Любовник крови

Юля дулась и не подходила в школе. Я тоже не обращал на неё внимания, зная, что всё равно она долго не выдержит, прибежит. Она уже много раз так делала, обижалась из-за надуманной безосновательной ревности, но потом начинала мириться. Мы стояли у окна на втором, обычного, не из тех узких и высоких, что были на каждом этаже в проёмах стен. К нам с кокетливой улыбкой подошла красивая девочка из шестых классов, похожая на куколку с голубыми глазами и коричневыми волосами. Она прижимала к груди тетрадь в яркой лиловой обложке с блестящими наклейками. С тетради на шнурке свисала розовая ручка, облепленная в верхней части сверкающими камешками. Я уже понял, что это. Анкеты, дурацкие анкеты, которые делают девочки. За свою жизнь, начиная с пятого класса, заполнил столько анкет, что знал наизусть всю последовательность вопросов. Мы все уставились на эту девочку. Встречая её прежде в школьных коридорах, я думал, будь она постарше, можно было встречаться с ней. Всё-таки красивые девочки имеют волшебное влияние на людей. Подойди сейчас к нам обыкновенная невзрачная, кто-нибудь непременно заметил бы ей «Иди отсюда!», «Пошла вон! Чего уставилась?!», а на эту мы все глазели благосклонно и ждали, что скажет. — Заполни мне, пожалуйста, анкету, — она хлопнула ресницами и, продолжая улыбаться, протянула мне тетрадь. У нее был очень мелодичный приятный голос и я растаял. Вопросы в анкете, конечно же, смешные и знакомые. «Ваш любимый певец?» «Я» — ответил я. «Ваша любимая певица?» «Певец» — написал я. Это не было бог весть, как остроумно, но девочки велись и считали подобные неожиданные ответы верхом оригинальности, показывали друг другу. Чтобы мои ответы в анкетах разных девочек не повторялись, я везде писал разную фигню, которую потом копировали другие, у которых не хватало ума придумать своё. «Ваш любимый цветок?» «Мак и конопля» — написал я, вызвав смех у всех, кто столпился вокруг и следил. Это было нашей коллективной игрой писать и читать ответы в анкетах. «Ваше любимое животное?» — «Я — моё любимое животное». «Ваши любимые цвета?» — «Красный, как мак, и зелёный, как конопля». «Любимый фрукт?» — «Кокос». — По-моему, одна буква лишняя, — заметил Саша. Он единственный обычно соображал в остротах и быстро понимал их. — О, как тонко! — я зачеркнул одну букву, вызвав бурное одобрение у остальных. Девочка тоже засмеялась. Шутки про секс и наркотики всегда пользовались спросом. Тупо, но темы секса, наркотиков, всего, что ниже пояса, и чёрный юмор неизменно вызывали восторг, поэтому мне было несложно п…здеть, немного презирая при этом слушателей. Закончив, захлопнул тетрадь и протянул девочке. Она улыбалась, когда брала её, и шла назад к своим подружкам, что ждали её у стены коридора напротив, как королева, с прямой спиной. Несомненно её и без того высокий рейтинг в классе стал ещё выше, ведь теперь с ней общаются старшеклассники. Порой я офигевал от того, как мало надо людям, чтобы впечатлиться, и как легко стать звездой в глазах таких людей. Школьные сплетни разносятся быстро и уже на следующей перемене, когда мы сидели на диване, подошла Юля с поджатыми губами и вздёрнутым носом. Это означало крайнюю степень недовольства. Сегодня она была в очень короткой юбке, так, что если наклониться немного и заглянуть между её ног, можно было увидеть цвет трусов. — Значит, ты нашёл себе богиню секса? — произнесла она, глядя сверху. Это звучало претенциозно, как в кино. Что можно было на это ответить? Я промолчал. Присутствующие с интересом ждали продолжения сцены. Люди падки до всяких драм со слезами, криками, громкими красивыми словами, битьём хрустальных фужеров. — Значит, теперь с малолетками встречаешься? Будь мы наедине, можно было миролюбиво заметить что-то вроде: «Не говори глупостей и не слушай тех, кто тебе их нашёптывает». Но публика ожидала красивой развязки. Давать им пищу для эмоций своими эмоциями не собирался, но сливать финал, обойдясь молчанием, было бы пресно. Поэтому я встал, схватил Юлю за руку и потащил за собой на лестницу. Это был запасной лестничный пролёт для эвакуации, располагавшийся в конце коридора. Им пользовались реже, чем основной открытой лестницей в центре. Юля обожала киношные эффекты и сейчас наверняка