Любовник крови

Ночью мы с отцом уехали домой. Мне нужно было в школу, ему на службу. Мама с братом остались. Мне тоже хотелось остаться и провести ночь с ним, в его постели. Утром невыспавшийся и не в самом лучшем настроении отправился в школу. После первого урока на перемене залез на подоконник на пятом этаже. Это была узкая ниша между толстенными выступами в стене. В нише узкое окно, начинавшееся на высоте полутора метров. Мы отвоевали этот подоконник ещё два года назад у тогдашних одиннадцатиклассников и больше никому не отдавали. Я заметил, что многое зависит не от возраста, а от характера. В школе разница в год-два считается большой и старшие традиционно автоматически обладают авторитетом. Но мы тогда не побоялись выступить против самых старших, дрались с ними и победили. Такие же высокие подоконники были на всех этажах, но на пятом было интереснее всего сидеть и смотреть на улицу. В тот год было много драк и они помогли мне окончательно сформировать и укрепить свою репутацию. В каждом классе бывают формальные лидеры, неформальные лидеры, шестёрки, трусы-подлизы-подхалимы, ботаники, слабаки. Дрались мы чаще всего с неформальными лидерами и их шестёрками. В драке побеждает не сильнейший физически, а тот, у кого есть характер, кто не сдастся и не прогнётся. Наш коллективный характер оказался сильнее, чем у одиннадцатого. Мы победили. Впоследствии с их стороны возникали отдельные вспышки бунта и попытки завоевать подоконник обратно. Но мы их подавляли. Когда это было в последний раз я лежал один на этом подоконнике, подложив под голову сумку, не пошёл на какой-то урок, скорее всего географию. Прозвенел звонок на перемену. Раскачиваясь и нервно дёргаясь, приближался трусоватый середнячок из одиннадцатого. Чёрные волосы торчали неопрятными клоками, глаза выглядели совиными из-за очков с увеличивающими линзами. У него была нелепая привычка поправлять очки средним пальцем. Бывают слабые трусливые люди, что не имеют ни силы, ни энергии, ни уверенности, их несёт ветром и они не знают, каким будет следующий их шаг. Вот и он, шёл, покрикивая, сам себя искусственно распаляя, разжигая в себе смелость. Если бы это был кто-то посильнее, позначительнее из их класса, я приготовился бы, а этого ничтожного презирал и не считал достойным внимания. — А ну вали отсюда, а то сейчас получишь! — крикнул он, то и дело оглядываясь назад, видимо ожидая поддержки от своих одноклассников. Но те ещё не появлялись и он нервничал, переминался с ноги на ногу, остановившись в метрах трёх. Я же полагал, что когда пойду в класс с окончанием перемены, то по пути дам ему подзатыльник, чтобы с него очки слетели, или напинаю, поэтому пока не обращал внимания. Когда трусливые и неуверенные люди видят игнорирование, то теряются, не знают, как поступить. Это я замечал несколько раз. Они думают, что если бы им отвечали, то они могли бы что-то сказать или сделать в ответ. А что делать, когда их игнорируют, они не знают, потому что не имеют плана дальнейших действий. Они пришли без него. Он растерялся, заоглядывался в сторону лестницы, я видел это краем глаза. — Вали, я сказал! А ну свалил быстро! — внезапно, решившись, он подскочил к подоконнику и резко дёрнул меня за ногу. Этого я не ожидал и загрохотал на пол, пребольно ударившись локтем и плечом. Из этого я вынес урок впоследствии, что нельзя недооценивать трусов. Они из страха способны на подлый поступок. Он закрывал лицо ладонями и пальцы становились багровыми и покрывались ранками, из которых начинала сочиться кровь. Я бил его об чугунную батарею, схватив за волосы и плечо. В тот момент хотелось раздавить это существо в руках, размазать, как насекомое, подошвой ботинок, чтобы остался лишь грязный