Спасение

            Женщина перед ним мяла в пальцах грубую ткань тюремной одежды и дрожала. Ванцзи не пришлось говорить, чтобы она поняла – сегодня всё закончится.       Она даже уже не против, тюремная камера не самое приятное место, уж точно не то, куда приходят добровольно. Хочется солнца, свежего воздуха, мягкой кровати и вкусной домашней еды. Или просто выйти, чтобы принять свою дальнейшую участь.       Но когда наступает время, и из опостылевшей камеры тебя гонят наружу, приходит страх. Неудержимый, выворачивающий наизнанку, абсолютно естественный инстинкт спастись. Потому что может разум уже и принял, сопротивляться нет сил и желания, но маленький червячок в подсознании кричит что хочет жить.       Лань Ванцзи стелет на пол подушку, садится напротив решетки и достает гуцинь. Снимает перчатки и аккуратно сворачивает их, чтобы не испачкать, игнорируя возникшее ощущение уязвимости. Полуприкрыв глаза, едва касаясь проводит по струнам, любя оглаживает темное дерево. Прислушивается. Внешние звуки сюда не попадают, в полной тишине лишь приглушенные всхлипы напротив, но и они стихают, когда начинают петь струны. Ванцзи какое-то время просто задумчиво перебирает их пальцами, проверяет звук и размышляет, а после закрывает глаза и отпускает себя.       Музыка – незнакомая, вырывается из-под пальцев и надолго задерживается в тесном пространстве. Ванцзи подаётся потоку чувств и позволяет рукам самим набирать мелодию. Лань Ванцзи импровизирует. Это его маленькая тайна и, пожалуй, чуть ли единственное отклонение от правил. Дяде не понравилось бы, узнай он, что Ванцзи играет заключенным не музыку, прописанную орденом, а свою собственную. И не продуманную до мелочей, а такую, спонтанную и непонятную.       Но стены тюрьмы ставят заслон, огораживают от внешнего мира и стирают авторитеты. Внешнее давление ослабевает, мораль не так важна и Ванцзи может позволить себе подарить заключенным последний подарок.       Он никогда не запоминает музыку что рождается в такие моменты, это его личное правило. Намеренно держит мысли чистым белым полотном, не думает о звуке и в каком порядке пальцы перебирают струны. Музыка робко выходит в этот мир, каждый раз разная и особенная, и уже за заключенным остается право – запомнить её или забыть.       Лань Ванцзи играет долго и заканчивает, когда ощущает на себе пристальный взгляд. Заклинательница, Хэ Сюин, неловко поднимается на ноги и кивает. Ванцзи в последний раз гладит дерево, прежде чем сразу же натянуть перчатки. Он прибирается, убирает подушку и запечатывает гуцинь. После открывает клетку и подает руку, за которую неловко цепляются истощенные пальцы. Ему шепчут тихое «спасибо», и покорно позволяют себя увести.       На улице уже темнеет. Начался сезон гроз, одна из них прошла недавно и сейчас воздух заряжен озоном и удивительно свежий. — Давайте постоим, — женщина вдыхает полной грудью и заворожённо смотрит на небо, где уже едва виднеются звезды. – Так красиво…       Одежды грубые и тонкие, ей сейчас наверняка холодно. Стоило бы поспешить, но Ванцзи застывает на месте и сам смотрит на небо. Обычное небо. Что в нем такого? Но людям нравится романтизировать ночь, и остается только принять это. Он хотел спросить брата что тот чувствует, когда смотрит на звезды, но все никак не получалось найти время. — Простудитесь. Хэ Сюин фыркает и ежится, поднимает на него пустой взгляд и искривляет губы в улыбке. — Это уже не имеет значения.       Ванцзи смотрит на худое некрасивое лицо, бывшее некогда наверняка хорошеньким. Но месяц в темнице и много слез не проходят даром, и красота быстро увяла, как растение, лишенное солнца. — Имеет. Приговор не смертельный, вы сможете жить. — Это уже не жизнь.       Женщина качает головой, перехватывает его руку поудобней и тянет, давая сигнал двигаться дальше. Ванцзи чувствует через перчатку ее дрожь, то ли от холода, то ли от страха. — Спасибо за музыку, господин Лань. Она была очень красивой.       Ванцзи молчит, не видя смысла отвечать. Он не запоминал, и повторить чтобы узнать уже не сможет. Хэ Сюин идет рядом закутавшись в свои мысли. Она привыкла к молчанию Ванцзи, но знает, что ее выслушают. Она начинает говорить, когда они уже почти пришли. — Я жалею лишь о том, что больше не увижу мужа и сына. Наверно мне не дадут встретить их там, за гранью. — Не торопитесь туда. — А что мне здесь делать? Для кого теперь жить? Женщина кривит рот и заглядывает в глаза, не замечая, что из ее уже давно идут слезы. — Жить. Для себя. Старайся.       Хэ Сюин слабая заклинательница, наказание – лишение ядра, её не убьет. Мир утратит краски, станет серым и мертвым. Потоки энергии прервутся, покинут это тело, делая человека беспомощным и слабым. Как новорождённого котенка. Это сложно и больно, когда тебя насильно вырывают из чудесного мира, которому ты принадлежал, будто огораживают стеклянной стеной. Остается только смотреть на то, как другие наслаждаются жизнью, пользуются тем, чем ты уже никогда не сможешь, и долбиться в эту стену мечтая вернуться. Но пути назад нет и уже не будет. Женщина смотрит на него скептически, будто спрашивая: «Что вы говорите, господин Лань?» — Не выйдет. — Попробуй.       Ванцзи упрямо спорит. Он знает, что не выйдет. Он много раз наблюдал как сильные до того заклинатели на глазах слабели, иссыхали, глаза их блекли, кожа тускнела, и в конце концов те умирали. Потеря ядра не всегда смертельна, люди сами убивали себя, поддаваясь болезни, не найдя в себе сил и желания жить. Лань Ванцзи знает, но каждый раз надеяться, что удаться кого-то спасти. Даже если от его желаний абсолютно никакого толку и остается только смотреть. — Скажите, вы знаете кто убил моего сына? — Да. — Скажете мне? — А вы хотите знать?       Хэ Сюин задумывается, и Ванцзи терпеливо ожидает ответа. Он правда скажет если его попросят сейчас, но Ванцзи надеется, что его визиты не прошли даром и Хэ Сюин примет правильное решение. Только как понять, что правильно? — Нет, — наконец отвечают ему. – раньше хотела, очень. Вы поэтому мне не сказали? Но сейчас… Я просто хочу оставить это в прошлом. Сына уже не вернуть, даже узнав правду и, может, действительно будет лучше оставить все как есть. Он сейчас там, за гранью, наверное счастлив. А я не хочу погибать с мыслью о мести.       Ванцзи отстраненно кивает, принимая такое решение. Устало думает, что Хэ Сюин опять торопиться за грань, она еще сможет жить, но уже выбирает смерть. Ванцзи молчит, у него нет права делать выбор за неё.       Они пришли и Ванцзи заводит женщину в помещение, ловит, когда истощённое тело резко слабеет, не выдержав собственного веса. — Кому я буду нужна? – тихо шепчут ему, почти на ухо.       Ванцзи чувствует на коже дыхание и давит в себе желание отстраниться. Откинуть слабое тело куда подальше и отойти. Виновато прикусывает щеку, наказывая себя. Это его личные заморочки, и не надо вымешать их на людях. Ванцзи берет себя в руки, ведет заклинательницу и лично усаживает в центр готовой пентаграммы. Напоследок сжимает руку сильнее, прежде чем отпустить, игнорируя желание отойти. Свою нелюбовь к прикосновениям так и не удалось побороть с возрастом, с годами она лишь нарастала, заставляя все больше прятаться под одеждой. — Найдётся, кто примет.       Лань Ванцзи отходит, уступая место другим людям, что сразу же начинают работать отточенными движениями. Он наблюдает за ними пару минут, пока не понимает по взглядам что только мешает, и выходит на улицу.       Свежий воздух приятно наполняет легкие, запах мокрой травы щекочет нос, дразнит. Но мысли тяжестью давят на плечи, заклинательницу жалко, и он искренне хочет помочь, но уже все. Его время на помощь вышло, и не то что бы не хватило, но сейчас уже ее черед делать выбор. Будь его воля, Ванцзи бы всегда все решал сам за всех, принял бы на себя все удары и выдержал любую боль. Или просто избежал бы многих ошибок. Но проблема в том, что он не может.       