Любовник крови

Из окна шёл свет фонарей, из-за чего в комнате стоял полумрак, словно в полнолуние в лесу. Я чаще всего забывал закрыть шторы, когда приходил из душа и валился спать, поэтому привык к уличному свету. Сейчас не спалось. Как мы будем жить без отца, если он погибнет? А он скорее всего погибнет, не может быть иначе. Слишком долго был мир, обязательно должно что-то произойти. Скорее всего мы все умрём. Не сразу, а по очереди. Только жаль брата, он совсем маленький, не пожил ещё. Я смерти не боялся и был не против умереть. Если погибнут и он, и отец, то мне такая жизнь не нужна. Только бы не проспать. Впрочем, мой будильник мёртвого поднимет. Правда, я обычно успевал проснуться раньше и выключить его до того, как он издаст дребезжащий металлический вопль. Постепенно в доме наступила полная тишина, только было слышно сопение брата и шум редких машин, заезжавших во двор. Поэтому лёгкие шаги за дверью услышал сразу, ещё до того, как шевельнулась дверная ручка, и даже догадался, кто там. Он вошёл босиком, в футболке и каких-то светлых свободных брюках — вечером был в других — взглянул на спящего брата, прикрыл за собой бесшумно дверь, приблизился к моей лежанке и опустился на пол рядом. Я тоже сел и смотрел на него, и обрадованный, и встревоженный. Он потянулся ко мне и поцеловал. В этот раз губы имели привкус зубной пасты, а от него пахло розовым мылом. — Запри дверь, — сказал ему тихо. Он прижался губами к моему уху и прошептал: — Меня нет на диване, а твоя комната заперта изнутри — это не будет подозрительно? Я почувствовал, что он улыбается. — Да, лучше, чтобы зашли сюда и увидели нас. — Но мы же сидим и разговариваем. Невинно, — добавил он. — Но мы же не будем сидеть и разговаривать. Всю ночь, — в тон ему сказал я. — Хорошо. Уговорил, — он встал и аккуратно закрыл задвижку на двери. У меня сердце начало с чего-то колотиться. Разволновался, подумав, что это последняя ночь, когда мы вместе. Оттого мысли метались. Столько хотелось сказать, что, в конце концов, я решил промолчать. Он вновь сел рядом напротив. В полумраке глаза поблёскивали, когда в них падал свет от окон. Мы одновременно потянулись друг к другу, наверное, подумали об одном и том же. Мысль, что это последняя ночь, подгоняла, оставляя позади прежние сомнения и стыд. Я никогда его так не целовал, как сейчас, раньше бы думал, он же не девчонка, а теперь было всё равно, как он отреагирует, хотелось взять его целиком себе, забрать, подчинить. Член ныл в трусах, но я руками обхватил его лицо, целуя, и ничем не мог помочь себе. Эта приятная тяжесть в паху и беспокоила, и отвлекала от его губ. Хотелось кончить. Не выдержав, потянулся рукой вниз, но он отвёл руку и вынул мой член из трусов. Горячая ладонь добавила ещё огня, а потом он поставил меня на колени, встал вплотную ко мне и я почувствовал обнажённой головкой прикосновение его члена. Он зажал их вместе рукой и только проводил большим пальцем сверху. Меня от этого пронзали тысячи маленьких молний и доходили до пяток. Мышцы в ногах словно щекотало изнутри, раз за разом по ним проходила волна тёплой щекотки. Я чувствовал отдельно его член, отдельно шершавую кожу пальца и в то же время эти прикосновения сливались во что-то горячее. Объяснить это словами не смог бы, но видел с закрытыми глазами красный всполох. Он вспыхивал от каждого движения его руки. — Сделай что-нибудь, — прошептал ему, оторвавшись от его губ. Он обхватил наши члены плотнее, и только когда его ладонь как-то слишком легко заскользила, я понял, что уже кончил. Он размазывал сперму мне по члену, по яичкам, проникая дальше между расставленных ног, гладил промежность и в один момент я почувствовал его пальцы посередине ягодиц. В голове грохотало так, что я не мог оценить тишину в комнате. Мне казалось, мы слишком шумно дышим и сейчас разбудим брата. При каждом шевелении на кровати я поглядывал туда. Полностью расслабиться было невозможно. Мы стояли на коленях и продолжали целоваться. Его палец, кружащий