воображала себя героиней романтических фильмов. Можно было доставить ей больше удовольствия, устроив громкие разборки с красивыми фразами, но я терпеть не мог этакие сериальные страсти-мордасти. — Ещё раз подойдёшь ко мне с претензиями при всех, можешь больше не подходить совсем! Поняла?! Юля выпучила глаза. И страх был в них, и, как это ни странно и смешно, восторг. Ещё бы, она же романтическая героиня-страдалица, тем более зрители приникли к стёклам на дверях. Пусть им не было слышно, о чём мы говорим, но они додумают и назавтра разнесут по всей школе, что я бил Юлю, хватал за руки, тащил за волосы, а она рыдала и умоляла простить. А Юля будет ходить со страдальческим личиком, бледная, заплаканная, красивая, таинственная, а то, может, и руку забинтует, что все надумали невесть что. Хотелось плюнуть и сказать: «Ну ты и дура! Как же вы мне, тупые суки, надоели!» Вспомнил Макарчука. Если бы мы с ним тихонько встречались, тайно, ничего такого не возникало бы. А если бы возникло, мало ли, вдруг Макарчук в душе считает себя девушкой, то я отучил бы его от лишнего выебонства. А с этими девчонками вроде Юли всегда так. У них сплошное тупое воображульство. И я стал мечтать, чтобы была девочка, внешне девочка, красивая, женственная, но в душе парень. С ней можно было и дружить, и встречаться. А Юля только для постели и годится, да ещё с ней можно куда-то пойти, она красивая и умеет одеваться модно. — А я в чём виновата?! — вскричала она. Я тут же заподозрил, что эту фразу она услышала в каком-то фильме. Уж слишком с надрывом она прозвучала. — Я тебя предупредил! Она резко, словно мотор, заводящийся с одного пинка, разрыдалась, топая ногой и всплескивая руками. Это было всё то, что я ненавидел. Эти фальшивые вопли, эти театральные жесты, эти искусственные эмоции. Пусть не хотелось видеть рож, прильнувших к стеклу, но всё же я не стал спускаться вниз, решил вернуться назад на диваны. Кучи мелких любопытных сучек отпрянули, когда дверь распахнулась, и смотрели испуганно и с восхищением. Впору было взвыть от такой тупости. — Ты чего такой красный?! Она что, ёбнула тебя по лицу?! — спросил Лёха, когда я плюхнулся рядом с ним. Остальные молча пялились в напряжении. Идти смотреть спектакль гордость не позволяла, всё-таки не малолетки, но любопытство лезло из них, из их глаз — я чувствовал на своей физиономии перекрёстные взгляды; из их ушей, что буквально шевелились, прислушиваясь к звукам в коридоре. Когда я открыл дверь в коридор, Юлин рёв наверняка донёсся и сюда. Теперь они ожидали продолжения драмы. Любопытство пряталось на кончиках их языков. Они хотели спросить, что там было, что случилось, но понимали, что это не по-мужски — лезть в чужие любовные разборки. Молчали более авторитетные. Глядя на них, не смели спрашивать другие. Только Лёхе закон не писан. Я невольно подумал, что Лёха с Юлей могли бы быть отличной парой. Юля истерит, Лёха не отстаёт, они бурно выясняют отношения, громко скандалят, дерутся с битьём посуды и потом мирятся в постели. Всё, как доктор прописал. Всё по канону. Классика жанра. Юля обожает такие страсти, как в итальянских фильмах. Да и Лёха, наверное, обожает. — Пойдём покурим? — Саня встал. Полагаю, он решил взять на себя благородную миссию по разряжению обстановки. Поэтому посмотрел обиженно, когда все пошли, а я отказался. К тому же прозвенел звонок. — Идите курите, я здесь подожду, — на урок пока не хотелось, но не потому что был расстроен или взвинчен, просто надо было обдумать произошедшее. Как ни странно, на душе был штиль. Юлины вопли не тронули совсем? Всё же заставили размышлять, что делать с ней дальше. — Не пойдёшь? — Саня в своей манере уточнял. — Курить не пойду. В класс не пойду, — успокоил его. Сейчас будет русский язык. Нежелательно пропускать его, мне нравились всякие словарные диктанты, упражнения, где надо было написать этимологию слова самостоятельно, всякие морфологические и синтаксические разборы слов. Несмотря на то, что мы нередко писали длинные скучные упражнения, в целом русский язык мне нравился. Главным образом, думаю, из-за личности учителя. Не то, что бы он был невесть какой личностью выдающейся, нет, но мне нравилось его искреннее восхищение моей персоной и моим уровнем