Люди живут, ошибаются, ежедневно принимают множество решений, и он не может забрать у них это право. Это будет особо жестоко с его стороны.       Поэтому Ванцзи может дать совет, утешить, помочь дойти до дома и исчезнуть из жизни других людей. Будет лучше, если с его уходом постепенно сотрутся и плохие воспоминания.       Надо бы привыкнуть, но после каждого выполненного дела находит апатия. Ванцзи определенно не лучший инквизитор своего поколения, как его называют. С его то характером, когда при виде чужой боли сердце кровоточит и сжимается, и ничего нельзя с этим поделать. Это довольно опасно. На сколько его ещё хватит? Когда-нибудь Ванцзи выгорит окончательно, и тогда от человека в нем не останется ничего. Он станет подобным каменным птицам, на входе в Дворец правосудия, которых так ненавидит. Живым камнем, красивым и бездушным, с каменным лицом, сердцем и атрофированными эмоциями. Уже не живой человек - статуя, которая зачем-то все еще ходит и дышит.       На самом деле, вряд ли бы кто назвал его инквизитором. Скорее охотником, что хладнокровно идет по следу. Ванцзи даже согласился бы, и признал, что охотник бы из него вышел более толковый.       Не то что бы ему не нравилась его работа. Скорее, он просто привык к ней, как привык к многому в своей жизни. В детстве, были же причины учиться на эту должность, но сейчас они спрятаны в самый дальний угол памяти, а детство прошло само-собой. И появилась привычка.       Его работа в других кланах считалась не особо тяжелой, уж точно не тяжелее охотников. Заставлять признать вину и привести наказание в жизнь. Но вот только их орден чтил заветы предков, а Ванцзи под броней имел доброе сочувствующее сердце и вбитую привычку хорошо исполнять любую работу. Поэтому там, где другие инквизиторы вырывали признание вины под пытками, Ванцзи заглядывал в чужую душу и старался найти причину, центр гнойника, а после вырезал его как самый искусный врач. Редкими словами. Музыкой.       Сначала было сложно. Очень сложно.       Слова давались ему всегда плохо, а ледяной взгляд и бесстрастное лицо пугали хуже любого орудия пыток. Вину тогда признавали сразу, при этом заикаясь и запираясь в себе еще больше, а Ванцзи медленно погружался в отчаяние, не зная, что с этим делать.       В какой-то момент он правда хотел уйти. Подвести дядю, что будто не видел его внутренних метаний, а лишь успехи и отлично выполненную работу. Но тогда он еще хотел быть инквизитором, отчаянно хотел разобраться и помочь. А вместо этого лишь делал хуже, лучше бы вообще не вмешивался. Чувство вины сковывало руки и рождало страх, когда очередной человек в итоге уходил так и не раскрывшись, унеся с собой, за грань, свою обиду и злобу. В конечном итоге приходилось рассеивать злобных духов и мертвецов. Прекратить бы, но это же вызов ему, горячее юное сердце не умеет сдаваться на полпути, и похоронив очередную «попытку» он вновь пробовал. От себя тогда было мерзко и тошно, но казалось, что вот-вот…       Но все повторялось по кругу, чтобы он не делал.       Тогда ему помогли. Брат нашел его, закопавшегося в книгах, усталого и уже готового сдаться. Лань Сичэнь принес с собой тепло, осторожно вложил в руку сладость и неуверенно протянул гуцинь. Он сказал: «Мама любила играть на нем. Попробуй, может поможет».       Сначала Ванцзи пожал плечами, не веря в успех. Потом, просто чтобы не расстраивать брата, решил попробовать и начал учить ноты. Сичэнь тогда вздохнул с облегчением, Ванцзи знал, брат боялся, что гуцинь лишь вызовет плохие воспоминания. Но Ванцзи учился, договаривался с инструментом, раздирал в кровь пальцы и неоднократно пропускал обеды, тренируясь. Звуки гуциня напоминали о матери, вызывали печаль и бредили душу. Но ему безумно понравилось то чувство, когда кончики пальцев ощущают вибрацию от натянутых струн. Как будто музыку трогаешь.       Лань Ванцзи принёс гуцинь, когда мог идеально сыграть «Очищение» не менее трех раз подряд. Подушечки пальцев к тому моменту уже начинали грубеть и нещадно болели, но Ванцзи ни разу не жалел себя, не делал перерыв в обучении. От ощущения, как повинуясь его желанию, инструмент издавал нужные звуки, которые хочет именно он, внутри что-то приятно тянуло.       Преступник, что первый услышал его игру, невысокий мужчина старше его самого, лил слезы, а после говорил. Люди всегда потом начинали говорить, слова сами рвались из них наружу и Ванцзи молчаливо принимал их все. Слушал, освобождал от тяжести, давал выйти горечи и обидам.       И чувствовал – сейчас и правда помогает.       Сначала Лань Ванцзи играл предписанные орденом мелодии, потом рискнул - сыграл что-то своё, как чувствовал и умел. И заметил, что так намного действеннее. То, что он не может выразить словами, говорила за него музыка. Его музыка. В нем перестали видеть орудие пыток и находили молчаливого слушателя, что поможет и не осудит. Терпеливо распутает комок чужих эмоций, вытянет ненужные нити и даст совет. Тогда его перестали сравнивать с палачом.       Тогда люди стали называть его гением. Тогда дядя не мог нарадоваться его успехам. Тогда брат всё чаще глядел с призраком беспокойства в глазах. Тогда он стал лучшим, без права на ошибку. И тогда родился монстр.       Лань Ванцзи должен подождать около часа, пока процедуру не закончат. Честно говоря, он не обязан этого делать, но Ванцзи чувствует за собой ответственность и просто не может не ждать. Мужчина глубоко вдыхает воздух, наполненный сыростью, взгляд невольно переходит на далекую башню, где сейчас находится его самая весомая проблема. Вэй Ин.       Ванцзи отворачивается и идет в противоположную сторону прежде, чем мысли в его голове оформятся в нечто конкретное. Чуть не сталкивается со спешащим куда-то Цзян Чэном, что выпрыгивает на него как черт из табакерки. Глава ордена Цзян при виде него хмурится, широким шагом проходит мимо, не удостоив приветствием и едва не задев плечом. Ванцзи какое-то время смотрит вслед и продолжает путь. В конце концов Цзян Чэн тоже состоит в Инквизиции и имеет полное право здесь находиться.       Лань Ванцзи заходит в одну из специальных комнат для адептов, она так же наполнена камнем и лишена изящества, но ощущается довольно уютной. Здесь тепло и сухо, горит камин с иллюзией огня внутри, под ногами затоптанный ворс ковра.       Находиться здесь, когда в памяти свежи воспоминания об опасной пентаграмме и холодном полу на котором он оставил Хэ Сюин, странно. Ванцзи невольно чувствует себя не в себе, но отгоняет эти ощущения. Наверно когда-нибудь он привыкнет, что после чужих наказаний может пользоваться комфортом, не испытывая дискомфорт.       Лань Ванцзи не теряет время попусту, он привык к постоянной работе и ему есть чем заняться в этот час. Он достает бумаги с делом Хэ Сюин и пролистывает страницы, невольно перечитывает её биографию. Самая сложная для него часть работы – писать отчет. Как могут пара сухих строчек на бумаге рассказать о человеке всё?       Раньше Ванцзи и не думал об этом, читал биографии в ордене, заметки великих людей, научные книги мудрые высказывания, и совсем-совсем не думал, просто принимая все так, как есть. Верил на слово и не умел читать между строк. Но работа в инквизиции перевернула мировоззрение, заставила посмотреть на сухие тексты по-другому и впервые усомниться.              Ванцзи читал биографию преступника прежде чем идти к нему, составлял мысленно план и картину человека заранее. Так было надо, так было предписано орденом. Но все разбивалось, когда он приходил, и видел совсем не то, о чем говорили строчки на бумаге. А после нужно было писать отчет, так же сухо и по делу, и как бы Ванцзи не выворачивал язык в результате получалось совсем не то, что в действительности.       Ванцзи перечитывает сухие строчки, и понимает, что слова всё ещё плохо вяжутся с реальностью.