около дырочки, беспокоил меня. Я думал, сунет он его дальше или нет. А если сунет, то ограничится этим или захочет большего. Я и хотел этого, и не хотел. Не то, чтобы боялся, просто условия не подходили сейчас. Десятки мыслей залетали и вылетали, сменяя друг друга и заставляя стыдиться их. Да ещё поза была неудобной, ни для меня, ни для него. Он надавливал слегка на анус пальцем, другими пальцами в это время щекотал промежность, отчего мне казалось, что там набухает горячий шарик. Возбуждение росло. Кроме того, мой член тёрся об жёсткие волосы на его руке и я вновь был на взводе. Чтобы прекратить какофонию мыслей в голове, я отстранился и предложил: «Давай теперь я». Его член торчал вертикально, яйца почти вываливались над резинкой трусов. Сосать было неудобно, пришлось присесть, согнувшись, он же по-прежнему стоял на коленях. Я подтолкнул его, чтобы он лёг. Он лежал, опершись на локоть, но сосать по-прежнему было неудобно, потому что его член был направлен в противоположную от меня сторону и приходилось с усилием тянуть его к себе, отчего член давил на нёбо и было совсем некомфортно. Когда он кончил, я обрадовался про себя и тут же слегка запаниковал. Сперма заполнила рот и я думал, что начну захлёбываться. Хотел проглотить, но не смог. Он вытащил член. Тогда я открыл рот и сперма, смешанная со слюнями, вылилась на постель. Я прикрыл большое мокрое пятно простыней. Он увидел это и тихонько засмеялся. Потом потянул меня за руку к себе и я лёг рядом. Он слегка подрочил мне, а потом встал между ног, сдёрнул одним движением с меня трусы и разом обхватил ртом член. Я боялся, что постучат в дверь, опасался, что проснётся брат, и вцепился зубами в руку, чтобы не закричать нечаянно. Он то выпускал член изо рта и посасывал яйца, то проводил языком длинными движениями по головке. Я нащупал рукой простыню, скомкав её, прижал к лицу и тихонько выл в неё, когда казалось, что сейчас взорвусь. Брат ворочался на кровати, нервы сдавали, я понимал, что даже если он сейчас проснётся, не смогу отреагировать и притвориться спящим, а буду продолжать стонать, потому хотелось, чтобы всё поскорее закончилось. А он словно издевался, приостанавливался, когда я подходил к краю, и продолжал, когда я слегка успокаивался. Это стало невыносимо. Он измучил меня этим ожиданием. Казалось, всё удовольствие сконцентрировалось в головке члена, ещё одно прикосновение, ну, пожалуйста, но он, как назло, вынул член изо рта и только тихонько дул на него. Холодный воздух щекотал кожу. Я решил, что сделаю всё сам и не буду больше терпеть, но он схватил за руку и, подтянувшись, сразу же лёг на меня сверху, завёл мне руки за голову и стал держать. Такая поза обычно очень смущала, но сейчас хотелось одного — скорее кончить, напряжение в члене не позволяло отвлечься. Он лежал, опираясь на локти, чтобы не касаться меня, но я всё равно чувствовал открытой головкой прикосновение волосков на его животе. Он стал целовать меня и я тогда, приподняв бёдра, потёрся об него. Этого хватило. Когда он понял, что я кончил, то лёг, плотно прижавшись. Я чувствовал между нашими телами пульсацию и сильное тепло — сперма ощущалась горячей. — Добился своего? — прошептал он и провёл рукой мне по лбу. — Мокрый насквозь. Пойдём мыться? — он тихонько засмеялся. Я действительно взмок, как в сауне. С Юлей так никогда не было. — Полежим ещё? — предложил ему. — Только слезь с меня. — Я был бы рад лежать с тобой хоть до восьми, но надо возвращаться на диван, — он лёг рядом. Мы немного поцеловались, потом пошли в ванную. Был четвёртый час утра. Пока мылись под душем, подрочили друг другу. Мы торопились — отец обычно вставал очень рано, а сегодня тем более. После ванной он отправил меня в комнату, а сам пошёл готовить завтрак. Я лежал и долго не мог уснуть, метался, ворочался. Мысли лезли и лезли в голову. Времени оставалось всё меньше и меньше. От всех переживаний я незаметно забылся совсем под утро, измучившись вконец. Проснулся от оглушительного