грамотности. Правда, грамотность эта была прикладной, ведь теорию из-за него я не знал и не смог бы объяснить, почему пишется так или иначе, но всё равно писал грамотно. Любому учителю приятно, когда в классе есть ученики, особо успевающие по его предмету, а уж хуёвому учителю тем более. А уж хуёвому учителю русского языка вдесятеро приятнее, ведь русский язык, как учебная дисциплина, традиционно даётся людям тяжело, ученики ненавидят этот предмет, считают его самым скучным и сложным, а тут и сам учитель так же считает в душе и объяснить не может в интересной форме материал. Поэтому для него я, как манна небесная, счастье, выпавшее на склоне педагогической карьеры, хотя это преувеличение, какой склон карьеры, он совсем молодой, если объективно, ему двадцать шесть вроде. Но всё равно ему повезло, за мой счёт он может выезжать по итогам года, хотя бы один постоянный отличник есть по его предмету. С ним я старался поддерживать ровные отношения и не скандалить, впрочем и причины не возникало для взаимного недовольства. Лёха к нему относился с плохо скрываемой неприязнью и старался задеть, но с опаской. Вякал на уроке, но затыкался, когда учитель делал ему замечание, а потом опять начинал. Одновременно с ним начинал говорить, смеялся, посмеивался, короче, воспринимал учителя, как соперника, которого надо победить. Учитель однажды разозлился, в два шага оказался около Лёхи — он был высоким и длинноногим, выхватил циркуль из раскрытого Лёхиного пенала и ткнул его сбоку в бедро. Лёха заорал от боли и сразу заткнулся. — Больше не буду носить с собой циркуль! — заявил он на перемене, — А то этот козёл Горыныч опять меня ранит! Учителя звали Сергей Егорович, но за глаза он был в основном Горынычем. Некоторые называли его Сергеем Горыновичем, иногда, забывшись, даже в лицо. Мы стали смеяться над Лёхой, что он раненый. Он весь день ходил на переменах отчаянно хромая и всем рассказывал, что Горыныч воткнул ему циркуль в зад. — Просто не доставай циркуль из сумки! — сказали ему, — Он не полезет искать его в твоём барахле! — Он просто выхватит циркуль с другой парты! — Тогда никто не кладите циркуль на видное место на уроках у Горыныча! Когда об этом услышала Ритка, то сразу сообщила, что с завтрашнего дня будет специально носить с собой всю готовальню и класть на стол раскрытую. Лёха посмотрел на неё зверем и обозвал течной сукой, которую никто не ебёт. Ритка ответила, как обычно, оскорблениями в адрес Лёхиных интеллекта и потенции. Всё, как всегда. Два антагониста. Пропускать русский язык не хотелось, но я пообещал Сане, что не пойду, дождусь его. Саня — забавный парень, крупный, медлительный, все его принимают за тормоза, но он в душе добрый и даже нежный. Мы как-то сидели в мастерской у трудовика на стульях у стены. Трудовик у нас странный, как домовой, сам по себе, что-то строгает, пилит лобзиком, обтачивает на станке. Говорит нам, чтобы подошли и смотрели, но никогда не повторяет дважды и не требует. Поэтому когда неохота глазеть на его руки, возящиеся с деревянными заготовками, мы сидим и занимаемся, чем хотим. Саня дунул мне в ухо из пустой пластиковой маслёнки, в которых обычно бывает масло для смазки станков. — Как ветер, — сказал я, хотя мне хотелось сказать «Как майский ветерок», но я постеснялся. — Ну ты умеешь сказать, — восхитился Саня, замерев с маслёнкой. Я посмотрел на него. У него губы чуть разошлись в стороны и уголки поднялись. Это было улыбкой в исполнении Сани. Глаза у него были хороши, серо-голубые, чистые, прозрачные, честные. Он всегда смотрел прямо, можно сказать «Прямо в душу». Я подумал: «Саня, что бы ты сказал, если бы я не постеснялся и выразился намного красивее и поэтичнее, если ты даже от простейшей фразы расплылся?». Я всегда старался казаться хуже и тупее, чем есть на самом деле. Прикрывался и мимикрировал. Не звездил, хотя мог легко это делать. Так проходил день за днём. В школе вовсю шла подготовка к Новому году. После уроков ехал на тренировку, в иные дни были репетиции — многих из нас припрягли участвовать в разных номерах для новогоднего концерта в школе. Вечером возвращался домой и делал уроки, а назавтра опять занятия, тренировки, репетиции и на личную жизнь оставалось очень мало времени. Поэтому