мокрый след. Саня оттаскивал меня, сделав болезненный захват и завернув предплечье. Боль отрезвила. Потом были разборки с родителями, милицией. — Ты, что, убить его хотел? — спросил он, — Ну и сел бы лет на восемь-десять. — А вы, что же, меня не отмажете? — ответил я, скроив наглую физиономию. Он молча смотрел, потом нехотя произнёс: — Ну отмажем разок, так тебе же понравится безнаказанность, ты ещё убьёшь. А второй раз я тебя спасать не буду. Отец и в первый раз не будет, я в этом почти уверен. Отец тряс меня за плечи, но мама превратила всё в трагикомедию своими рыданиями: — Только не бей его, пожалуйста! Тогда он отшвырнул почти бесчувственное тело, в какое я превратился от тряски, и вышел. На учёт в милиции меня всё-таки не поставили, директор сказал, что мои заслуги перед школой сыграли свою роль, поэтому они не хотят портить мне характеристику. Но я был уверен, что это отец договорился через знакомых. С тех пор все подоконники автоматически были нашими. Какой бы класс ни кучковался на них, при виде наших уходили, освобождая пространство. Я сидел на подоконнике на пятом и думал о вчерашнем дне. Мысли были не только приятными. Неужели нам с ним всю жизнь придётся встречаться урывками? Вот как вчера. Сколько ошибок я наделал за это время, пока длятся наши полуотношения, сколько времени потерял. Были бы осторожнее, могли встречаться, когда захотим и делать, что хотим. А теперь неизвестно, что будет и когда снова увидимся. Тут меня нашла Юля, и как только я спрыгнул с подоконника, повисла на шее и тёрлась так сильно, что её юбка задралась впереди. На нас глазели все мимопроходящие, видимо подозревая, что мы совокупились стоя, тем более я поддерживал Юлю под зад, приподняв над полом. — Я приду к тебе после уроков? — шептала она, обдавая жаром мне ухо. — Давай сразу пойдём к тебе? Надо было решать быстрее, перемена закончится, а с крепким стояком идти на урок не стоило, только измучаешься и ничего не напишешь. Юля, уверен, не отказалась бы отсосать в туалете, но я ей не доверял, сосала она неумело, то и дело задевала зубами. Поэтому пообещал ей, что встретимся после уроков, и пошёл подрочить в туалет, представляя, конечно, его, его губы, его руки на своём члене. Сейчас русский язык. Его вёл молодой мужчина. Про него говорили, что он из педагогической династии, поэтому поступил на филфак. Но было сильно заметно, что русский язык ему вести неинтересно. Он не умел ничего объяснить занимательно, чтобы увлечь, только требовал учить правила и мы списывали огромные упражнения, которые моим гигантским почерком занимали обычно несколько страниц каждое. Меня выручало, так называемое, лингвистическое чутьё, и я писал грамотно, хотя правил не знал, потому что учить скучные правила было скучно. Сочинения тоже писал на две пятёрки каждое, поэтому у него был на особом счету. Сел с Лёхой, ему это выгодно, он может списывать, по русскому Лёха — стойкий двоечник. К тому же затем, чтобы на следующей перемене поговорить с ним без Сани, что имел обыкновение увязываться следом за мной, если мы сидели вместе. На перемене пошли под лестницу на первом этаже, потому что я опасался, что Юля меня снова найдёт, если мы пойдём на пятый. Под лестницей стояла зелёная крашеная скамеечка. Во время уроков там сидели свободные уборщицы, а на переменах — всякая мелкота вроде девочек из началки. — Здесь меня Юля не найдёт, — я знал, что Лёха клюнет на затравку и я заведу столь нужный разговор о девственницах. — Что, заездила? — Лёхин красный рот разошёлся в стороны. Забавно, что безо всякого моего участия у меня сложилась репутация ловеласа с бурной личной жизнью. Одноклассники думали, что помимо Юли я тайно встречаюсь с рядом других девушек и