«Хэ Сюин, родилась… отец – гончар…»

      Хэ Сюин в его голове смеётся. Перед глазами стоят их первые встречи, когда женщина с красными, опухшими от слез глазами, но с теплыми нотками вспоминала: «Мы жили в небольшом домике с красивой черепичной крышей. Отец любил мастерить, из-под его рук выходила не посуда, а произведение искусств, достойное стоять на столе заклинателей. Хотя сами мы редко ей пользовались, всё продавали, а ели из неудачных попыток».       Женщина тепло смеётся.

«Вышла замуж в шестнадцать за…»

«Сначала думала – мечтательный идиот, а потом всё само случилось, и вот уже жена. Он как был мечтателем, так и остался им до конца… Всё думал о несбыточным, в итоге стал не особо хорошим ювелиром, но… для меня он был самым лучшим. Та ещё из нас парочка вышла, и как только отец разрешил так рано замуж выйти? Но я была счастлива, счастливей всех, мне казалось».

«Незарегистрированная заклинательница. Мастерство слабое, ядро развито путем домашнего обучения…»

«Мой отец любил меня больше жизни, все хотел, чтобы я выучилась, стала хорошей заклинательницей в каком-нибудь именитом ордене, и жила в почёте и достатке. А кто не хочет для своих детей самого лучшего? Но мой старик подошел к делу серьезно, всё заставлял зубрить умные книжки. А у меня только ветер в голове. Ну не моё это было, мне милее было взять в руки кисть и баночку краски, и творить. Холстов не хватало, но были стены, и пригодилась испорченная посуда… Когда замуж вышла правда совсем ни до чего стало, ни до заклинательства, ни до красок»

«Супруг погиб… несчастный случай…»

«Муж погиб печально и очень глупо. Но так иногда случается, да? Остановился в гостинице в другом городе, к несчастью там же остановились и эти треклятые Вэни. Естественно, им что-то не понравилось… Я уже не знаю, никто наверно не узнает правду. Просто здание загорелось. Я… я не хочу говорить». «Ну зачем он туда поехал?!»

«…Её сын стал учеником местного ордена в двенадцать лет…»

«Я ещё рисовала, когда вышла замуж, и даже когда сын родился находила время. Но погиб муж, казалось мир поблек, и я больше к краскам не притронулась. Лежала долго, не могла встать, не хотела ничего, но был маленький сын и обязанности. Тогда пришлось как-то учиться жить дальше. Со временем даже получалось. Я тогда поняла своего отца как никогда. Я решила, что мой сын станет заклинателем. Обязательно. Чтобы сумел себя защитить и жил счастливо. Мой мальчик был лучше меня, талантливей. Я гордилась, когда он сдал экзамен… оказалось зря».

