Любовник крови

Бывают дни, когда время словно сжимается в пружину или превращается в клубок, а потом начинает быстро раскручиваться. Наступило такое время. Нужно было написать контрольные перед каникулами, получить нормальные оценки по устным предметам, успеть купить подарок для него, а потом ехать на дачу. На его день рождения совсем не тянуло, потому что того подарка на заказ не будет, придётся купить дежурный, и кроме того, я не знал, как теперь вести себя с ним. Но придётся ехать, иначе родственники не поймут. Напрягало то, что из-за Лёхиной драмы так и не поговорил с ним о лужах крови у девственниц, и это висело надо мной, как невыполненная задача. А ещё очень хотелось встретиться с Юлей, но лучше бы сделать это после разговора с Лёхой. К пятнице — последнему учебному дню перед каникулами — оказалось, что по географии мне грозит тройка из-за постоянных пропусков и «хамства». Об этом сообщила классная, полная решимости любым способом ликвидировать неприятную для неё оценку. Мне было всё равно и исправлять ничего не хотел. Классная забрала мой дневник и сказала, что уговорит географичку поставить четыре, с тем, чтобы в следующей четверти я компенсировал пропущенные темы. Завтра придётся идти в школу за дневником. Когда вышел из метро, возвращаясь с тренировки, уже было темно и фонари освещали улицу так ярко, что можно читать мелкий текст. Первые дни ноября. Вечерами уже значительно прохладно. Я закинул сумку на плечо, сунул руки в карманы и пошёл в сторону дома. — Эй, парень, подожди! — послышалось позади. На такие окрики не обращал внимания, потому что около метро всегда тусовалось много попрошаек, что просили то денег, то сигарет. — Да подожди ты! — меня нагнал какой-то мужик, в котором я с некоторым удивлением опознал того мастера, коему делал заказ. — Я тебя ещё в соседнем вагоне узнал по куртке. — Мы оба остановились, а он продолжал: — Обрадовался, а то ведь не знал, как найти, телефон не записал, видишь. Заказ-то твой давно готов, а закрыли меня. — Я приходил к вашей мастерской, было заперто… — Вот, тогда сразу закрыли. Хорошо хоть материал основной весь дома держу и готовое пошитое вечерами с собой забирал — правило у меня, наученный уже. Всё равно жалко, там много всего осталось, машинки, инструменты… — он вздохнул сокрушённо. Неловкое чувство возникает, когда взрослые начинают жаловаться на свою жизнь, потому что во-первых, не знаешь, как помочь им, а во-вторых, невольно думаешь, что взрослый человек на то и взрослый, чтобы справляться со своими проблемами и не рассказывать о них никому. — Ну что, будешь выкупать свой заказ? Я вспомнил, что завтра мне нужно идти за дневником в школу и стал объяснять ему, как пройти к ней. — Знаю, где это, — ответил он, — как закрыли меня, я делаю круг, хожу сюда к метро и каждый раз разными путями. Они первое время пасли меня у мастерской, — он показал рукой, — думали, я им деньги буду в зубах приносить, — он зло рассмеялся, — адрес-то мой не знают. Вот я и петляю, как заяц, так что и мимо твоей школы хожу.

***

Ремень лежал на покрывале, словно строгая коричневая змея, слегка поблёскивая металлической пряжкой. Он был прошит толстой ниткой в два ряда, между которыми петлял лабиринт меандра, от начала и до конца. Меня очень удивило, что ручная работа может быть настолько качественной. Планшет оказался как-то хитро выкроен и прошит той же коричневой нитью крепко-накрепко. И ремешки мастер сделал съёмными, на карабинах. Я очень радовался, что подарок превзошёл ожидания, но вспомнив состояние наших с ним отношений, приуныл. Какой толк, что есть хороший подарок, если я даже не смогу его нормально вручить и посмотреть ему в глаза. Просто суну в руки и отойду. Ну и ладно, главное, что он, быть может, порадуется. Теперь упаковать. Я ходил по комнате, раздумывая, во что бы завернуть, можно в несколько альбомных листов и перевязать нитками. И тут вспомнил про обои, излишки которых лежали в кладовке. Кладовкой у нас служила крохотная комнатка около двух квадратных метров, отгороженная в конце коридора. Она изнутри и была оклеена этими серыми обоями, оставшийся кусок которых торчал из коробки с другими остатками рулонов. Мама вырезала из них выкройки. Я принёс рулон в комнату, развернул на полу, прижал книгами, чтобы не скручивался, и стал заворачивать подарок. Получился толстый свёрток. Может, излишне толстый, но ничего, пусть он подумает, что это книженции, например, «Война и мир» или «Капитал», хотя нет, «Война и мир» у него есть. А вот «Капитал» вряд ли кто-то захочет читать. Я однажды открыл его в библиотеке и закрыл, такими невыносимо скучными показались серые страницы. У мамы в столе, на котором она шила, стояла коробка с лентами. Порывшись, нашёл узкую шершавую серую ленту и ею завязал свёрток. Всё, подарок готов. Теперь завтра предстоит выдержать сам день рождения.