называли имена, а я с некоторыми даже не был лично знаком. Юле «доброжелательницы» капали на мозги, плетя небылицы. Юля устраивала сцены. Я оправдывался, но не слишком убедительно, чтобы она не наглела и не воображала о себе много. Вместо ответа я вздохнул и развалился на скамейке. — Что у тебя с Оксаной? — спросил лениво, выждав секунд десять. — Большая лужа была? — Да нет, — он нахмурил лоб, вспоминая, — так, немного, мы постелили мою рубашку… — Парадную белую? С первого сентября? Мы посмеялись, когда я расписал, как Лёха приходит на линейку в белой рубашке с пятнами Оксаниной крови. — Не, рубашка старая, моя голубая, я в прошлом году ходил в ней, сейчас мала, рукава вот так, — он показал около середины предплечья. — А под других что стелил? Он призадумался, пожав плечами. — Да я особо не заморачивался, там крови-то так много нет. Ну было пару раз, что простыню измазали, но я пошёл потом под краном помыл и всё. — У тебя было так, что девчонка говорит, что целочка, а крови почти нет? — Да мне всё равно, целочка она, не целочка, лишь бы п…зда была, — он заржал, довольный своей шуткой. — Мне не всё равно. — Ты что, хочешь только с этими, с целками? — он округлил глаза. — Ага, хочу быть первым у каждой! — пошутил я и мы опять поржали. — Нет, просто не люблю обмана. — Ну было хоть немного крови? — Лёха серьёзно озаботился проблемой. — Только на презике, — мне не нравилось это смешное слово, но Лёха лучше понимал такой язык. — Значит, всё, она тебя не обманывала. Не всегда бывает много кровищи. Около лестницы скопилась мелкота, чьё место мы заняли. Они поглядывали на нас и хихикали. — Голубые! — громко произнесла одна из этих мелких мерзавок, крутя в руке маленькую сумочку, видно, самая наглая. Остальные прыснули, закрывая рты ладошками. — Брысь! — я сделал движение, будто собираюсь вставать. Они бросились врассыпную, наивно полагая, что буду гнаться за ними. Увидев, что никто их не преследует, они осмелели и вернулись. Лёха достал из кармана брюк мятый черновик и, скомкав его, швырнул в них. Одна девочка подняла комок, развернула и начала читать, словно это была любовная записка. Вокруг неё скучковались остальные и принялись разбирать Лёхины каракули, поглядывая на нас ехидно. На черновике были уравнения с корнями, которые эти девочки называли домиками. Мы встали, собираясь уходить. Эта же наглая девочка, глядя смело, хлопнула меня по ноге сумочкой и не собиралась на этом останавливаться, а кто-то крикнул Лёхе: — Конопатый! — Пошли скорее, а то сейчас домогаться начнут, — мы прорвались сквозь толпу мелочи и побежали наверх под аккомпанемент выкриков «Голубые!», «Убил дедушку лопатой!». Вспомнив позднее это «голубые», подумал, а смог бы я с Лёхой хотя бы поцеловаться. Нет, его красные губы вызывали лишь желание разбить их. По очереди вспомнил всех одноклассников, нет, ни с кем не хотел бы замутить, даже с Саней, с которым мы тесно общались в школе и нередко были спарринг-партнёрами на тренировках. Ни с кем, кроме Макарчука. Я всегда был честен с собой и признавал, что Макарчук волнует, когда я о нём думаю. Правда, думал о нём редко, точнее, не позволял себе думать. У меня было одно прошлогоднее воспоминание, нежно хранимое, что доставал только наедине с собой. На физкультуре наш физрук вышел в коридор переговорить с кем-то, нам дал задание отрабатывать броски. Сначала мы честно отрабатывали, потому что он оставил дверь открытой и в любой момент мог заглянуть проверить. Но потом кому-то пришла в голову идея посадить Макарчука в корзину. Так как учитель ещё не появлялся, мы с энтузиазмом полезли осуществлять эту забаву. Саня встал под корзину, уперевшись руками в колени, я забрался ему на спину. Ребята подтащили