«В пятнадцать погиб на ночной охоте…»

«Ложь. Это все ложь. Я поверила, когда ко мне пришел мальчик, его одноклассник, принес записку и кошелек с компенсацией… Но потом, много странностей было. Я ухватилась за них, мне важно было знать правду, что у меня оставалось кроме неё? И узнала в итоге. Он погиб от руки какого-то важного заклинателя… За что?»

«…глава клана погиб на месте, пострадали пятеро учеников, разрушено…»

«За что так со мной, с ним? Что он сделал не так? Я умоляла хотя бы назвать мне имя того человека. Глава отмахнулся от меня, как от назойливой мухи. Сказал, чтоб не лезла не в своё дело. Сказал, что этот идиот сам виноват. Я… разозлилась? Не помню, все так смутно, как в тумане. Только… желание, очень сильное, я хотела… хотела, чтоб они все пожалели, чтоб этот ублюдок подавился своими словами, чтоб почувствовал мою боль, чтоб… Очень хотела. И тогда почувствовала силу, своё ядро, так ярко, как никогда раньше. А потом…»

«Лишить золотого ядра»

«Я умру? – женщина равнодушно пожимает плечами. – Ну и ладно».       Ванцзи тяжело выдыхает и заполняет пером последние страницы. Выводит «наказание приведено в действие» и ставит точку в этом деле. В не самой толстой папке, он вел дела и объёмней, вся история их встреч, и Ванцзи странно смотрит, думая, что она легко может уместиться в его руке. Впрочем, как и другие. Он убрал всё в сторону, папку – на полку хранилища, и на специально отведенную ячейку в памяти, к многим другим таким. Скоро он передаст дело дяде и получит ещё один плюсик в копилку своей репутации.       Ванцзи со странным чувством достает другое дело, еще пустое, но уже вмещающее в себя много исписанных страниц. Дело Вэй Усяня. Он прочитал его историю от и до несколько раз, это оказалось не сложно, но все еще не мог найти разгадку к этому человеку. Ровные строчки голосом дяди говорили ему что Вэй Усянь – монстр, но в голове всплывают не кровавые подробности, а усталый вид и улыбка подобная солнцу. Шутки и искренний смех. Разве все это может принадлежать такому темному человеку? Ванцзи чувствует смятение и потребность перечитать несколько разделов в библиотеке. Может, там он найдет ответы?       Но сейчас перед ним пустой лист бумаги, совсем немного оставшегося времени и обязанность написать отчет. Он должен был сделать это еще вчера, но все никак не мог подобрать слов, и сейчас проблема ожидаемо не исчезла.       Ванцзи уже испытывает раздражение, перед глазами стоит лицо дяди, когда он протягивает ему пустой лист. Ванцзи легко представляет его удивленный и недовольный взгляд, и извечное «старайся лучше».       Впрочем, почему бы и нет?       Ванцзи выводит аккуратным вытренированным почерком: «Первая встреча не принесла результатов», и чувствует странное возбуждение. Наверно, так себя ощущают дети, не выполнившие задание учителя, и сейчас со страхом понимающие что их спросят. Ванцзи упивается этим незнакомым ему ранее чувством.       Он всегда был послушным и не давал повода для расстройств, всегда отлично справляясь с любой задачей. А сейчас нет. И что интересно ему теперь скажут, когда увидят, что он тоже человек?       Адепт в серой форме тихонько зовет его и Ванцзи наконец отрывается от бумаг. Он убирает их вместе с чехлом для гуциня и идет на встречу с уже бывшей заключенной, заранее волнуясь и надеясь на лучшее. Обычно все его дела заканчиваются смертью, и, если есть возможность спасти чью-то жизнь, он хочет этого.       Хэ Сюин выглядит не хорошо, она без сознания и бледная как мертвец. Но её грудь едва заметно вздымается под грубой одеждой, пульс слабо бьется под тонкой кожей и Ванцзи облегченно вздыхает, просит позвать врача. Его слушаются, склонившись.       Путь назад уже в темноте, никто не говорит, куда там, лишь бы суметь переставлять ноги. Ванцзи помогает забраться Хэ Сюин в приготовленный для них экипаж, хочет сесть сам, но слышит язвительный голос: — Господин Лань всё так же строит из себя святого, поразительно, как он все успевает.       Ванцзи закрывает дверь, оборачивается, и равнодушно смотрит на Цзян Чэна. — Игнорируете? Прекрасно! Что еще ожидать от Второго Нефрита, как всегда, благородством прям хлещет. Аж тошнит. Развозит преступников по домам, может и сказки им на ночь читаете?       Лань Ванцзи прожигает Цзян Чэна колким взглядом, холодно припечатывает: — Сын этой женщины был убит тобой. Замолчи.       И просто уходит, оставляя заклинателя с этим знанием одного.       Они едут в удобном экипаже, он немного больше транспорта Ванцзи и намного уютней, из темного дерева и изумрудной мягкой обивкой внутри. Снаружи их тянут сильные искусные львы, дождь опять начался, и их тела искажаются под непрерывной стеной воды.       Женщина уже открыла глаза, пустые и мертвые, она сидит сломанной куклой прислонившись лбом к холодному окну. Гладит тонкими пальцами обивку экипажа, немного протертую на сиденье. — Мягкая, — шелестит она, не нуждаясь в ответе и Ванцзи просто кивает.       Мягкая. Он не стал брать свой экипаж, понимая, что он не самый комфортный, а людям после стресса лучше находиться в уюте. Маленький жест заботы с его стороны, о котором никогда никто не знает, и Ванцзи этому даже рад. — Что теперь будет?       Заклинательница, уже бывшая, удивительно говорлива после лишения ядра, и Ванцзи задумчиво отмечает это у себя в голове. — Сейчас вы приедете домой и отдохнете, —Ванцзи достает аккуратно смятую бумагу и тянется, оставляя её рядом с женщиной на сидении. — Здесь рекомендации врача.       Говорит сухо и по делу, невольно задумываясь,что его речь напоминает слова в бумагах, которые он так не любит. Забавно получается. Но Лань Ванцзи никогда не умел быть теплым снаружи по отношению к людям, а люди никогда и не искали в нем тепла. Хэ Сюин молчит, но слушает его, это хороший знак и Ванцзи продолжает: — За вами будут приглядывать первое время, адепты Цинхе Не будут заходить раз в три дня. Просите их о помощи, если будет плохо. На реабилитацию месяц. — Всего месяц? — Этого хватит.        «...чтобы понять сможет ли человек жить дальше». Ванцзи молчит и ничего не говорит. Его кажется понимают и так, а может и нет, сейчас он не может прочитать человека перед собой.       Они подъезжают к её дому через пару часов. Ванцзи ловит Хэ Сюин на выходе из экипажа, слушая запоздалые вялые извинения и помогает дойти до двери.       Домик с виду крепкий, не особо богатый, но и не выглядит бедным. В нем еще остался призрак уюта, что мелькал в засохших цветах на балконе и всякой мелочевке, по типу засечек для роста у двери, детских каракуль углем на стене и маленького самодельного колокольчика с нитками цветного бисера на входе.       Хэ Сюин протягивает ключ, и он понимающе открывает дверь, оглядывая незнакомую обстановку. Хорошо, что люди здесь не развили свои силы настолько, чтобы окружить себя предметами обихода, требующими применения духовной энергии. Отвыкать было бы сложнее.       Ему кивают на второй этаж, и Ванцзи тащит резко ослабевшее тело наверх. Он колеблется всю дорогу, не может заставить себя поднять женщину на руки и донести, нарушив тем самым свои личные границы. Хорошо, что его сил с лихвой хватает на то, чтобы удерживать тело на весу одной рукой.       Ванцзи морщится от пыли скопившийся на предметах, и затаскивает женщину в предположительно её спальню. Растеряно замирает, раздумывая что делать дальше. По-хорошему здесь бы убраться, смахнуть толстый слой пыли, но распоряжаться в чужом доме - не особо хорошее поведение.       Его смятение замечают и со смешком убирают руку, прислоняются к стене и еле-еле стоят на подрагивающих ногах. — Все-таки добрый вы человек, господин Лань. Наверняка вы уже выполнили свою работу, но все же проводили меня до дома. Спасибо.       Ванцзи молча кивает, снимая покрывало с постели. — Простите за первую встречу, — Ванцзи вопросительно смотрит. — Я тогда испугалась вас до чертиков, и наговорила с перепугу много странного. Хотя, что тут говорить, и сейчас боюсь. Нет, скорее робею. И уважаю.       Ванцзи внимательно смотрит, перед ним впервые извиняются, и он смущен, не зная, как реагировать. Но хорошо, что Хэ Сюин говорит, что не замыкается в себе и уже не выглядит как пустышка со стеклянными глазами. Может у этой истории есть шанс закончиться хорошо.       На него смотрят с отголосками любопытства. — Вам обидно? Обидно, что вас называют холодным и бесчувственным, не разобравшись? — Нет       Правда нет. Глупость несет. Ванцзи привык и уже давно не реагирует. Да — А грустно?       Ванцзи молчит мрачно смотря, оставляет её без ответа и кивком головы указывает на кровать. Да — Понимаю, личное да? Но вы вывернули мою душу наизнанку, не оставив и шанса что-то спрятать, так что, все честно.       Хэ Сюин хмыкает и садится на кровать, вдыхает запах дома и пыли, равнодушно проводит рукой по подушке. — Я спала тут одна в последние годы… Забыла уже, как здесь одиноко.       Ванцзи отстранено кивает: — Мне пора идти. — Конечно. До свиданья, господин Лань. И спасибо.       Ванцзи разворачивается и уходит, но слышит, как вслед ему говорят: — Вы сказали мне, что я найду того, кто меня примет. Может, и вы найдете. Выглядите одиноким.       Ванцзи передергивает плечами вспоминая свои же слова. Он не одинок. У него есть целый орден. Дядя. Брат.       Дядя заботиться и любит его, пусть их интересы и методы не всегда совпадают.       Брат тоже любит, переживает, все старается вытащить его из скорлупы, тем самым часто раздражая.       А еще есть монстр, что портит ему жизнь.       И его кролики, что разрослись уже до целого клана и греют душу, хотя Ванцзи так и не смог узнать кем они были подарены в детстве. Одинок.       Лань Ванцзи определенно не одинок, хватить ныть. Это даже нечестно так говорить, ведь о нем и правда заботятся. Надо выкинуть весь бред из головы и наконец заняться делом. Монстр воет внутри и скребется когтями.       Почему такая тоска в груди? Почему так одиноко?

