Осуждение

— А вот если те девчонки, — заносчиво кивает Менма в сторону фанаток, неумело спрятавшихся за дверьми ларька с журналами и книгами, — узнают, что ты гей. Как думаешь, перестанут бегать? — Во-первых, — сладко улыбается Чараске сокоманднику и занюхивает бутон не доставшейся пока никому розы, — я не гей. — Ну, мне-то можешь не рассказывать, — заявляет Менма на тех же скептичных и всезнающих тонах, которые так нервируют Чараске. — Гляди, какое мордало смазливое. Ещё чуть-чуть, и стебель цветка помнётся и Учиха вновь придётся топать до магазина Яманака. Не только потому, что ему там делали приличную скидку, конечно нет. Исключительно для того, чтобы поболтать с Ино, местной красавицей. — Во-вторых, — цедит Чараске уже менее спокойно, выдавая свои скрытые переживания. Если бы Менма не сказал, он бы и не подумал о таком волноваться, но время уже не отмотать назад. — Во-вторых, моё лицо аристократично бледное и благородное, а не мещанское загорелое, как у некоторых. — А, — вдруг обрадовавшись какой-то пакостливой мысли в своей раздражающей блондинистой голове, — ну так куда уж нам, крестьянам, до феодальских мертвецких щей. Они прошли мимо большой и глубокой лужи. Рядом с ней сидела на корточках Ханаби, сестра Хинаты, и длинной палкой ковыряла песок и камни на дне, выкатывая их из грязной воды на импровизированный берег. Менма, отдаляясь, ещё несколько секунд наблюдал за процессом не менее заинтересованно, чем Ханаби, с трудом отвернувшись и снова глядя вперёд. Чараске фыркнул. — А сам-то, — он самодовольно откинул волосы назад, уверенный как прежде в своём превосходстве, — нормальный парень уже пригласил бы Хинату на свидание. Она, кажется, уже напрямую тебя звала первой? Менма закатывает глаза и дёргает плечами, будто вспомнив о чём-то неприятном. — Ну звала. Не нравится она мне. Не люблю я таких, как она… Как ты. Чараске едва не останавливается от неприятного удивления. Но быстро справляется с собой. — Будешь так говорить, Менма-кун, уйду я от вас, — широко улыбается, панибратски закидывая руку ему на плечо, — и поздно будет просить остаться. «Прямо как брат». — И чего ты ждёшь? — почти зло бормочет Менма, напрягая плечи, но не скидывая чужую раздражающую руку. — Да никто тебя, придурка самодовольного, останавливать не собирается. — Сакура… — Кроме твоего тупого фан-клуба! — громко заканчивает Менма, останавливаясь и задирая палец кверху, мол, посмотрите, какой я молодец, всех и вся вижу насквозь. Чараске настойчиво смотрит на него до тех пор, пока Узумаки под давлением взгляда чёрных глаз не поворачивает голову, чуть не касаясь носами. Они пока что одного роста, но Учиха не раз выглядывал из-за столба, следя за их отцами и сравнивая рост. По идее — или большой удаче, что скорее всего не случится — он должен был обогнать Менму на два сантиметра минимум. Но из двух сыновей Фугаку Чараске, к сожалению, был не из удачливых по словам отца же. Менма дышит ему на губы и сохраняет постное выражение лица, смотря вперёд. Чараске, весь в своих мыслях, бегает взглядом по мелким деталям: веснушкам около глаз, длинным ресницам и лезущей в глаза чёлке по бокам, как у Минато. — В кого ты такой ублюдок? — ровным голосом спрашивает Чараске, вспоминая всегда гостеприимную Кушину и любящего готовить доброго Минато. — А ты в кого такой петух? Чараске отклоняется, чтобы со всей силы дать другу по лбу своим лбом, но Менма в лучших традициях шиноби рефлекторно отстраняется, естественно, забывая о крепко держащей его на месте руке на плече. Они коллективно, с грохотом рук и ног и руганью падают на пыльную высохшую землю, барахтаются и пытаются освободиться от случайных объятий. — Мама, а чем это дяди занимаются? — пищит сзади незнакомая малолетка из гражданских. Шаги мимо ускоряются, и её мама зло выпаливает: — Не смотри, детка, на этих… Видимо, она запутывается в ругательствах, которые не стыдно сказать ребёнку, и потому осуждающая фраза застывает в воздухе незаконченной. Да и слышит её, кажется, только Чараске: у Менмы стабильно недовольное лицо двадцать четыре часа в сутки, а такие мелочи, как мирные жители, он привык не замечать — как не замечает цикад, иногда появляющихся на подушке у Чараске в комнате, когда они ночуют в поместье Учиха. Зато тот, хоть и не вопит, всегда будит Менму и просит «что-нибудь с этим сделать и куда-нибудь деть». Хоть и шутит про «запихать в Чараске, если не заткнётся», Узумаки всегда встаёт и с полуоткрытыми веками отпускает заблудшее насекомое на волю. — Давай руку, аристократ недоделанный, — скалится Менма совершенно не похоже ни на одного из своих родителей. Впрочем, кроме как цветом волос и глаз, Чараске тоже не похож ни на них, ни на своего обожаемого и восхваляемого брата. Брата-Итачи, о котором Менма слыхом ни слыхивал и поинтересовался только, такой же ли «этот твой Итачи» петух. Чараске уверил, что совсем нет. Его все любят и гордятся им. И ставят в пример. Ему, Чараске, постоянно. Менма тогда задумался на секунду и, рассмотрев в подробностях поникшую фигуру Учиха, в излюбленной заносчивой недовольной манере фыркнул и выдал: — Понятно, значит, гарантированно петух. Не волнуйся, мне одного выпендрёжника тебя на всю деревню — нет, на всю страну Огня — много. Чараске так разозлился, что был близок к плевку ему на протянутую ладонь. Но тогда драки точно было бы не избежать. — Пошёл ты. Учиха самостоятельно поднимается, отряхивает одежду и чуть ли не бегом уходит. — Ты чего? — догоняет его сзади недовольный поведением друга голос Узумаки. — Я же пошутил! — И как только Чараске близок к тому, чтобы сменить гнев на милость, добавляет как ни в чём ни бывало: — У аристократов петухи точно доделанные, их до последнего не едят, я слышал. Учиха мгновенно разворачивается, отмечая про себя, что маска дамского угодника вместе с поломанной розой валяется у той лужи, рядом с которой ковырялась Ханаби. И пусть всякие нежные гражданки плюются им в месиво драки — там уже не различить, чьи плевки на чьём лице. Он добьётся, чтобы Узумаки умолял его остаться. — Разбежался! — позже в голос восклицают и Менма, и Сакура. Но Чараске по большей части всё равно, пока они вместе на веранде его комнаты пьют и разговаривают о жизни — не об Итачи, не о семье, а о них самих. И о нём.