Осуждение

У Какаши дурная привычка. Точнее не привычка, а потребность. Липнуть. Обито тяжело. Неприятно днём, зубодробительно на разрешённых миссиях и тяжело по ночам. Всё из-за шрамов, которые то горят как в лихорадке, то вдруг охлаждаются от порыва ночного ветерка, пробирающегося к двери из сквозящего окна. Им по много лет, — как говорит Гай, хотя сам Обито так не считает, — но по необъяснимой прихоти Какаши они каждое утро оказываются в одной кровати, засыпая в разных углах однушки Хатаке. Обито хочется вернуть старого Какаши. Идеального, непробиваемого, которого было легко ненавидеть. Который бы заслуженно осуждал Обито за все грехи долгих лет порознь. Но вышло так, что его идеальный друг неидеально разошёлся по швам, как склеенная картонная фигурка. И годы стояния у мемориала ему, что удивительно, не закалили уязвимое сердце. По этой причине они поменялись местами, и Обито оказался на прокурорском стуле, а Какаши понурил голову на скамье подсудимых. Учиха хотелось сказать: «Какаши, ну правда, нам уже по сколько? По тридцать, кажется, лет…» Хатаке, оказывается, всегда был отчаянным мерзляком. Потому и забился в самый холодный угол квартиры на раскладушке, великодушно и гостеприимно уступив Обито кровать. А вот тому большую часть ночи было жарко. Душно временами летом, и горячо даже зимой. Неприятно от касания тяжелого одеяла, постоянно откидываемого к ногам. Доходило до того, что Обито начинал на себя злиться за привычку — за то, что свыкся с холодом подземелий и сырых высоток Амэ, с плесневелым матрасом с торчащими во все стороны пружинами и отсутствием постельного белья. Плащ — лучшее покрывало, простыня и подушка, если тебе холодно. Как и лучший и удобнейший свитер и шарф. Какаши зимой дрожал от холода, даже сбившись в комок и обернувшись по всей поверхности тела одеялом и в носках, ему было чертовски холодно. Обито пару раз пытался поругаться и твёрдо аргументировал свою позицию, — почему именно они должны поменяться местами для сна, — но утром Какаши будто и не помнил тяжёлой ночи. Обито прекрасно осознавал, что когда-нибудь они да дойдут до точки кипения в этом ребром стоящем вопросе. И они действительно дошли до неё — точнее, Учиха, взрывающийся в возмущении подобно вулкану, толкнул к ней Какаши. У Хатаке пару раз зубы стукнулись друг о друга. Он не спал. И куда уж до сна Обито. Как до Луны ползком с дырой в груди — словом, далековато. — Какаши, не валяй дурака и иди сюда, — устало произнёс он в потолок, не надеясь на ответ и приготовясь уговаривать. По голому полу почти бесшумно прошлёпали босые ноги, и кровать рядом прогнулась, качнувшись вместе с Обито. У него скакала температура. Из-за шрамов, из-за чужой трансплантированной ткани он постоянно сидел на иммунодепресантах. Это было в его раздолбайском характере — забывать принимать их по расписанию. Какаши не хотел нарушать его личного пространства, а Обито не желал прикасаться к кому бы то ни было. Но встреча на полпути была приемлема. Обито чувствовал исходивший от собственного тела жар. Как чувствовал и подобие человека, на поверхности промёрзшего до 31 градуса, не выше. Он долго сражался с собой, но в итоге всё же нашёл смелость засунуть руку вглубь кокона, чуть ниже торчащей макушки с жёсткими серебряными волосами. У Какаши был ледяной нос. И, судя по ощущениям чувствительной ко всему кожи Обито, ещё и синие губы. Хатаке сжал его горячую, как кипяток, ладонь в своих и уткнулся в неё носом. Постепенно он задышал ровнее, и оттого сам Обито успокоился и задремал. Учиха проснулся первым оттого, что во сне Хатаке придвинулся к нему под бок, и больше не смог заснуть. Отныне днём между ними, что бы они ни делали, при пересечении взглядов или просто при нахождении в одной комнате (т.е. постоянно), повисала неловкость. Это так бесило Обито, он будто возвращался во времена, когда был генином, что он соответственно злился на Какаши. Тем не менее, следующей ночью занявшего своё законное место на раскладушке. Крепко сжимающего, по предположению Обито, зубы, поскольку температура опустилась до той же отметки, которой достигла прошлой ночью. Пожалуй, то, что Какаши не увидел в одноразовом приглашении предложенный карт-бланш, чуть растопило раздражение Обито. Злость, правда, осталась. Злость искривлялась, изменяла свою форму, оставаясь по сути той же, до тех пор, когда организм Обито не взбунтовался и не отключил тепловые рецепторы, задействовав исключительно холодовые. В какой-то момент он бесился с того, что Какаши боится подползти ближе. Хоть кому-то, рассуждал Обито, будет польза с его больного тела. Однако он сопротивлялся, надумав себе хоть и разумных вещей, всё-таки вторичных и фоновых — Учиха мог стерпеть прикосновения к здоровой половине. Спустя месяц температура чуть поднялась, что немного ощутилось ночью: зубы Какаши теперь реже отстукивали фолк. Но вот Обито стало вдруг ни с того ни с сего хуже. Одеяло он давно скинул в ноги, и оно уже валялось на полу. Он будто оказался парализован незнакомым, ледяным холодом, не навещавшем его уже довольно давно. В какой-то момент ему начало казаться, что пальцы на ногах немеют и чернеют и вот-вот отвалятся. Хуже исхода он не мог себе представить, потому решительно наступил на горло раздражению и злости, повернувшись на бок к кокону из одеяла, осторожно притеревшись к нему. Какаши тут же зашевелился, выглянув из-под края и в следующее мгновение на секунду раскрыв объятия вместе с одеялом. Внутри было тепло. А главное, Обито спрятал чернеющие от холода пальцы, испытывая подобие благодарности, почувствовав чужие теплые ступни. Ему стало так хорошо, а незнакомое тепло — не больной лихорадочный жар — пьянило. Учиха не стал сопротивляться рукам Какаши, обнявших его, и сам спрятал холодный нос у него в сгибе шеи. Он не представлял, как люди спят, как они. Вынужденная мера, вынужденная, — бормотало задавленное раздражение в глубине затылка, совсем заглушенное белым шумом. Белым шумом, возникшим от громкого сопения Какаши и гулкого пульса в животе, которое Обито чувствовал своим животом, крепко прижавшись к нему. Дискомфорт от прикосновения отошёл на второй план, став едва различимой дымкой. Обнимающие его руки и обнимающие Какаши в ответ руки Обито были лишь бесконечным и глубоким теплом. Впервые он был рад пригвоздившему его к кровати и к Какаши одеялу.