продолжал встречаться с Юлей. В один ничем не примечательный серый пасмурный декабрьский вечер вернулся домой с тренировки, нагруженный, как обычно, и спортивной сумкой, и школьной, и не самым лучшим настроением. Болела нога. У Сани была тяжёлая кость и он не всегда рассчитывал свою силу. Мог ударить так, что я валялся. Конечно, не специально. Но он был моим постоянным партнёром. Нас ставили вместе, хотя я был легче его, но другие ребята из группы ещё меньше подходили для Сани по своей комплекции. Тут же подбежал тренер. Его тонкие, изящные, как у женщины, пальчики заскользили, щекоча, по моей ноге. Саня стоял рядом, мыча извинения. Его брови поднялись домиком, придавая лицу горестное выражение. Потом мы шли вместе до метро. — Извини, ладно? — Пошёл нахуй. Как медведь. Но я на него не сердился. Он сам страдал от своей неуклюжести. Мог запросто снести парту, задев нечаянно ногой. От этого сдвигались стулья, цеплялась следующая парта, у кого-то падали вещи на пол, девочки орали в негодовании. Саня, хмурый, красный, надувшись, ставил парты на место, расставлял стулья, поднимал учебники. И так до следующего раза. Едва открыв дверь в квартиру, я остановился в изумлении. Дом полон гостей. Вроде никакого праздника не намечалось. У нас в прихожей стояли диван и кресла, дальше прихожая превращалась в узкий коридор, заканчивавшийся кладовкой. На диване сидели оба деда и обе бабушки, в креслах — отец и он. Мама, заплаканная, примостилась на подлокотнике, рядом с отцом. Брат выглядывал из коридора. Я испугался, что случилось что-то непоправимое, но вроде все ценные для меня родственники были тут. — Папа завтра утром уезжает… — мама разрыдалась, — на войну… Разговоры о предстоящей войне шли давно. Теоретически я знал, что рано или поздно это произойдёт, но всё же известие стало слишком неожиданным. — Не хорони живого! — прикрикнула на неё бабушка, её мама. — Он вернётся. Они оба вернутся. Хотя мы знали обычно, что она не ошибается, даже отец относился к ней и её словам с уважением, без малейшего скепсиса, но всё же сейчас ситуация была особенно острой, и кто знает, вдруг она ошибается, и на старуху бывает проруха. Оттого сомнения точили. Вторая бабушка тихо плакала. Все молчали. Я посмотрел на него. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и задумчиво разглядывал паркет. Лицо его оставалось спокойным и безмятежным, словно это не он завтра едет туда, откуда возврата может и не быть. И тут я с ужасающей ясностью понял, что, возможно, вижу его живым последний раз. Да, только сегодня, этот вечер он живой, а завтра утром он уедет, улетит и больше мы никогда не увидимся. Чем дольше я об этом думал, тем более понимал, что именно так и произойдёт. Не может быть, чтобы всё и в этот раз закончилось хорошо. Должен же наступить конец миру и покою. Слишком долго мне было хорошо. А теперь должно быть иначе. И он, и отец погибнут, и наша жизнь изменится, она никогда больше не будет прежней. Беззаботное бытие закончилось. Отныне наш удел — это страдание и слёзы. Вон мама уже начала жить в новой реальности. А потом и бабушка с дедом умрут от горя. И всё. И мы все умрём. Да и как жить без него, и без отца? Зачем жить без них? Я пошёл в ванную умыться, а то лицо горело, как от температуры. Открыл холодную воду и снова, и снова ополаскивал лицо, а жар не спадал. Вот и всё, несколько часов, потом пойдём спать, а завтра рано утром они уедут. И всё будет кончено. Сколько времени я бездарно потерял! Если бы я знал, использовал бы каждую минуту, чтобы быть рядом с ним. А теперь поздно, слишком поздно. Но ведь я знал, упрекнул сам себя, знал, что так будет, отчего же не использовал каждый удобный момент, а наоборот ссорился с ним, обижался, дулся, избегал? Сам виноват. Сам во всём виноват. Если он погибнет, это будет на моей совести. И всю жизнь вина будет терзать меня. Бесшумно открылась дверь и вошёл он. Я был так напряжён, что едва не подскочил, увидев его в зеркало. Повернулся к нему. Лицо его было странным. Одновременно спокойным и обречённым что ли. Он подошёл вплотную, обхватил руками за плечи и прижался лбом к моему лбу. Он был выше ростом и поэтому стоял, склонив голову. Я близко видел его ресницы, которые слегка расплывались. Потом