***

На дачу добрался на электричке. Маму с братом отец отвёз рано утром перед отъездом на службу. День был послепраздничный, рабочий, слишком много гостей не должно быть, но я ошибся. Первой, кого увидел, к своему изумлению, оказалась моя двоюродная сестра Настя, партнёрша по танцам, обладательница мерзкого характера и редкая гадина. Она стояла на веранде, обратив свой точеный профиль к небу, и сочилась высокомерием. Увидев меня, скривилась. Мы с ней взаимно не выносили друг друга с детства. Наша обоюдная неприязнь началась лет в пять. Она со своей мамой — старшей сестрой моей мамы — приехала к нам в гости. Мы играли в железную дорогу. Я хотел, чтобы мы запускали поезд по очереди, она хотела запускать только сама. Когда я возразил, она схватила паровозик — все вагоны повисли за ним в воздухе — и стукнула меня по голове. Но я не заплакал, а очень удивился, потому что меня ещё никто не бил по голове всем поездом. Тогда я стукнул её кулаком в лоб. Она опрокинулась назад и завопила так пронзительно и внезапно, что я испугался, а наши мамы прибежали к нам. Её мама взяла меня на руки, а моя мама стала поднимать Настю с пола. Когда Настя увидела, что я сижу на руках у её мамы, она подскочила и укусила меня за ногу. И тогда я заплакал. С тех пор мы открыто не любили друг друга, но до определённого времени это никому не мешало, мы жили в разных округах, учились в разных школах и почти не виделись. Я вспоминал о Настином существовании только, когда к нам приезжала в гости её мама, которая меня очень любила и, к моей досаде, тискала, щекотала и целовала, приговаривая, что так ей хотелось родить маленького мальчика, а у неё одни девочки. Вынужденный сидеть у неё на коленях и терпеть все эти сюсюканья, я невольно вспоминал Настю и думал, будь она здесь, непременно опять укусила бы меня за какое-нибудь место. Впоследствии, уже в седьмом классе, моя постоянная партнёрша, с которой мы хорошо ладили, уехала с родителями к месту службы отца. И в один осенний денёк мама поставила меня перед фактом, что мы будем танцевать с Настей. С тех пор начались мои мучения. Настя — избалованная своим отцом, этакая капризная принцесса и своенравная стерва — танцевала со мной так, словно делала одолжение. Меня это выбешивало, потому что я считал, что это я делаю одолжение и ей, и её маме, и своей маме, и, вообще, всем женщинам, что соглашаюсь танцевать, теряя время на ненужное мне занятие. Но всё же это можно было терпеть, пока не произошло событие, после которого Настя меня не простила и возненавидела пуще. Наш педагог Наталья Михайловна ставила для показательного концерта для родителей танец «Галоп». На репетициях всё было нормально, если не считать привычных шпилек Насти. На выступления она пришла, как сверкающая звезда, в очень пышном платье, что являлось для неё обычным поведением, она и на танцы ходила только ради возможности красоваться на паркете время от времени в роскошных платьях, сияющих, будто новогодняя ёлка. Мне дали атласные белые перчатки, которые оказались чуть велики, Наталья Михайловна застегнула их, заправив внутрь манжеты рубашки. Сверху фрак и не видно, что перчатки рассчитаны на бОльший размер. Когда начался танец, я взял Настю за талию, потому что руки она мне не давала, и почувствовал, что дурацкие атласные перчатки соскальзывают с Настиной талии, обтянутой гладким шёлком. Я крикнул ей, чтобы она держалась за плечи, но она проигнорировала и продолжала размахивать правой рукой, как танцовщица варьете, в такт музыке и заодно приветствуя своих подружек в зале, левая же — демонстративно-небрежно свисала. Пока мы скакали вдоль стены, удавалось, ёрзая ладонями по талии, не выпускать её. Но когда мы дошли до угла зала и прокружились, совершая полный оборот, Настя вылетела у меня из рук, сделала по инерции несколько шагов назад, пытаясь удержаться на ногах, и, наконец, грузно осела в платье, как в огромный