. Рита сваливается под стол. — Хороший удар! — одобряет Лёха, который с жадностью следит за дракой. Если бы дрались не девочки, он бы точно влез и устроил кучу малу. — Что здесь происходит, я спрашиваю?! — математичка, сверкая глазами, подходит к столу, бросает журнал и смотрит на девочек. — Ничего, помахались маленько, — небрежно отвечает Марина и выходит, крутя широким задом из стороны в сторону. Её голова напоминает чёрное гнездо. — Гольцман! — кричит вслед математичка, потом обращается к Рите, что уже встала на ноги и стоит, поправляя разлохмаченные волосы. — Что вы тут устроили?! Ритка, злобно стиснув рот, молча садится на своё место. Лёха тоже отправляется за свой стол. Потом математичка долго возмущалась и даже орала. Она обычно нормальная, но если разозлится, то не может сразу успокоиться, видимо, нервы пошатнувшиеся из-за людей, не понимающих математику с первого раза. На следующей перемене Ритка с синюшным побитым лицом собралась, взяла сумку и ушла. — Сотрясение, наверное, получила, — пошли разговоры. — Ещё бы, у Гольцман такие кулачищи! — Марина не била её кулаками. — И что? Посмотри, какие у неё руки мощные. Въ…бёт разок и ты труп. — Вы думаете, у Ритки есть чему сотрясаться? Правда? Я же был уверен, что сотрясение возможно, потому что видел, как Марина била Ритку по виску, голове, пусть только ладонью, но у неё руки, как у взрослой толстой женщины, хотя она не толстая, просто упитанная. Сотрясение получить очень легко. У меня уже было раза два. Несколько лет назад наш класс возили в Бородино, и там в числе всех мероприятий заложен визит к какой-то древней старушке, чей дряхлый вид говорил о том, что она видела самого Кутузова. Домик старушки точь-в-точь, как избушка на курьих ножках, за тем только отличием, что ножек не было. Наши фольклористы собирались записать её рассказы не то про деда, не то прадеда, что воевал на Бородинском поле в тот самый день, когда произошло историческое сражение. Первый раз я долбанулся головой об косяк на входе. С непривычки. Там, где на уровне лица должен быть вход в домик, оказалась глухая стена. Вход располагался значительно ниже и следовало наклониться. Я же ударился лбом об стену. Потом всё же нашёл проём и вошел в избушку. Кстати, пострадал не я один. Многие позднее сияли синими фонарями на лбу. В избушке первая комнатка служила чем-то вроде кухни-прихожей. Старушка с лицом печёного яблока сидела на кровати, готовая развалиться на части и рассыпаться трухой, и что-то едва слышно сипела, повествуя благодарным слушателям, вероятно, о Кутузове или Наполеоне, которых она, вне всякого сомнения, видела на расстоянии вытянутой руки. Я в число слушателей не хотел входить и напрягать слух не собирался. Сопровождавшая нас историчка сказала, что мы можем пройти в горницу, только чтобы ничего не трогали и, не дай бог, не украли. Дверной проём в эту горницу, то есть в жилую комнату, был ещё более дурацким. Низким и с высоченным порогом. Старушка, наверняка, переползала через него. Да к тому же стена, в которой прорезан проём, была толстенной. Уже наученный, я наклонился, чтобы пройти, потом выпрямился, думая, что проём уже закончился, и в этот момент изо всех сил ударился головой. Тогда второй раз в жизни испытал на себе, что значит выражение «искры из глаз посыпались». Действительно, посыпались разноцветные мелкие звёздочки. Было больно, пришлось посидеть на пороге. В горнице у старушки оказалось интереснее, чем в кухне. Стоял круглый деревянный стол, покрытый коричневым лаком, с фигурными ножками. Такой же есть у моей Одинцовской бабушки, с выдвижным ящичком. Здесь он укрывался белой скатертью. У стены под окном расположился комод, также накрытый белой тканью, холодильник в углу и опять на нём белая салфетка. Короче, у старушки все поверхности накрыты. На комоде возвышался глазурованный фаянсовый огромный зелёный петух — ёмкость с носиком и ручкой, чайник, наверное. Ещё в комнате нас удивила чёрная круглая печка до потолка. Из мебели в горнице находились диван и два больших гардероба из массива, один покрытый светло-коричневым лаком, другой — бледно-зелёным, в цвет фаянсового петуха. Напротив дивана стояла кровать с металлическими дужками, на которой лежали в два ряда несколько пышно взбитых подушек. И всё это помещалось в небольшой комнатке. Старушкина избушка выглядела, словно музей. Но мне она запомнилась не этим. Как оказалось позднее, я получил сотрясение от ударов об косяк, и впредь старался избегать крохотных избушек с низкими дверными проёмами.