***

На следующий день он встретился с братом в небольшом светлом ресторанчике, что нравится Лань Сичэню и устраивает Лань Ванцзи.       Уже был полдень, и Ванцзи, что провел первую половину дня зарывшись в библиотеке ордена, даже был рад возможности покинуть Облачные Глубины. Потому что древние тексты не давали ответов на внезапно появившиеся вопросы, намекая, что искать их стоит в своей душе. И Ванцзи с каждой минутой ощущал себя все больше потерянным, родные стены начали казаться холодными и чужими. Они давили.       Лань Ванцзи сбежал оттуда, пока это чувство не окрепло, давая себе время проветриться. Тем более, он обещал брату встретиться.       Ванцзи сидел за угловым столиком, Сичэнь задерживался, но сейчас Ванцзи не переживал об этом. Брат предупредил его заранее, чем заслужил благодарность. Официантка, подошедшая сделать заказ, знала Ванцзи, и ему не надо было говорить, он лишь кивнул, подтверждая, что будет тоже что и всегда.       Хорошо.       Все идет своим чередом и полностью им контролируется. Ничто не рушит его выстроенную годами картину мира, и сейчас Ванцзи испытывает что-то вроде умиротворения. Он уже забыл в последние напряженные дни об этом спокойствии, когда всё подчиняется его расписанию и сам мир не смеет нарушить его планов. — Ванцзи, — Лань Сичэнь заходит внутрь со своей привычной легкой улыбкой. В аккуратной светлой одежде, с красивой осанкой и плавными уверенными движениями он выглядит как истинный Лань, вот только лобной ленты нет.       Сичэнь неспешным шагом направляется к столику. К столику, который они занимают всегда, и эта мысль падает в копилку его спокойствия. — Как твои дела?       Лань Сичэнь приносит с собой свежесть улицы и сразу создает вокруг себя уютную, теплую атмосферу. Ванцзи наблюдает как люди невольно задерживают на нем взгляд, и понимает, почему их считают такими разными.       Принесли заказ. Лань Ванцзи не торопился, спокойно дождался, когда брат устроиться напротив, когда скажет пару ласковых слов обслуживающей их девушке, заставив ту смущенно улыбнуться и отойти. Спокойно сделал глоток свежезаваренного чая с легким, почти неощутимым вкусом. Позволил себе насладиться всем этим, и только после, ответил предельно честно. — Как обычно. Лань Сичэнь понимающе улыбнулся. — Хорошо.       Ели в молчании, как и предписывали правила ордена. Лань Ванцзи задумчиво бросал на брата взгляды, в который раз пытаясь понять, зачем тот просит обедать вместе. «Нам не часто удается поговорить, когда ты не занят. Я хотел бы проводить с тобой больше времени» — сказал как-то брат, и Ванцзи не смог отказать его просьбе.       Но в итоге говорил чаще всего Сичэнь, и то под конец. Но брата кажется все устраивает, и Ванцзи позволяет ему отвлекать себя от работы два-три раза в неделю.       Молчание было нарушено, когда оба закончили есть и Лань Ванцзи снова держал в руках пиалу с чаем. — Как поживает господин Вэй? Вы поладили? Взгляд Ванцзи стал холоднее. Вопрос показался откровенной издевкой. — Нет, — подумал и решил признаться. – Он прогнал меня.       Сичэнь пораженно замер, а после легко рассмеялся. — Прогнать тебя… — брат тихонько хмыкнул. – Впрочем, стоило от него ожидать.       «Ты хорошо его знаешь?» спросил Ванцзи взглядом и словил насмешливую ухмылку. — Если хочешь что-то спросить, просто сделай это.       Ванцзи фыркнул. Отлично, брат сейчас упорно делает вид что не понимает его. Ванцзи подумал и непоколебимо ответил. — Запрещено говорить о человеке за его спиной. — Ванцзи, но мы сейчас не в Облачных Глубинах, — брат с легким упреком покачал головой.       Лань Ванцзи ответил твердым взглядом, заставив брата вздохнуть. — Хорошо, как знаешь, — после растянул губы в непонятной улыбке. — Впрочем, это даже лучше. Спроси его сам. Уверен, он расскажет тебе, Вэй Усянь любит поговорить. И тебе бы… впрочем, неважно.       Сичэнь осекся, и растянул губы в улыбке, давая понять, что больше он ничего не скажет. Ванцзи с подозрением прищурился. Что брат от него хочет?       Ванцзи предпочитает не смешивать семью и работу, четко обозначив границы и пресекая любые вопросы сразу же. Дядя это принял весьма благодушно, радуясь самостоятельности племянника, брат же все волновался, и первое время пытался помочь, но в итоге ему пришлось принять это как должное. Ванцзи умеет быть упрямым.       Но сейчас Лань Сичэнь сидит и подкидывает ему темы для разговора с заключенным. И с каким? С темным заклинателем, отступником. Безрассудным. Бесстыжим. Громким. Шумным. Интересным?       Полный бред. Вэй Усянь – работа. Не давний друг, с которым можно выпить чаю, вспоминая былое. И не такой уж приятный собеседник, даже если забыть о том, что их разделяет решетка. Неужели...? — Пустая болтовня ничего не даст, — четко проговаривает Ванцзи и следит.       Сичэнь был не согласен, он смотрел так будто что-то знал, но таинственно молчал, и это начинало раздражать. — Почему же? Не узнаешь, пока не попробуешь. Просто поговори с ним на разные темы, не обязательно о работе.       Ванцзи постарался представить себя говорящим о… а о чем? Какие темы для разговоров, особенно с ним? Кто вообще захочет говорить с ним свободно? Это даже нелепо.       Лань Ванцзи смотрит на брата с подозрением, все больше убеждаясь в своей правоте. Кто как ни Сичэнь знает его лучше всего, но это работает и в другом направлении. Ванцзи прекрасно знает это выражение лица. Брат уже не раз пытался растормошить его, пробить его стены и научить более открыто вести себя с людьми. Ванцзи знает, что он волнуется, но ничего не может поделать с накатывающим раздражением.       И кажется, сейчас Сичэнь опять задумал что-то такое, хотя обещал ему больше так не делать. Ванцзи даже на миг поверил. — Что ты задумал? «Просто скажи прямо, что ты опять решил вмешаться в мои дела». — Ничего. Лань Сичэнь изящно покрутил в руках кружку, и поднял на него честный взгляд. — Правда ничего, А-Чж… Ванцзи. Просто я верю в тебя, и знаю, что ты сможешь с этим справиться.       И почему Ванцзи не верит? Но решает закрыть тему, понимая всю бесполезность своего давления. Если Сичэнь не хочет говорить, то он не скажет. Упорство, свойственное семье Лань.       Лань Ванцзи задумчиво допивает свой чай, и сейчас с удивлением замечает едва заметные тени под глазами брата. Он явно не выспался, хотя и выглядит для всех бодрым. Ванцзи оставляет чашку и хмуриться. — Что-то случилось? — Все в порядке, — Лань Сичэнь ловит требовательный взгляд, и с улыбкой все же поясняет. — Ванцзи, правда, просто в последнее время выдалось много всего и…       Лань Сичэнь обрывается и едва заметно вздыхает. — Ты волнуешься, — отстранённо проговорил Ванцзи. — Так заметно?       Ванцзи отрицательно покачал головой. Конечно нет. Лань Сичэнь ощущался как теплое ласковое солнце, даже тогда, когда на сердце у него было тревожно. Может, в этом они и похожи? Что никто не видит, когда они не в порядке? Ванцзи зацепился за эту мысль, было приятно находить такие общие черты в их характерах, пусть и весьма смутные. — Ничего от тебя и не скроешь, — Сичэнь весело хмыкнул, — как всегда проницателен.       Брат посмотрел серьезно, машинально вырисовывая кончиками пальцев круги на столе – привычка, появляющаяся, когда он растерян. — Я немного волнуюсь об одном старом друге. Он ушел на охоту, но я давно ничего о нем не слышал… — Сяо Синчэнь?       Лань Сичэнь кивнул. Ванцзи крепко задумался, Сяо Синчэнь был охотником, и охотником весьма успешным и сильным. Но он из тех людей, что не принадлежали ни к одному ордену и к Инквизиции себя не относили, являясь скорее добровольцами, что просто путешествуют и помогают людям. Таких называли бродячими. Ванцзи упустил тот момент, когда Лань Сичэнь и Сяо Синчэнь встретились и подружились (хотя это не удивительно, у брата поразительная способность заводить самые разные знакомства), но знал, что между ними теплые дружеские отношения. — Где он охотится? — В последний раз упоминал что находиться вблизи региона Шудун. Местные жители жаловались на большое количество темной энергии, что даже пропитала землю, и Сяо Синчэнь решил проверить.       Лань Ванцзи нахмурился, припоминая. Шудун. Что-то такое мелькало в отчетах, но с появлением Вэй Усяня, последователей темного пути становилось все больше, и такие жалобы ежедневно пополнялись на счету Инквизиции. Не удивительно, что Ванцзи мог не знать подробностей, тем более он давно не участвовал в охоте. Работы для него и так доставало.       Ванцзи поймал взгляд брата и отрицательно покачал головой, он ничего не знает, но скажет, если что будет известно. Лань Сичэнь кивнул, принимая. — Он не отвечает на звонки и сообщения, это странно для него. Может, темная энергия искажает связь, может, просто потерял устройство, но… У меня плохое предчувствие.       Ванцзи очень хотелось сказать, что все хорошо и нет причин беспокоиться. Но это значило бы соврать – он не знает, все ли хорошо. Охота – вещь опасная, а в мире хватает непредвиденных вещей, от которых не смогут спасти ни опыт, ни знание, ни хороший клинок.       Но Ванцзи дотронулся рукой, без перчатки, до руки брата и аккуратно сжал. Встретил его взгляд своим, холодным и уверенным. Он не сочувствовал – чему? Еще ничего не случилось, ни плохого, ни хорошего.       Лань Ванцзи молчаливо говорит, что рядом и поможет, и Сичэнь улыбается ему, принимая заботу. — Сяо Синчэнь хороший охотник.       Лань Сичэнь уверенно кивает. — Я знаю.