торт. Она растерянно смотрела на меня несколько секунд, не веря произошедшему, потом растерянность в её глазах сменилась яростью, и она забарахталась, чтобы подняться, но платье не давало, вздуваясь парусами, словно под ним сидел кто-то и накачивал насосом подол. Музыка гремела вовсю, приближалась следующая пара и нужно было уступить дорогу. Я отмер, бросился к Насте, схватил за руку и стал тянуть, но она в бешенстве вырвала руку и пнула по ноге. Тогда, не обращая внимания на сопротивление, я наклонился к ней, обхватил за талию и потащил вверх. Но она принялась пребольно лягаться и долбила каблучками по ногам. Между тем танец продолжался, остальные пары скакали мимо, а я свалился на Настю после её очередного пинка, и мы барахтались в сугробах платья. Не знаю, сколько слоёв нижних юбок было под ним, но оно раздувалось, словно живое. Стоило наступить рукой в одно место, как поднималось другое. Настя брыкалась, успевая бить, куда придётся, и орала, как дикарка, потом укусила за плечо. К нам подбежали с разных сторон: наша общая тётя, которая присутствовала вместо наших родителей, Настины подружки и Наталья Михайловна. Кто-то тянул меня за рукав, но я не мог найти точку опоры, чтобы встать, тем более удары Насти не прекращались и платье залепляло лицо, не давая сориентироваться. Наконец, перекатился на спину и поспешно вскочил, благо платье раздулось и закрыло от меня Настю. Все, кудахтая, поднимали её, а я стоял, злой, раздосадованный, растерянный и обиженный, считая, что получил ни за что. Наталья Михайловна показала жестом, чтобы я вышел из зала. Я отправился переодеваться. Лицо и уши горели. Масштабы разрушения пока неизвестны. Хорошо, что Настя была в перчатках, иначе расцарапала бы мне физиономию во все стороны. В раздевалку зашла тётя. — Не расстраивайся слишком, ты же знаешь Настю, — она повернула мне голову влево-вправо, взяв за подбородок. — Синяки будут, но до свадьбы заживут. Тут, громко топоча каблучками, ввалилась Настя в окружении подружек и направилась ко мне. Мне стало не по себе. Дать ей сдачи всё равно нельзя, так что же делать, когда она снова начнёт меня бить? — Остынь, Настя! — раздался окрик педагога, она вбежала следом, схватила её за руку и развернула к себе. — А ну успокойся сейчас же! Это моя вина, я не проверила твоё платье! Настя вырвала руку, обернулась ко мне, ожгла горящими яростью глазами и вышла, изо всех сил топая, в сопровождении своей свиты. — Избалованная мерзавка! Запорола номер! — Наталья Михайловна ходила из угла в угол, потом убежала в зал. — Такая ваша мужская доля, — засмеялась тётя, — женщины натворят бед, а виноваты вы. Но мне весело не было. После концерта Наталья Михайловна распекала нас, и снова, и снова повторяла уже известную аксиому: если упали, надо встать и продолжить как ни в чём не бывало. Настя смотрела на меня змеёй. Я говорил с ним об этом. Он сказал, что не нужно жаловаться родителям, потому что наши с Настей матери сёстры, и если у них ухудшатся отношения из-за меня, то виноват буду только я, да и стыдно жаловаться, что тебя обижает девочка. — Подожди, пока не закончишь школу. Тогда из танцев убежишь, только пятки засверкают, — засмеялся он. — А если серьёзно, то не связывайся больше с глупыми девушками, а твоя Настя вздорная пустышка. Так и сказал «пустышка». Позднее началась проблема, которая пугала меня и злила Настю. Тело иногда переставало слушаться, оно словно жило своей жизнью, ноги заплетались, я не мог контролировать точность движений во время танца, спотыкался, иногда координация движений нарушалась, как у пьяного человека. Я думал, что болен, и очень боялся упасть и уронить Настю. Успокаивало немного то, что наша школьная психологичка говорила нам, что в переходном возрасте бывает бурный и неравномерный рост конечностей, когда тело быстро растёт, а мы не успеваем привыкнуть, поэтому ноги кажутся чужими и не слушаются, но это пройдёт. Настя