упиравшегося Макарчука и стали передавать наверх. Я взялся одной рукой за обруч корзины, другой обхватил Макарчука за грудь. Он сильно брыкался. Саня матерился и орал, чтобы я не топтался по нему больно. Остальные матерились, потому что Макарчук попадал ногами им по лицам и головам, и совали ему кулаком под рёбра. Надя Днищевская бегала вокруг и требовала отпустить «Дису». Девочки сидели на скамейках и орали, что мы дикари и мучаем человека. Макарчук выскальзывал у меня из захвата. Взять его двумя руками не мог, иначе упал бы с Сани. Я стискивал его сильнее. И чувствовал его сердце. Оно металось внутри грудной клетки, как перепуганная птичка. Я чувствовал его то запястьем, то локтем, то кончиками пальцев. Оно искало выход и в панике билось об стенки. Исполнить свой план мы не успели. Вошёл физрук и от дверей заорал, чтобы слезали, а то сейчас оторвём корзину. Это, конечно, было преувеличением. Мы, бывало, и по трое висели на ней и ничего, не оторвали. Впоследствии при виде Макарчука я вспоминал его горячее трепещущее тело в своих объятьях, учащённое дыхание и сердце, что колотилось одновременно везде. Он тоже пялился в ответ и опускал глаза. Я хотел бы лежать с ним на кровати поверх покрывала и чтобы мы с ним были сначала одетые. Я смотрел бы на него и нежно гладил его тело, просунув руку ему под одежду. Как выглядело его тело по пояса, я знал, видел его полуголым, когда девочки перед Новым годом одевали его певицей для выступления. Потом я склонился бы к нему и поцеловал, нежно-нежно, ведь с Макарчуком иначе нельзя. Он казался мне таким тонким и хрупким, нежным и воздушным, что мне хотелось сделать ему больно, чтобы мне стало больно от этого. А потом я отгонял эти мысли, всё равно они ни к чему хорошему не привели бы. Иногда я позволял себе додумывать дальше. Его член наверняка был маленьким и недоразвитым. И яички скорее всего крохотные. И вагины нет. Тогда я думал, а хотел бы засунуть свой член в его зад? Ему точно было бы больно, ведь он не привык к такому обращению. Хотелось сделать ему больно. Он порой бесил меня тем, что вызывал во мне такие тупые желания и извращённые мысли. Ведь наверняка он являлся самым обычным мелким уёбком, а я навоображал о нём и его теле невесть что, словно он орлеанская девственница, невеста христова и агнец божий. После уроков я вызвал Юлю — в параллели расписание отличалось от нашего и у неё был ещё урок — и мы пошли ко мне. В этот раз я чувствовал себя спокойнее, поверил, что Юля действительно была девственницей во время нашего первого свидания, прекратил терзаться сомнениями, к тому же не волновался, что ей будет больно. Юля не смогла кончить, но мне надо было ехать на тренировку, поэтому мы оделись и побежали, я к метро, Юля — домой, договорившись встретиться завтра снова после уроков. Теперь каждый день, если позволяло расписание моих послешкольных занятий, мы шли ко мне и занимались сексом, как взрослые люди. Мама деликатно делала вид, что не замечает, как мы прошмыгиваем в мою комнату. Юля, начитавшись тупых женских журналов, хотела стать богиней секса и жаждала научиться делать минет, как профессиональная проститутка. Меня это настораживало, я вовсе не мечтал быть учебным экспонатом. Уступив её просьбам, давал свой член и ждал в напряжении, что в него вопьются её зубы. Сосала она плохо, пускала много слюней, не могла взять глубоко, давилась и чаще всего облизывала головку. Я злился, оставшись неудовлетворённым, и в один день, не выдержав, сказал ей, что из неё плохая богиня секса, если она даже минет не может научиться делать. Юля обиделась, начала хватать одежду, хотела выйти из комнаты, но потом вспомнила, что не у себя дома находится, быстро оделась и ушла, не прощаясь.