***

      Дядя смотрит непонятным взглядом, и брат рядом осторожно улыбается. Ванцзи все же сделал это – вручил чистый лист с одной лишь короткой записью, и сейчас стоял невозмутимо спокойный.       Лань Цижэнь нервно гладит бородку, переводит растерянный взгляд с одного племянника на другого и, пожалуй, впервые не знает, что думать.       По-хорошему отчитать бы, наказать младшего племянника, но что тогда делать со старшим?       Когда к Лань Цижэню вошел Ванцзи, он не удивился, но чуть не поставил кляксы на бумаге, когда следом осторожно зашел Сичэнь. Первый Нефрит клана Лань выглядел подобающе – статный, изящный и вежливый, истинный Лань, ещё бы усмирил своё упрямство и надел назад лобную ленту. Но как только упреки готовы были вырваться изо рта, Лань Цижэнь вспоминает слова племянника о том, что тот больше в Дворце правосудия не появится. И звуки как-то само собой исчезают. Если Сичэнь здесь, пришел сам, может… может он ещё одумается? И стоит быть более терпеливым, не давить слишком сильно.       Лань Ванцзи невозмутимо смотрит, молчаливо ожидая слов дяди и кажется совсем не смущенным. Цижэнь растеряно смотрит на дело в руках, на племянника, и думает над причиной. Ванцзи никогда не доставлял проблем и не давал повода в себе усомниться. Наказывали его чаще просто для профилактики, но это в детстве, и Цижэнь бы конечно заставил, к примеру, перебрать книги на полке в библиотеке, но… Но перед ним уже не ребенок, а взрослый мужчина, и без особой причины ругать теперь не выйдет.       А Сичэнь хочет смеяться. Он нервничает, находиться здесь после долгой разлуки неуютно, но брат потянул его за руку и просто не оставил выбора. Лань Сичэнь старается не показывать, что волнуется, хотя знает, что от семьи это скрыть не сможет. Он обводит глазами и брата, и дядю, и осторожно улыбается, замечая, что Ванцзи явно не такой, как обычно. — Ванцзи… что это значит? – осторожно начинает Цижэнь, кивая на папку в руках.       Ванцзи прислушивается к себе и не находит и тени стыда в своем сердце. Лишь какое-то горькое удовлетворение. — Все так, как вы видите.       Лань Цижэнь аккуратно закрывает папку и откладывает в сторону. Он отстраненно кивает, когда Сичэнь, пользуясь случаем, вежливо просит посмотреть, и начинает с интересом листать дело. Что вообще-то не особо хорошо, но Ванцзи знает, что пока еще в нем нет ничего интересного, и молчаливо дает согласие.       Замирает, с любопытством ожидая и его реакции. Брат тихо смеется, когда находит этот одинокой почти чистый лист, и весело смотрит. — Господин Вэй оказался слишком сложен для тебя? — тихо шепчет, скорее для внешнего приличия, ведь дядя все равно услышит.       Брат подначивает его абсолютно очевидно, только что в бок не пихает, и Ванцзи фыркает. Лань Цижэнь наоборот хмурится, цепляется за них взглядом и настораживается. — Ванцзи, это так? — Не стоит беспокоиться.       Лань Цижэнь немного расслабляется, но все еще выглядит обеспокоенно. — Конечно, этот случай не пройдет так гладко, стоило ожидать… — дядя раздраженно ворчит в воздух. — Что мать, что сын… всё одно проблема! Брат улыбается ему, пока дядя не видит, они переглядываются: «Ай-я-яй, младший братец! Смотри, совсем сбил дядю с толка!» «Твоя заслуга здесь тоже есть». — Ванцзи, послушай меня внимательно. Не позволяй этому человеку себя одурачить, тьма уже давно заполнила его сердце и говорит его ртом. Конечно он будет лгать, юлить и оправдываться, не дай сбить себя с толку.       Настроение медленно сходит на нет. — Хорошо. — Темная дорожка никогда не приводит к чему-то хорошему. Этот человек… Хорошо конечно, если ты сможешь его усмирить. Несомненно, это положительно отразится на твоем будущем. Поэтому, Ванцзи, приложи больше усилий, и не приноси мне больше такого! — Хорошо.       Дядя еще раз бросает растерянный взгляд на папку, и внимательно смотрит на Ванцзи. — Может, тебе нужна помощь?       Ванцзи ощущает насмешливый взгляд брата, и очень старается его игнорировать. «Вэй Усянь напугал тебя, Ванцзи?» «…» — Нет, спасибо за беспокойство. Лань Цижэнь довольно кивает. — Я не сомневался в тебе, — в комнате внезапно становится тихо и неуютно. Дядя начинает говорить, и голос его звучит несвойственно высоко и почему-то неловко. — Надеюсь, этого больше не повторится. Пиши отчет как полагается, и не приноси один лист. Старайся лучше!       Ванцзи отстраненно кивает. Дядя не смотрит, отбирает у Сичэня папку и пролистывает пару страниц назад. — Я не вижу твой план, ты расписал только даты посещений. — Его нет, – просто признается Ванцзи, чувствуя недоумение дяди, граничащее с разочарованием.       План на самом деле был. Даже не план, а скорее просто мысли, Ванцзи сомневается, что с Вэй Усянем вообще можно что-либо планировать. Если честно, Ванцзи даже не уверен, что сегодня сможет поговорить нормально, ведь расстались они на плохой ноте. И какова вероятность того, что его просто не прогонят опять?       Цижэнь хмурится, и осторожно спрашивает: — Ванцзи, что с тобой? Ты не заболел? — Все хорошо.       Ему явно не верят, но решают оставить в покое. Понаблюдать, что он будет делать дальше, наверняка спишут на плохую погоду и настроение, и дадут еще один шанс. Ванцзи бессильно вздыхает. — Ладно, садитесь, выпейте со мной чаю.       Дядя махает им рукой на низкий столик, от вида которого уже иллюзорно ломит ноги и болят колени. Дядя вечный заложник традиций, что не замечает современных удобств, предпочитая во всем пользоваться уже выверенными предками средствами. И отучать его бесполезно, приходиться мириться.       Они пьют чай сначала в тишине, каждый думая о своем. В воздухе легкий отголосок неловкости, так вместе они не сидели давно. Ванцзи впервые не устраивает тишина, но он не знает, как её нарушить. И имеет ли на это право. Может, лучше и вовсе уйти, давая дяде и брату шанс поговорить наедине, но ноги будто потяжелели, и он ловит себя на желании подольше побыть с семьей. Он тоже скучал по этому. Ванцзи может вечно делать каменное лицо убеждая себя и окружающих что он из камня и внутри, что одиночество ему по нраву, а люди лишь раздражающий фактор, который никак не убрать из жизни и остается лишь принять.       Но Ванцзи хочет тепла и уюта, и сейчас делает вид что неловкости нет. Представляет, что нет проблем и недопонимании, у них все гладко и хорошо, они просто пьют чай. Все вместе. Обычный семейный вечер. Только отца не хватает.       Тишина становится оглушающей, и Ванцзи кожей чувствует невысказанные слова и страх. Сейчас хрупкий мир, но что, если неосторожно сорвавшиеся с губ слова навлекут за собой бурю, что вмиг разрушит их и так шаткое равновесие. — Как твои дела? – Лань Цижэнь смотрит на Сичэня, и тот от неожиданности вздрагивает. — Все хорошо. И снова неловкая тишина.       Солнце медленно опускается за горизонт и Ванцзи отстраненно думает, что ему уже скоро идти. Мысли летят вперед, в темницу, и в голове Ванцзи рождается смутная, не оформившаяся идея. Он хватает ее за хвост, держит, не давая исчезнуть, а после решается заговорить: — Брат, сыграешь на флейте?       Когда-то Сичэнь принес ему гуцинь, и дал возможность говорить без слов. Может, сейчас его слова вернуться к нему бумерангом, и Ванцзи смотрит на красивую Сяо брата, надеясь на успех. — Хорошая идея, — брат понимает с полуслова, и дождавшись одобрения дяди, сжимает флейту в руках.       Музыка тихая и печальная, Ванцзи понимает, что не знает её, и наверняка она не написана кем-то из ордена. Но звуки естественно вплетаются в тишину, заменяя неловкость и даже дядя ничего не говорит. Может, и правда не против, а может, просто скучал и не хочет ругаться.       Ванцзи отстранённо, с щемящей тоской смотрит на брата и отворачивается к окну, любуясь темнеющим небом. «Надо все же спросить про звезды» — вспоминает он, но шевелиться, как и говорить, больше не хочется.       Позже, решает он и просто наслаждается моментом, пока еще есть время до ухода.       Его совсем немного, и Лань Ванцзи вскоре аккуратно поднимается, еще раз смотрит на брата, что совсем отдался музыке и закрыл глаза. Смотрит на дядю, который задумчиво сжимает в руках пиалу с давно остывшим чаем, и смотрит куда-то вглубь себя.       Ванцзи осторожно открывает дверь и уходит, ни с кем не прощаясь. Он простит себе эту невежливость позже, и уверен, что ему за нее никто ничего не скажет.       Тоска, что поселилась в сердце будто приобрела вес, и Ванцзи даже с грустью подумал, что никто его ухода долго еще не заметит. Глупые мысли, ненужные и противные. Он не подросток чтоб обижаться по пустякам, но иногда ощущает себя застрявшим где-то в детстве. Но не в том, наполненном яркими красками мире, а с глупыми детскими обидами и эгоистичными мыслями. Как будто после смерти матери, а может позже, когда он узнал правду, они просто застыли у него в голове. И спустя годы, он растет и развивается, и выбросить бы эту старую часть себя, но она так и осталась намертво замороженная в его сознании. Как растопить её неизвестно, но жить мешает.       Ванцзи все ещё слышит нежную мелодию Сяо, но она стихает, когда он отходит слишком далеко. Сейчас у него встреча с Вэй Усянем, и он нерационально злится. Может, если бы не было её, то он смог бы остаться в той атмосфере подольше.       Нет. Признается сам себе Ванцзи. Дела бы нашлись, любые, и он все равно бы ушел, чувствуя себя лишним. И будет плохо с его стороны взвалить на Усяня, что и так погребен в чужих обидах, еще и свои.       Тоска немного отпускает, врываясь в легкие со свежим воздухом, а у Ванцзи невольно дрожат кончики пальцев от… волнения? Предвкушения       Он признает сам себе что ему интересно. Как его встретят? Что ему скажут?       И одновременно с этим тревога сжимает сердце, в голове слышится полный яда голос Усяня и идти никуда не хочется. Тогда приходит злость, а следом решение – сегодня он не уйдет.       Вэй Усянь может хоть тысячи раз сказать ему: «Убирайся» и сорвать голос, но Ванцзи не сдвинется с места. Вэй Усянь гордец каких еще надо поискать, это видно в осанке, мелькает во взгляде и наглой улыбке. Но ему не повезло, ведь в упрямстве Ванцзи тоже нет равных. И посмотрим, кто сегодня из них сдатся первым.       Тем более, подумал Ванцзи, что Усянь уже не в выгодном ему положении, он может ругаться, да только выйти из темницы не сможет, как ни старайся. И сам он в этом виноват. «Просто закрой ему рот заклятием молчания, - тихо шепчет ему монстр – ты в своем праве»       Может и правда воспользоваться печатью молчания? Нет. Ванцзи останавливается и чуть глубже вдыхает, успокаиваясь. Нельзя подаваться своим желаниям и злости, нужно оставаться спокойным и продумывать все наперед.       У него есть на это право, он может наложить печать, но что тогда дальше? Будут стоять напротив и гневно молчать? Тогда его наверняка возненавидят окончательно и бесповоротно, что делу совсем не поможет. Ни о каком хотя бы подобии понимания не сможет быть и речи. Но что тогда делать?