злилась, когда у меня не получались давно отточенные движения, и нам приходилось делать их снова и снова, и всё равно выходило неидеально. Моё желание избавиться от танцев вдруг начало неожиданно сбываться каким-то извилистым путём. У нас была перспективная пара Лёша и Таня. Наталья Михайловна всегда делала на них ставку. Они не раз выигрывали юниорские чемпионаты Москвы и были настоящими трудягами, в отличие от нас с Настей, например. Внешне они очень различались. Лёша симпатичный и яркий, а Таня — совсем невзрачная и блёклая. За несколько лет, что мы танцевали с Настей, я изучил её характер основательно. Настя предпочитала лучших. И давно положила глаз на Лёшу. Не из-за любви, а потому что он лучший в танцах и внешне привлекательный. Ей было важно, чтобы партнёр хорошо смотрелся рядом с ней. Она и мне как-то в минуты доброго расположения духа поведала, что согласилась танцевать со мной только из-за внешности, а будь я уродом, она не стала бы даже смотреть в мою сторону, даже будь я последним партнёром на земле. — Если бы ты ещё в танцах что-то из себя представлял, цены бы тебе не было, — она кокетливо шлёпнула меня повязкой для волос по руке и пошла переодеваться. У меня тогда появилась надежда, что Настя сильнее заинтересуется Лёшей и уйдёт к нему. Думать так, конечно, было нехорошо по отношению к Тане, она обладала спокойным, добрым характером и не заносилась из-за того, что превосходит остальных в профессионализме, но мне было тяжело терпеть Настины закидоны. Наталья Михайловна всегда напоминала нам, чтобы мы берегли ноги, тем более в период подготовки к каким-нибудь соревнованиям, никакого футбола и хоккея. Особенно это касалось перспективных учеников. Поэтому известие, что Таня получила травму на катке, стало для всех полной неожиданностью. Наталья Михайловна рвала и метала, но ничего сделать не могла — Лёша остался без партнёрши. И, как я ожидал, Настя подсуетилась и встала к нему в пару. Танцевала она посредственно, хотя ярко и эмоционально, но в неё были влюблены все парни, и Лёша не являлся исключением. Загадки в том, почему Наталья Михайловна согласилась поставить её к Лёше, когда есть более перспективные девочки, не было. Когда началась разруха в стране, заметно изменилась атмосфера в этой школе, как, впрочем, везде. Наталья Михайловна превратилась в нервную, дёрганую женщину, занятия проводила наспех и поскорее убегала. Если прежде мы могли одно движение оттачивать весь урок, то теперь она гнала и гнала вперёд. Все шептались, что она преподаёт танцы в частных домах за МКАД любовницам бандитов, поэтому и торопится туда после занятий с нами. Я полагал с большой вероятностью, что отец Насти платит Наталье Михайловне за лояльное отношение к дочери. Настя позволяла себе приходить на занятия с длинными ногтями, накрашенными всяческими диковинными цветами и узорами, хотя это было запрещено правилами школы, и стояла в окружении восторженно щебечущих подружек, которые рассматривали её руки и чирикали, что хотят такие же ногти. Я же опасался, что она легко может поцарапать меня во время занятий. И она царапала. Но всё ей сходило с рук. Купленной Наталье Михайловне не пришлось долго размышлять над тем, кто будет танцевать с Лёшей. А для меня наступило время сладкой свободы. Целых полтора месяца я ездил с Васей на хоккей, забыв о танцах и существовании Насти. Вообще, было досадно, что все школьные годы распылялся на кучу ненужных мне занятий и не мог сосредоточиться на одном, чтобы в нём достичь успехов, тогда как единственно нужными были единоборства и хоккей. И если на единоборства я всё-таки ходил более-менее регулярно, то хоккей оставался мечтой. И я надеялся, что отец позволит заниматься им на постоянной основе, если избавлюсь от танцев. Оставшись без партнёрши, я наслаждался жизнью, не подумав, что когда Таня выйдет из больницы, Наталье Михайловне придётся решать, что делать дальше.