дребезжания будильника — ставил его на пять часов. Брат испуганно вскочил на кровати. Я быстро выключил будильник и сказал брату, чтобы он спал дальше. Потом убрал с пола постель и вышел из комнаты. Отец уже был в полевой форме, он тоже. Похоже, они успели позавтракать — за столом сидели только обе бабушки. Пока я был в ванной, все родственники собрались в прихожей, как вчера. Отец вынес тяжёлые даже с виду сумки из своей комнаты и с металлическим лязгом поставил на пол недалеко от входной двери. Одна была из грубой ткани защитного цвета, длинная, обшитая для прочности по всем швам киперной лентой. Я с удивлением подумал, неужели они везут с собой дополнительно ещё и личное оружие. Он выволок следом огромный туристический рюкзак и прислонил к сумкам. Мама, всхлипывая, бегала из кухни в прихожую и обратно, собирая в дорогу продукты. Отец вышел из моей комнаты с братом на руках. Тот был в трусах и майке, только проснулся. В дверь нетерпеливо позвонили. Это был отец Насти — Владимир, мы называли его дядей Вовой. Он вошёл в куртке нараспашку, шумный и быстрый, поздоровался, обнял бабушку, перекинулся парой слов с дедом и заторопил всех. Отец передал брата маме на руки и начал одеваться. Дядя Вова взял одну из сумок и вышел. Я стоял ни жив, ни мёртв, понимая, что вижу родных людей в последний раз. Сейчас, ещё несколько минут, и они уедут навсегда. Отец поцеловал маму, брата, бабушку. Неужели он не скажет мне даже слова, думалось. Он тихо разговаривал, прощаясь с моими вторыми бабушкой и дедом. Потом я почувствовал на плече его тяжёлую руку. Он стоял сзади. — Ты теперь за старшего. Береги маму и брата. Я ничего не мог ответить. Он стоял на пороге с рюкзаком за плечами и смотрел мне в глаза. Только когда отец взял сумку и что-то ему сказал, он перевёл взгляд на него. Потом взялся за ручку двери, ещё раз посмотрел на меня и вышел. Отец вышел следом за ним, не оглядываясь. Он разрешил поехать с ними на вокзал только деду. Я смотрел на закрывшуюся дверь и не мог поверить, что их больше нет в нашей жизни. Потянулись одинаковые серые дни. Беспросветная тоска заполняла пространство. Безнадёга. Полное ощущение безысходности. Низкое серое зимнее небо. Серый день. Серый пустой воздух. Серые люди. Вечерами мама смотрела новости по телевизору. Странное дело, телевизор цветной, но всё, что показывали в новостях о войне, было серым и безнадёжным. Я вдруг понял, что смерть вовсе не чёрная и страшная, она серая и тоскливая. На экране была смерть. В жизни была смерть. Она входила серым туманом с войной в благополучные прежде семьи и мир. То и дело шли сообщения о грузе 200. В наше школу тоже пришло такое сообщение. Директор собрал среднее и старшее звено на линейку в рекреации — когда собирали всю школу с началкой, то линейка проводилась в холле актового зала. Он сказал, что отцы многих учеников находятся на войне и на днях стало известно о гибели одного из них. Когда он назвал фамилию и класс, все, кто знали этого ученика, стали смотреть на него. Он был из седьмого класса. Высокий, с русыми слегка вьющимися волосами, с бледными веснушками, он стоял в центре второго ряда за девочками. Под глазами у него были розовые пятна, значит, много плакал. От этих пятен взгляд невольно переходил на его рубашку в мелкую розовую клетку под школьным тёмно-синим пиджаком. Здесь розовое, там розовое, на щеках розовый румянец. Я внезапно заметил, что вижу иной, кроме серого, цвет. Слушая директора, мальчик неожиданно расплакался. Вокруг него как-то плавно, как рыбки в аквариуме, собрались девочки из его класса и стали гладить его по плечам, рукам, голове. Потом их классная увела его из строя. Директор сказал, что теперь в отсутствие отцов на нас ответственность за себя в первую очередь, поэтому мы должны сами следить за своей учёбой, чтобы не страдала успевамость, а во вторую очередь — за младших братьев и сестёр, если они есть, и за мам. На меня внезапно навалился груз ответственности. Мне и отец наказал перед отъездом