***

      Лань Ванцзи на миг замер перед тяжелой дверью камеры. Адепт так же сунул ему браслет и уже сбежал. Невежливый ребенок, но сейчас заострять на этом внимание не хочется. Не ему учить чужих учеников.       Сейчас есть кое-что поважнее.       Память услужливо подкидывает ему их прошлую с Вэй Усянем встречу, и Ванцзи вновь замирает перед порогом. Он все решил уже по дороге сюда, но так и не придумал как себя вести. С такими непонятными людьми Ванцзи общаться сложно. С Вэй Усянем сложно вдвойне, он будто собрал в себе все черты, что сбивают Ванцзи с толку. Это заставляет чувствовать себя некомфортно.       Последние дни не помогли успокоиться и восстановить внутреннее равновесие, а наоборот, будто расшатывали его все больше. Небольшие часы спокойствия только ещё больше разрушали его порядок.       От этих ощущений хочется уйти и привычно закрыться в себе, но какая-то часть его просит рискнуть и посмотреть, что из этого выйдет. Поэтому сейчас Ванцзи хочет открыть дверь и переступить порог также, как хочет развернуться и уйти куда подальше. Сказать, что не справился, и забыть об этой истории.       Но Лань Ванцзи всегда привык доводить дела до конца, поэтому слабости игнорируются, и он уверенно заходит в камеру, готовый ко всему.       Но чувствует, как скребет на сердце от мысли, что ему здесь точно не рады. Лань Ванцзи чувствует себя одиноко, стоит это уже признать и перестать врать самому себе. Сегодня Ванцзи как никогда ощутил себя лишним и, если логично подумать… то это, конечно не правда, но логично думать сейчас не выходит. Потому от мысли, что и тут его не хотят видеть, неприятно. Он готов к этому, но…       Лань Ванцзи не хочет, чтобы его прогоняли.       Ванцзи смотрит за решётку, и сразу натыкается на серую сталь глаз. Чувствует, как замирает сердце и немеют кончики пальцев, когда он ищет ответы в чужих глазах. И с удивлением отмечает, что неприязни в них нет, и более того… ему улыбаются. Улыбаются.       Почему?       Вэй Усянь снова сидит на полу, на этот раз со скрещёнными ногами, оперевшись боком на прутья. Он что-то держит в руках, но Ванцзи сейчас не зацикливает на этом внимание. Усянь не выглядит раздраженным, скорее немного растерянным и более бледным. Но он смотрит блестящими глазами и с каждым мгновением все больше растягивает яркие губы. Не в ядовитой ухмылке и злобном оскале, готовый сорваться в бой, а в теплой и яркой улыбке. Как будто рад его видеть.       Лань Ванцзи чуть не спотыкается и замирает у двери, чувствуя, как не может пошевелиться. Он растерялся, и давит в себе желание прижаться спиной к двери, а то и вовсе совсем неподобающе выскочить наружу. Усянь наклоняет голову, смотрит теперь с вопросом и легкой хитринкой в уголках глаз. Плавно двигается, одним движением разворачиваясь к нему всем корпусом и приглашая подойти ближе.       Лань Ванцзи растерян, и все не может собрать себя по кусочкам. Он шел сюда уверенный что ему тут не рады и готовый к войне, но вместо этого находит мягкую улыбку и чужое тепло во взгляде. Это сбивает столку. — О, господин – ледышка, ты снова пришел ко мне…       Вэй Усянь встает на ноги, Ванцзи невольно восхищается красотой движения. Мужчина хорошо владеет своим телом, это видно, он двигается мягко и грациозно, не совершает лишних движений. И вставая, даже не использовал руки, все еще удерживая… тут Ванцзи удивлено моргает и подходит ближе.       Вэй Усянь удерживает в руках небольшую простую миску, он кривится, когда бросает на нее взгляд, и с явным облегчением на лице небрежно бросает туда ложку и оглядывается, ища куда поставить посуду. Ванцзи слишком долго смотрит на задумчиво прикушенную губу и спешно поднимает взгляд. — Что ты делаешь?       Отступник фокусируется на нем, о чем-то задумывается, перекатываясь с пятки на носок и видимо что-то придумав, хитро прищуривается ему. — Знаешь, я буду жаловаться! — Вэй Усянь внезапно наиграно капризно дует губы. — Ты сказал что пыток не будет, зачем ты обманул меня, Лань Чжань?       Ванцзи не сразу понимает смысл слов, сначала слушает, как Усянь снова будто играет голосом, растягивая гласные, плаксиво тянет слова, а после выдыхает его имя. И только потом чувствует волну возмущения и холода, что скручивается где-то в животе. Он назвал его по личному имени? Он что-то сказал о пытках? Имя? Что? Кто?       Видимо, лицо подвело его, раз Усянь не выдержал и согнулся пополам от хохота, при этом накренив миску и чуть не пролив её содержимое. Он замечает это в последний момент и охнув выравнивает запястье, смотрит на миску почти с ненавистью и громко вздыхает. После заглядывает молчаливому Лань Ванцзи в глаза, издает нервный смешок, свободной рукой проводя перед его глазами. Тогда-то Ванцзи и понимает, что завис. — Ну знаешь… эта еда настолько ужасная, что мне даже смотреть на нее мерзко, — объясняет Усянь, так и не дождавшись ответа. — Каждый день лишь эта мерзопакостная каша, это же правда какая-то пытка! Пусть она была бы просто невкусной, или даже совсем противной! Но она склизкая и абсолютно безвкусная, ещё и холодная, у меня такое чувство, будто я глотаю щупальца какого-то морского гада. Сырыми. — Усянь недовольно замолкает с ненавистью заглядывая в тарелку, а после поднимает голову, наклоняется к нему ближе и доверительно шепчет: — Мне кажется я даже чувствую, как они шевелятся внутри. Мерзость.       Каша. Просто не нравится еда. Ванцзи прикрывает глаза пытаясь восстановить внутреннее равновесие, почти с равнодушием отмечая что его самоконтроль уже давно не подает признаков жизни, и различные чувства бешеным ураганом мечутся внутри, сменяя друг друга. Просто каша. Ничего ужасного. Он просто сказал ему, что ненавидит еду, и назвал по личному имени. По имени, которое он не слышал довольно давно, даже от семьи.       Он назвал его легко и просто, при этом с абсолютно возмутительной интонацией. Ванцзи чувствует, как просто зацикливается на одних мыслях по кругу, и не может вырваться. Ищет в себе злость, но настолько сбит с толку, что находит лишь усталость и нервный смех. Так даже лучше, а Усяню кажется благоволит удача сегодня, раз тот останется жив.       Вэй Усянь явно не знает, что только что был особенно близко к своей же кончине, и продолжает откровенно нести бред: — Знаешь, это не тот опыт, который я хотел бы получить.       Возмутительно. Мелькает здравая мысль, что Ванцзи надо бы попытаться с этим человеком хотя бы договориться, и он сдерживает готовые сорваться с языка обидные слова. Это внезапно сложно, они жгут язык и Ванцзи прикрывает глаза, как мантру повторяя про себя: «Терпение, прощение, сдержанность». — Ахах, Лань Чжань, ты что, сердишься? Только не подумай, что я капризничаю! Нет, я конечно капризничаю… погоди, я запутался. Но ты просто попробуй, это же совершенно, правда невозможно есть! Я сейчас не шучу!       В бездну терпение, в бездну сдержанность и туда же прощение, если Вэй Усянь еще раз так его назовет! — Лань Чжань?       Лань Ванцзи резко открывает глаза и делает шаг вперед, тем самым заставив не ожидавшего того Вэй Усяня вздрогнуть и отшатнуться. Ванцзи со злорадством отметил это, почувствовав себя отомщенным и протянул руку. Защитная вязь заклинаний реагирует, прутья решетки послушно становятся мягкими и расходятся в стороны, на что глаза Усяня расширяются, и он удивленно приоткрывает рот. Ванцзи не дает ему возможность собраться и отпрыгнуть дальше, тянется и одним выверенным движением выхватывает из рук мужчины миску, не расплескав при этом ни капли. — А? — Усянь запоздало сжимает пальцы и смотрит на свою руку, что так и осталась висеть в воздухе.       Ванцзи игнорирует его удивление, внутренне довольно улыбнувшись. Ванцзи смотрит на содержимое миски в руках. Каша мутная, полужидкая и почти не тронута. Время обеда давно прошло, она совсем остыла и видимо Усянь все это время просто тоскливо размазывал ее по краям, почти не поев. Убожество.       Лань Ванцзи аккуратно подцепляет пальцами край небольшой ложки и перемешивает, равнодушно зачерпывает и аккуратно подносит ко рту. — Ч-что? — Усянь издает странный, приглушенный звук.       Ванцзи распробовал, медленно пережевал редкие комочки и проглотил, даже не поморщившись. И что Вэй Усяню тут не понравилось? Пришло раздражение, и Ванцзи холодно посмотрел на удивленно открывшего рот мужчину. Внутренне хмыкнул, почувствовав удовлетворение. Это того стоило.       Ванцзи потратил немного времени, выставляя посуду за дверь. Когда он вновь подошел к решетке, Усянь все ещё выглядел растерянно. — Сносно. Ешь что дают и не капризничай. — …Сносно? — Вэй Усянь не сразу ответил, но сейчас смотрел так, будто не знал, чему удивляться больше. — Ты что, издеваешься?       У Ванцзи к нему тоже такой вопрос, но он промолчал. — Погоди-погоди, — Усянь зарылся рукой в свои волосы и странно глянул на него. — Зачем ты вообще её попробовал?       Ванцзи едва заметно пожал плечами. Он просто должен был? Заключенных здесь кормили довольно неплохо, конечно не балуя изысками, но голодом не морили. Если только инквизитор не попросит. Но Ванцзи в этом плане всегда относился к преступникам хорошо, никогда не лишал еды и, если видел, что человек истощен, всегда распоряжался о дополнительных порциях. Никто до Усяня на еду не жаловался, и Ванцзи стало интересно. Мелькала даже мысль, что может испуганный персонал решил насолить — Ванцзи бы не удивился, он не был наивен и знал о том, что люди могут пренебречь своей работой ради личных целей. Но еда была нормальной, пусть и немного худшего качества чем питается он, но уж точно не настолько мерзкой.       Она была обычной.       Вместо этого он просто ответил: — Ты просил.       Вэй Усянь издал какой-то полузадушенный звук. — О… ясно, — мужчина кивнул сам себе, а потом покачал головой. — Подожди… нет, не ясно!       Вэй Усянь покачнулся и в один миг подлетел ближе, ухватился пальцами за прутья, при этом звякнув цепями, и зашипел: — Ты с ума сошел?       Ванцзи подавил в себе желание отшатнуться, слишком уж близко оказалось лицо мужчины, что можно было разобрать мельчайшие царапины и услышать чуть сбившееся дыхание. Но что он сделал не так? — Какая муха тебя укусила, Лань Чжань? Ты что, будешь делать все что я скажу? А если бы это был мой хитроумный план, и она была бы, ну не знаю, отравленной? И не смотри на меня так, я правда не понимаю, как ты пробыл инквизитором столько лет и до сих пор жив, с таким-то подходом.       Вэй Усянь возмущенно мечется по камере, цепи на руках каждый раз звенят на резких поворотах. Длинные волосы лезут заклинателю в глаза и Ванцзи наблюдает как тот время от времени раздраженно откидывает их назад. — Да кто вообще преступников слушает? Тем более злых, страшных отступников! Тебе что, в детстве не рассказывали страшилок о гадких и хитрых темных заклинателях с прогнившей душонкой, которые спят и видят, как обмануть тебя и использовать для своих опасных кровавых ритуалов?       Мужчина наконец замирает напротив, и требовательно впивается сталью глаз. Но сейчас не больно, и Ванцзи ловит себя на том, что уголки губ все пытаются подняться вверх, а горло щекочет зарождающийся смех. Подумать только, его отчитывает, пожалуй, самый известный темный заклинатель, которого иной раз бояться даже упоминать, о жестокости которого ходят легенды. «Многие из которых явно выдуманы» - приходит на ум Ванцзи, и он просто принимает эту мысль.       