***

— Привет, — сказал Насте и прошёл в дом, более не обращая внимания на неё. Пренебрежение обязательно заденет её, но она не вправе ожидать от меня любезного отношения. Непонятно, зачем она приехала, скорее всего хотела выгулять новое платье, а иного повода в ближайшее время не ожидалось. Несмотря на то, что назавтра день был рабочим, гостей собралось предостаточно. У бабушки талант объединять людей и привечать их, создавая тёплую атмосферу. Уже были мамины сёстры с дочерями. Вторые бабушка с дедом приедут, скорее всего, вечером. Как и мой отец. Из расширенного состава гостей, которых бабушка созывала на крупные праздники, сейчас не было отца Насти, но он очень занятый человек и мог приехать уже ночью, остаться, погулять, повеселиться, а утром уехать вновь. Пообнимавшись с тётями, дав им расцеловать себя — без этого нельзя было обойтись — я обернулся. Он был слегка нетрезв. Это видно по глазам. В другое время я порадовался бы — чуть пьяный он мог ослабить контроль за своим поведением. Но сейчас никакого толка от возможности поиграть с ним. Столько людей, даже нельзя уединиться без того, чтобы не вызвать вопросы. Да ещё Настя тут. Я серьёзно опасался, что она без раздумий подгадит, как только появится повод. — Пойдём, подарю тебе свой подарок, — сказал ему хмуро, чтобы не возникло ни малейшего намёка на флирт, поигрывая своим увесистым свёртком. Он посмотрел с интересом на меня, потом на свёрток, потом вновь в глаза. На губах появилась едва заметная улыбка. Я удивлялся, как можно быть таким сексуальным, ничего для этого не делая. Он смотрел и обволакивал взглядом, ласкал взглядом, обещал что-то сладкое, волнительное, ожидаемое и неожиданное, в конце концов, целовал и раздевал. И всё это глазами. Чувствуя, как загораются щёки, я отступил в сторону и бездумно уставился в окно. Мысль, что мы не одни в комнате, не давала расслабиться. — Ну пойдём, — прозвучало вдруг. Он улыбался лукаво, причём больше глазами, губы только чуть изогнулись. Мы вышли в просторный холл, что на даче выполнял роль гостиной, основной праздник будет здесь, и стали подниматься по лестнице наверх. Я шёл за ним по скрипучим деревянным ступеням, глядя на широкую спину в нарядной белой рубашке — никак бабушка заставила надеть — и сердце не в такт шагам начало неровно колотиться. Я то с волнением думал, что сейчас будет, то ругал себя за глупые мысли. Мы действительно поднялись в мою комнату. Он аккуратно притворил дверь и обернулся. Какая-то нелепая робость сковала меня. Столько раз хамил ему, дразнил, дрался, а тут, словно вижу впервые, замер, как заяц перед хищником. Действительно, что-то необъяснимое происходит с людьми, когда их отношения переходят из дружеских в любовные. Он понял моё состояние и не торопился. Встал близко, смотрел и ждал, улыбаясь. Чтобы скорее избавиться от неловкости, протянул ему молча свёрток. Он взял, развязал ленточку, начал разворачивать, а я не сводил глаз с его лица. Почему он скроил лукавую физиономию при виде ремня, я понял лишь, когда он, положив подарки на кровать, принялся медленно расстёгивать свой ремень. Почувствовав, как вспыхнуло лицо, я тут же обругал себя. Действительно, школьник с нестабильной личной жизнью. А что мешает стабильности, есть же Юля, готовая и согласная на всё Юля? Вроде всё просто и в то же время так сложно. Он выдернул ремень из петель и вставил подаренный, потом застегнул его. Я глазел на это, как дурак, пока не опомнился. Тогда перевёл взгляд на его лицо, но он уже всё понял и засмеялся. — Спасибо, малыш, буду пользоваться и вспоминать тебя добрым словом и добрыми мыслями. Вот с завтрашнего дня и начну. — Он подошёл вплотную, обхватил моё лицо ладонями и спросил: — Ты специально всё делаешь, да? Играешь мной? Специально соблазняешь, зная, что нельзя, да? Только я открыл рот, чтобы возразить, как он поцеловал. Нельзя