заботиться о маме и брате, а теперь и директор. Дни шли друг за другом, одинаковые, ничем не примечательные, серые и тоскливые. Школа, тренировки, дом. Дома плакала мама. Ненавистное вечернее освещение, нагоняющее ещё большую тоску. Серый экран телевизора, на котором ползли мелкие тёмные танки, и торопливый голос корреспондента с места боевых действий под звуки выстрелов. Сегодня тоже плакала мама. Когда я вышел с тренировки и направился в сторону метро, были мутно-серые сумерки, а пока доехал до своей станции воздух стал тёмно-синим и нарядным от света фонарей, но это не добавило мне радости на душе. Мама сидела на диване, обняв брата, и смотрела новости. Там был тот же ахроматический тоскливый пейзаж с мелькающими на нём БТР, людьми, те же звуки стрельбы и взрывов и заглушающий всё холодный голос диктора. Увидев меня, мама направилась готовить ужин. Я очень не любил, когда она пыталась меня обнимать, и всегда скидывал её руку и отстранялся, поэтому она не решалась подойти. Её лицо было заплаканным. Брат вышел ко мне в прихожую. Маленький, молчаливый, он уткнулся лицом мне в куртку. Мне было жалко его, мама плакала при нём и это его, вероятно, расстраивало. — Хочешь покатаю? — спросил, чтобы отвлечь. Он, не поднимая головы, кивнул. Я подумал, что он плачет. — Переоденусь и покатаю. Подожди пока. Он убежал к себе. На куртке остались мокрые пятна. Я сердился на маму, что она плачет при ребёнке и расстраивает его. Переодевшись, позвал брата, посадил его на плечи. Дверные проёмы в коридоре, кухне и комнатах были убраны до потолка, потому что отец был высоким и в стандартных проёмах задевал головой верхнюю планку. В коридоре сантиметрах в двадцати пяти ниже потолка была установлена в проём металлическая перекладина. Поэтому я свободно ходил с братом на плечах, а когда мы оказывались под перекладиной, он цеплялся руками за неё и повисал, чтобы подтягиваться. Когда он немного повеселел и даже стал смеяться, я пошёл поужинать. Мама всхлипывала и мыла посуду. Я ел и чувствовал раздражение от её плача. — Папа звонил, — сказала она. Я продолжал молча есть. Она подождала, но я молчал. — Не спросишь, как он? Она выключила воду и, повернувшись, ждала. — Нет, — ответил я. Она не нашлась, что сказать. — Почему? — она всхлипнула и меня это разозлило ещё сильнее. — Потому что я устал и хочу поесть спокойно. Но лучше мне прийти потом. Я демонстративно встал и ушёл к себе. Но едва я успел закрыть за собой дверь комнаты, как мама прибежала следом. — Что это значит?! Только папа уехал, как ты уже отбился от рук?! — возмутилась она. — С чего там отбиваться? Ты сама себя в руках не можешь держать. Постоянно плачешь при ребёнке, пугаешь его, — намеренно ответил нахально. Мама открывала и закрывала рот, как рыба, а потом неожиданно влепила мне пощечину. Это было обидно и больно, кажется, она впервые меня ударила. Я даже не знал, что сказать. Она тоже уставилась в растерянности, наверное, уже пожалела, что не сдержалась. Десяток мыслей молниеносно пролетели в голове. Сказать ей, чтобы вышла из моей комнаты? Уйти самому? Уйти из дома? Уехать к деду и бабушке? Пойти к Васе? Упасть на кровать лицом вниз и притвориться спящим или, лучше, умершим? Закрыться в ванной и включить воду, чтобы она думала, что я решил порезать вены? Открыть окно и залезть на подоконник, чтобы она подумала, что я собираюсь спрыгнуть вниз? Все эти мысли я отмёл, как несостоятельные, и поступил неожиданно для себя, в первую очередь, и для неё. Я обхватил её двумя руками прямо поверх её рук, как она стояла, опустив их, поднял, вынес в коридор, поставил на пол, закрыл перед ней дверь и заперся изнутри. Через десяток секунд она, видимо, опомнившись, начала стучать и просить открыть ей. Я упал на кровать и лежал, думая с тоской, что вот так и начинается разрушение семьи. Отец погибнет. Мама будет плакать, плакать и сойдёт с ума. Дед с бабушкой умрут. Мы с братом останемся сиротами. Брата заберут родственники. Я останусь один. А потом тоже умру.