он поднял глаза и мы смотрели друг на друга. Его глаза троились, но мне было несмешно. Не отрываясь от меня, он подтолкнул к стене напротив зеркала. Мы сделали несколько шагов, словно танцевали фокстрот. Он прижал меня к стене и поцеловал. Его губы были горькими от табака. Значит, много курил сегодня. Значит, переживает. Спокойное лицо лишь маска. Он сунул язык мне в рот. Язык тоже был горьким или мне так уже казалось. Я нисколько не был возбуждён. Он целовал жёстко, сухо, напряжённо, словно выполнял обязательную работу. Неожиданно он сполз вниз и упал на колени. Когда я понял, что он собирается делать, ужаснулся. Дверь осталась незаперта изнутри, за ней все родственники — родители, бабушки, деды. Он расстегнул мне школьные джинсы и стянул ниже край трусов. Я видел сверху, что мой член висел, как вялая сарделька, примятый и подавленный. Он взял его целиком в рот. Моментально стало жарко. Загорелось лицо, шея, уши. Я словно раздвоился. Одна часть, та, что никогда не теряла головы, смотрела на дверь, с ужасом представляя, что она сейчас распахнётся и войдёт отец, другая не сводила глаз с зеркала, где были видны правые половины наших тел. Кто бы ни вошёл в дверь, это будет катастрофой. Только если это окажется брат, я смогу ему наговорить невинной неправды, смогу спастись. А любой другой уничтожит меня, нас. Но самое страшное, если войдёт отец. Он сосал, как голодный, что пытается выдоить жидкую пищу. У меня во рту пересохло, а тело пылало. Я чувствовал, что сейчас кончу, но не от возбуждения, а от страха. Всё моё существо обуял страх, что вот-вот откроется дверь и войдёт отец. И тогда всё, пришёл конец. В зеркале была часть его спины, плечо, рука, державшая меня за бедро, и моя рука на стене. Пальцами чувствовал глянцево-гладкий кафель. Он ледяной, но мне жарко. Я не свожу глаз с двери и считаю секунды. Ещё одна, две, три и дверь медленно… Нет, ещё рано. Снова «один-два-три-четыре» и понимаю, что уже кончил. Хочется, чтобы он скорее отпустил меня или запер дверь. Одно из двух. Нервы сдают. Кажется, что я слышу шаги. Вот кто-то кладёт руку на ручку двери. Сейчас будет слишком поздно. — Пожалуйста, пожалуйста, — я с удивлением осознаю, что шепчу это. Встань! — хочется крикнуть, а он медлит, не выпуская мой член изо рта. Не выдержав, дёргаю его за плечо. Он поднимает голову и смотрит. Губы влажные и красные. В тени они кажутся кровавыми. «Он сумасшедший, как он не боится?», — думаю и застёгиваю ширинку, не сводя с него глаз. Теперь есть шанс успеть, опередить отца, только бы он встал с колен и отошёл подальше. Тогда мы будем невиновны. Он встал, долго смотрел в глаза, не прикасаясь, потом легко поцеловал сомкнутыми губами и вышел. Я сделал шаг к ванне и сел на край. Сердце гулко забухало, то опускаясь резко вниз, то подкатывая комом к горлу, так, что даже тошнило. Руки дрожали, колени дрожали, я машинально барабанил пальцами по краю ванны и чувствовал ноющую боль в плечах. Только сейчас понял, в каком напряжении находился эти какие-то пять-семь минут — они показались часом. Случайно глянул в зеркало — щёки горели малиновыми пятнами, волосы торчали во все стороны и глаза были сумасшедшими. Надо приводить себя в порядок и выходить, а то слишком подозрительно. Занятые тягостными мыслями, другие взрослые, возможно, и не заметят ничего особенного, но отец заметит обязательно. К счастью, все переместились в комнату из прихожей. По голосам понял, что приехали мамины сёстры и муж одной из них. Мужа второй — отца Насти не было. Я прошёл к себе и бездумно сидел на кровати, не зная, что делать. Мыслей было так много, что ни одну из них не удавалось додумать. Они хаотично скакали и дразнили. Поздно вечером тёти уехали домой. Брата мама отправила спать ко мне, в его комнате уложили бабушку с дедом. Вторые бабушка с дедом легли в гостиной комнате. Ему постелили в прихожей на диване. Я не хотел спать с братом, на полуторной кровати нам было тесно, он обычно лягался во сне или клал мне ноги на голову. На маленьком диване мне тоже было неудобно, поэтому расстелил на полу покрывало, достал из шкафа толстое одеяло, кинул сверху и лёг, накрывшись простынёй. Теперь заснуть бы, чтобы рано проснуться и подольше побыть в одном пространстве с ним.