сказать, что это было неожиданно. Я всё же надеялся и ждал втайне хотя бы один поцелуй как знак, что между нами не стало хуже, чем было. Он целовал больно, впиваясь в губы, засасывая их и едва ли не кусая. Лишь бы не укусил, просто жёсткие болезненные поцелуи можно терпеть и даже получать от них своеобразное удовольствие, только не укусы, пожалуйста. — Всё, хватит! А то губы опухнут, видно будет всем, — он внезапно прервался и провёл большим пальцем по нижней губе, потом подвёл к окну, где было светлее, — уже опухли. Всё, иди, — он подтолкнул меня к двери. — А ты? — Я сейчас, скоро, спущусь за тобой. Иди, — он открыл дверь и выставил меня из комнаты. Я стоял за дверью, понимая, зачем он остался. И думал, что правильнее было остаться с ним и помочь. Подёргал ручку, дверь заперта изнутри. Тогда постучал. Он открыл и взглянул недовольно: — Что тебе? — Можно я… могу… сам сделать… — не зная, как сформулировать свою мысль, я проник в комнату. Здоровенный бугор в его паху не оставил сомнений в правильном направлении мыслей. Он смотрел несколько секунд, потом решительно ответил: — Нет. Губы опухнут, а здесь все родственники, нельзя. Иди умойся, а то лицо красное, потом пойди поешь, придёшь в себя, — и опять выставил меня за дверь, едва ли не за шиворот. Я медленно спускался по лестнице и понимал, насколько неправильно сейчас происходящее. Всё же мне нужно было остаться. Во-первых, помочь ему, во-вторых, сделать подарок на день рождения таким способом. Осознание, что всё идёт не по моему, мучило и мешало. Люблю делать то, что хочется, чего требует душа, что кажется правильным. Я развернулся, в два шага преодолел несколько ступеней и снова постучал. Он открыл спустя долгих секунд десять. Опасаясь, что не впустит и снова запрёт дверь, я быстро оттолкнул его, прошёл к окну и сказал демонстративно: — Я не выйду! У него брюки были наспех застёгнуты и топорщились впереди. Стало смешно при мысли, что он не успел ничего сделать. Он молча смотрел. Мне стало не по себе, но отступать нельзя. Он с непроницаемым лицом запер дверь и снова уставился, безмолвно предлагая действовать, коли уж такой смелый. Ну я так его понял и подошёл ближе. — Садись на кровать, — смелости поубавилось, но так как он не шевелился и не собирался подчиняться, подтолкнул его. Он сел, потом откинулся назад, опираясь на локти, и ждал, не сводя взгляда. Взгляд этот смущал, заставлял чувствовать себя глупым школьником, но надо что-то делать, если взялся. А взялся я за ремень и расстегнул, стоя над ним. Потом сразу же, не давая времени себе на сомнения, молнию на брюках, пуговица не была застёгнута. В ширинку выпер бугор, обтянутый тканью трусов. Схватив трусы за край, резко стянул их ниже — сидеть и неторопливо играть не было времени — член закачался и выпрямился. Я уже забыл, какой он большой, столько месяцев прошло с тех пор, когда в первый и последний раз взял его в рот. Мелькнула трусливая мысль, что напрасно я в это ввязался. Когда он кончит, куда сольёт? Я не хочу глотать сперму. Мы ничего не приготовили. — Салфеток-то нет, — сообщил ему, трогая член — кожа была неестественно гладкой и чуть горячей. — Не говори о салфетках, у меня на них теперь условный рефлекс, — он смотрел, видимо, сомневаясь, понял ли я, о чём речь, но я слишком хорошо помнил то утро, когда отец внезапно нагрянул и сделал нам обоим больно. — Всё равно нужно что-то, — я оглядел кровать, надеясь найти свою футболку, но бабушка не оставляла шанса ношеным вещам — они все отправлялись в стирку. — Нашёл, — он взял подушку и стянул с неё хрустящую свежую наволочку. Кончал он бурно, сперма толчками выливалась и выливалась из головки и стекала по стволу. Я стоял на коленях и держал гладкую чистую ткань, скомкав вокруг члена, ждал, когда прекратится этот поток. Местами наволочка промокла насквозь. Он тяжело дышал, закусив губу, опасался