Вэй Усянь кажется сам понял нелепость ситуации, и легко рассмеялся, прикрыв лицо рукавом. Продолжил уже не серьезным ровным тоном (Ванцзи мимоходом отметил, что когда отступник злится, голос его ровный, с четко проговариваемыми окончаниями слов, будто точку ставит), а игривым, притворно плаксивым: — Все, теперь я не смогу спать, и это будешь ты виноват, Ханьгуан-цзюнь!       Лань Ванцзи заинтересовано смотрит. Вэй Усянь скорбно опускает руки, смотрит в пол и горестно всхлипывает. Выглядит он так, будто только что похоронил всю свою семью. — Я буду закрывать глаза и представлять, как какие-то коварные темные заклинатели обманывают моего инквизитора, он ведь оказывается настолько наивен, а я даже не узнаю об этом. И больше никто не будет ко мне приходить. Буду сидеть здесь один одинешенек, и на костер мне придется идти самому, никто и не проводит.       Ванцзи дернул уголками губ. «Мой инквизитор». Эти слова тепло отозвались в груди, пощекотали ребра и принесли тепло, даже если это просто шутка. Но кто бы мог подумать, что в таком человеке с кровавым прошлым, живет такая нотка драматичности.       Вэй Усянь не поднимая головы и не меняя позы лукаво глянул на него исподлобья, наслаждаясь реакцией и чуть изогнул губы в улыбке.       А Лань Ванцзи сейчас явственно понял, что он отвратительный человек. Слабый и ничтожный.       Потому что он хочет воспользоваться Вэй Усянем. Он наверняка сделает это.       Возьмет от него тепло, что тот сам того не замечая, так щедро дарит. Лань Ванцзи уже понял, что он одинок, устал от робости в глазах людей, когда он рядом. В его присутствии разговоры замолкают, люди невольно отходят подальше, чувствуя его ледяную ауру, перестают шутить и говорят лишь по делу. Он просто убивает собой приятную атмосферу, и понимает, что это лишь его вина, и жаловаться не на кого.       Но Вэй Усянь рожден либо слишком наглым, либо напрочь лишен чувства самосохранения. Или настолько бесстыж, что ему все равно с кем шутить и что кому говорить. Кажется, он вовсе не чувствует холодную отстраненную ауру Лань Ванцзи, будто не замечает холодного пронзающего взгляда, а каменное лицо не отталкивает, а вопреки всякой логике, притягивает его ещё больше.       Может, он думает, что терять ему нечего, и хочет оторваться напоследок. Или, что прутья решетки спасут его от рассерженного Лань Ванцзи, но это сейчас не важно.       Лань Ванцзи хочет тепла, эгоистично хочет, только для себя и чтоб ни с кем не делиться. Хочет, чтобы в его присутствие чувствовали себя спокойно, чтобы с ним говорили, даже если Ванцзи не самый лучший собеседник. Чтобы ему улыбались, специально, только для него. И Вэй Усянь может это дать. Для этого человека разбрасывается улыбками – всегда искренними, так же легко и естественно, как дышать.       Весьма иронично, что кто-то наполненный холодной тьмой, способен подарить столько тепла.       Лань Ванцзи думает о том, что они одни в камере. Сюда никто не зайдет пока он не скажет, и к Вэй Усяню никого не пустят без его согласия.       Это нечестно. У Вэй Усяня просто нет выбора, с кем говорить и кому улыбаться. Может, если бы не было в жизни этого человека никакого темного пути, если бы события развивались иначе, то обратил бы заклинатель на него внимание? Ванцзи понимает – нет. У Вэй Усяня с его прирожденной харизмой наверняка всегда находилась компания. Что толку было бы от Ванцзи, с которым и поговорить нормально не выйдет? Даже если бы они встретились, Ванцзи наверняка посчитали бы скучным, и отстали. Вернулись к более приятным людям, а скучного заклинатели выкинули бы из головы.       От этих мыслей неприятно, и Лань Ванцзи укоряет себя. Не надо делать выводов за другого, но разум его не слушает. Что-толку-то думать об этом, если они сейчас здесь. И никакого другого уже не будет.       В этой реальности Усяню не с кем говорить кроме него, и тот сам в этом виноват. Ванцзи просто использует это, и… Или он будет говорить с ним, или с крысами и тараканами, если, конечно, найдет.       От мыслей мерзко и противно, он явно не заслужил звание «идеального» человека, каким его считают другие. Но эти другие никогда ни о чем его не спрашивали, сами же назвали, решили за него, и почему-то ждут что он оправдает их ожиданий. От этого привычно грустно, но сейчас уже зарождается неведомая ранее злость. Все равно на недостойное поведение. Ну и ладно, что поступает и думает плохо. Почему плохо? — нашептывает монстр, он сегодня счастлив, ведь его так балуют вниманием. — Мы же не навредим ему… Брат же сказал нам, что он любит поговорить, так почему бы ему не поболтать с нами?       Лань Ванцзи внезапно пугается. О чем он думает? Что бы сказали дядя и брат, увидев его мысли? Вэй Усянь хоть и преступник, но не заслуживает такого к себе отношения. Не мы же его сюда запихнули, — шипит на ухо монстр, натягивая цепи — он сам выбрал этот путь, он сам довел себя до тюрьмы, он сам… — Но если честно, я немного обижен, как ты можешь говорить мне есть это и не вредничать? Посмотрел бы я на тебя, если бы ты каждый день ел такую безвкусицу.       Поток его бессвязных мыслей прерывают, и Ванцзи нечитаемо смотрит на заклинателя. Вэй Усянь и не подозревает что творится в его голове, от этого одновременно легко и тошно. Дыши спокойно, твоя тайна с тобой. Но хочется, чтобы кто-то заметил сквозь каменную маску, что Ванцзи не идеальный. Увидел, что и он внутри тоже подгнил, посмотрел на скованного уродливого монстра и… и что тогда?       На него вопросительно смотрят, и Ванцзи понимает, что молчит слишком долго. Он с трудом вспоминает последние слова заклинателя, и отвечает: — Хватит, Вэй Ин, это обычная еда.       Лань Ванцзи хочет устало потереть глаза, но останавливает себя. Нельзя. Хорошие заклинатели руками в глаза не лезут. Вэй Усянь возмущенно фыркает и хочет ответить явно язвительно, когда внезапно замолкает и пристально смотрит на Ванцзи. — Обычная еда… Только не говори мне, что вы в своем ордене, едите такое каждый день… Ванцзи просто кивает, и глаза Усяня невольно расширяются. — Совсем-совсем без специй? Кивок. — И так… всегда? — Мгм. Вэй Усянь смотрит с таким сочувствием и ужасом, что Ванцзи невольно замирает. — Боже… Я конечно знал, что вы все там немного ненормальные… Не смотри так, как можно в наше время жить как монахи, носить столько одежды, причем только белую и соблюдать все три тысячи правил? Это же просто ужас, я бывал у вас всего ничего, но уже одним своим видом нарушил с десяток ваших правил… — Ты был в Гусу?       Ванцзи спросил раньше, чем успел понять это, и ему оставалось смотреть как прерванный Вэй Усянь растягивает губы в широкой улыбке. Он смог вывести его на разговор сейчас, и Ванцзи остается только досадливо прикусить язык. — Конечно, — Вэй Усянь смотрит чуть покровительственно и тянет слова. — Как-то пришлось… Я, знаешь ли, считался первым учеником в ордене Юньмэн Цзян.       Вэй Усянь вдруг перестает улыбаться и выглядит немного расстроенным, но все равно продолжает рассказывать: — Я рос вместе с наследником ордена, с Цзян Чэном. Должен был в будущем стать его правой рукой, поддержкой и опорой. Меня готовили к этому с самого детства. Поэтому я часто сопровождал дядю Цзяна и Цзян Чэна в официальных поездках.       Вэй Усянь мотает головой, отгоняя воспоминания, и заканчивает уже вполне веселым тоном: — И однажды нас занесло в Гусу Лань. Я запомнил, что у вас три тысячи правил. Вы носите траурные надежды и налобные ленты с каким-то там важным значением, постоянно переписываете книжки, — Вэй Усянь загибает пальцы перечисляя. — О, и вы все зануды. Особенно тот, с бородкой.       Лань Ванцзи подарили ослепительную улыбку, и он успел отметить что она была особо красивой, прежде чем задохнуться в возмущении. Он мог стерпеть пренебрежение к себе, это было бы даже честно, знай Вэй Усянь о его мыслях, но вот за орден было обидно. За дядю особенно. — Около трех с половиной тысяч, — холодно заметил он. — А? — Ровно три тысячи пятьсот восемьдесят два правила, — уточнил Ванцзи. – мы не носим траурные одежды. — Когда я был в Гусу правил было точно меньше… — пораженно выдохнул Вэй Усянь. — Мы не зануды. Особенно, — Ванцзи даже изменил своему обычно ровному тону и немного выделил слово, – Лань Цижэнь.       Вэй Усянь лишь рассмеялся. Возмутительно. — Зануды, и не спорь, — Вэй Усянь весело смотрел на него, с легкой насмешкой в глазах. Будто спрашивая: «и что ты мне ответишь?». — Особенно, Лань Цижэнь. — Не оскорбляй дядю. — Я и не оскорбляю, с чего ты взял? — Усянь невинно хлопнул ресницами. Сама невинность, да только взгляд слишком уж лукавый и улыбка бессовестная. — Я констатирую факт. На правду не обижаются.       Вэй Усянь согнулся пополам от хохота, пока Ванцзи безуспешно прожигал его взглядом. — Ну ладно, не сердись, Лань Чжань, — насмеявшись до слез в глазах, Усянь примирительно махнул рукой. — Пусть будет главным занудой, и все, больше я с тобой спорить не буду. Убожество. Абсолютное. Бесстыжее. Исключительное, и… почему Ванцзи вообще втянулся в это? И все еще не слова не сказал на то, что вот уже который раз его называют абсолютно неподобающе. — Не называй меня так. — Как? Не называть тебя - Лань Чжань? Ванцзи кивнул, и подумал, что его имя, в устах этого человека звучит даже… нет, нельзя и всё. — Хм, но я хочу так, и что же нам теперь делать?       Вэй Усянь окинул его задумчивым взглядом, и хмыкнул. Ванцзи уже знал этот взгляд и это выражение лица, и почувствовал, как от плохого предчувствия сковывает внутри. — Давай подумаем, как же мне назвать тебя? Ханьгуан-цзюнь? Скучно. Лань Ванцзи? Уж больно официально, а мы с тобой уже приятели, — Ванцзи открыл рот чтобы возразить, но Усянь вскинул ладонь, останавливая. — Стой, я не закончил. Так… Лань Чжань... Лань Чжа-а-ань… мне нравится, но ты же против. Хотя я немного обижен, что ты не сказал мне своё имя в наше первую встречу, я-то тебе сказал. — Вэй Усянь, — строго начал Ванцзи, но был вновь проигнорирован. — Может, гэгэ? А? Лань-гэгэ? — Ванцзи подавился вздохом и Усянь распалился всё больше. — Лань-эр-гэгэ… Звучит неплохо, да? — Ты! Бесстыжий! — Ванцзи почувствовал, как горят кончики ушей, и сам удивился своей реакции. Но Вэй Усянь обладал редким даром говорить слова так, что только краснеть и остается. — А, что-то не так? Почему это я бесстыжий? — Вэй Усянь оскалил зубы в широкой улыбке, и поддался вперед, почти впечатывая себя в прутья решетки — Я ведь ничего такого не делал, а ты незаслуженно называешь меня так. Тебе не кажется это неправильным? Лань Ванцзи выглядит таким благородным, но оказывается, он любит незаслуженно обвинять людей. Ай-я-яй, что же на это скажут люди, если узнают?       Ванцзи молчал, поражаясь чужой наглости, и просто не находя слов. Ситуация казалось ему совсем уж странной, и он давно перестал понимать, что вообще происходит. Было острое, необъяснимое желание сбежать, но Ванцзи упорно стоял, даже не сделав и шага назад от решетки. Нельзя показывать Вэй Усяню слабость.       Тот оскалился еще больше, и вдруг отошел немного назад добровольно, но пальцами всё еще цепляясь за прутья. Ванцзи будто давали возможность спокойно вздохнуть перед атакой. — Но как я могу допустить, что бы о таком человеке как Лань Ванцзи плохо говорили? — