Лимонное Мороженое

— Помнишь, мы в детстве ели мороженое, лимонное, самое вкусное? — Гарри вздыхает ему в плечо, головою крутит в разные стороны, а взгляд Тома направлен лишь на него. — Причём сейчас такое, наверное, уже не делают. Том представляет, что наяву все рассказы мальчишки имели место. В их общей жизни. — Да, конечно, солнышко. И Гарри улыбается ему широко, утягивает за собой заниматься бессмыслицей, которую Том ненавидит, вроде кормления уток. Ему семнадцать, но по ощущениям тридцать, и потому с Сириусом Том легко сходится, а тот и не удивляется названому брату своего крестника на пороге. Пара хромых, неосторожных вопросов, и Том узнаёт, насколько Сириус в своей сути несчастен, и что за запретной дверью в конце коридора сосредоточено его горе. У Гарри в пожаре погибли родители. Тот же огонь забрал у мальчишки здоровую голову. Гарри – их солнечный мальчик, сосредоточение всего хорошего в мире – заботится о них неустанно и выполняет просьбы до того, как их сформулируют. Том бы хотел хоть что-то чувствовать. Гарри не скупой на касания, за столом они стукаются коленями, Тома одаривают рисунками и в какой-то момент он держит в беспокойных пальцах портрет самого себя. Сириус с Томом притворщики, симулянты общих воспоминаний. Том не знает, что будет, если пытаться наставить Гарри на путь истинный. И выяснять не горит желанием. Потом он начинает замечать бутылки вина – были они тут всегда, но Том признаёт, стыдясь, что первые два дня кроме Гарри ничего не видел. Сириус выпивает бокал на завтрак, обед и ужин. Гарри говорит: «Так было всегда». Мальчишка потом сам делает лимонное мороженое и даёт попробовать, а у Тома всё внутри кричит об отторжении и отказе, но видеть расстройство в чужих зелёных глазах, таких празднично-ярких, ему невыносимо, и мысленная пометка позволяет есть у Гарри с рук что угодно. Он будто и не предаст самого себя, если в остальное время больше ничего есть не будет. «Не смей дурить ему голову», — говорит ему всегда Сириус, — «я отсеку тебе всё ниже шеи, если узнаю, что ты его обижаешь». «Да как я посмею?» — хочет ответить Том и кивает, только кивает. Однажды на ночь Сириус без предупреждения пропадает. Гарри за круглым столом роняет слёзы прямо в стакан с апельсиновым соком, а Том осыпает совсем не братскими поцелуями его иконоподобные ладони – ему видеть угасание своего солнышка невыносимо до боли. Сириус приходит под утро. «Отсеки себе всё ниже шеи», — хочет сказать Том и с трудом себя останавливает. Гарри вешается крёстному на шею, оплетает руками – Том знает, что мальчишка его хочет спать, но боится второго исчезновения. Потому Гарри в своей комнате орошает рубашку Тома слезами тревоги. — Он тебя любит, просто забылся, — у него в голове их образы поменялись местами, — всё хорошо, солнышко. Гарри трётся ему о лицо и шею, и оттого у Тома во рту солоно. Мальчишка любит его до блаженного трепета, и Том отвечает тем же: любит своего брата без кровной связи и утешает, когда Гарри несчастен, он мечется и не знает, почему его солнце теперь не сияет. Лучи рассвета омрачают их комнату. Гарри теперь делит её с Томом. Сириус вовсе не против: Тома он уже любит, пусть и не так, как Гарри. Он смотрит на своего мальчишку в кромешной ночной темноте их комнаты, и тот не совсем здоров – было бы глупо ожидать иного – потому Гарри расчёсывает руки до крови, словно желает вынуть оттуда своё помутнение; но Том знает и читает достаточно, чтобы вовремя останавливать – и с замиранием сердца ждёт начала конца своей новой жизни, но тревоги его, как всегда, пусты. — Иногда у меня в голове что-то щёлкает, — говорит ему Гарри, — и мне кажется, что ты мне не брат, и мы познакомились в психлечебнице. — А если бы это было так, это что-то бы изменило? — Нет, нет конечно, — и тогда его солнышко снова светит ему объятьями и улыбкой. У Тома в горле голодная желчь, а Гарри предлагает ему смотреть кулинарные передачи весь день, и Тому хочется приклеить свои кости к дивану и остаться тут навсегда.