громко стонать, хотя вряд ли его кто-то мог услышать, если бы не подслушивал прямо за дверью. Он взял у меня наволочку, обтёр член со всех сторон и сунул комок ткани под кровать. Потом склонился ко мне, жадно поцеловал несколько раз и встал. — Пора. Пойдём. Спускайся первым, иди в ванную, умойся. Когда я отпер задвижку и хотел выйти, он придержал дверь, не давая сразу открыть. — Спасибо. Обернувшись, я увидел его глаза. В них было всё, что не поместилось в этом коротком слове. Грусть, радость, любовь. Я понял, что понят. И снова между нами появились те ниточки, которые я иногда остро чувствовал, когда мы оставались наедине. Спускался вниз, испытывая полное удовлетворение оттого, что всё произошло, как надо. Вот теперь всё было правильно. Пусть я не получил ни малейшего сексуального удовольствия, ну почти, зато получил он, и его лицо с закушенной губой, вздымающаяся грудь, напряжённый пресс стояли у меня перед глазами, вызывая какую-то глупую радость и даже гордость. Я улыбался своим мыслям, а когда поднял голову, увидел Оксану. Она, видимо, только вошла, стояла, глядя растерянно, в лёгком светло-сером пальто и белом беретике. В руках держала коробку, обёрнутую подарочной бумагой и лентой с большим бантом, не чета моим обоям. Мысленно я недоумевал, откуда она взялась, потом вспомнил, что она могла приехать на свою дачу по соседству и оттуда прийти в гости. Бабушка вышла из кухни, и они с Оксаной принялись радостно чирикать. Воспользовавшись этим, я быстро сбежал в ванную, опасаясь, что моя физиономия слишком говорящая. Так и оказалось. Щёки и уши были красными, губы действительно припухли. Лёд мог бы помочь, но идти за ним и показываться на глаза бабушке в таком виде не хотелось. Порывшись под ванной, я достал небольшой пластмассовый тазик, бабушка в нём замачивала белые вещи, наполнил его ледяной водой, поставил на табурет и, выпятив губы, сунул их в воду. Холод приятно обжигал. Я заодно сунул в тазик и язык — когда подержишь язык в холодной воде, а потом в воздухе, чтобы обсох, он ощущается чужим, каким-то посторонним шершавым предметом во рту — и он здорово охладился. Стоять в такой позе было неудобно, мне хватило нескольких минут. Идти к гостям пока не хотелось, можно было залечь на диване около лестницы и, оставаясь незамеченным, наблюдать за всем, что происходит. Я так и сделал. Он уже был в комнате и Оксана с ним. Мне стало слегка интересно, что она ему подарила, наверняка что-то романтичное, чтобы показать свою любовь и напоминать о себе. Но сколько ни думал, ничего стоящего не пришло на ум. Тут открылась дверь и вошла шумная, пышная, яркая бабушкина подруга и соседка по даче Леда Павловна. Она, чирикая с бабушкой, снимала своё пальто, разматывала шарф и, наконец, осталась в жёлтом шёлковом платье без рукавов и с ниткой жемчужных бус. Бусины были разного размера, в середине одна крупная и далее по сторонам они уменьшались. Я подумал, что если дёрнуть эти бусы и порвать, то ей сложно будет собрать их вновь в том же порядке. К вечеру гостиная преобразилась. Столы были накрыты, дом полон гостей. Приехали мои вторые бабушка с дедом, приехал отец и даже родители Оксаны. Из незнакомых мне людей были несколько мужчин, его сослуживцы, и две женщины, видимо, их жёны или девушки. Всех остальных я знал. Играла фоном музыка, всюду витали вкусные запахи еды, люди весело разговаривали. Но для меня в этой радостной атмосфере праздника чувствовалось веяние печали. Казалось, все знают, но молчат, что скоро война, и в любой момент его могут отправить туда, откуда он может не вернуться. И я думал, что, возможно, бабушка поэтому закатила такой пир на весь мир. Вдруг это в последний раз. Вдруг это его последний день рождения. Мне казалось, что все это понимают и только делают вид, что им весело и они не думают ни о чём плохом, а на самом деле всем грустно.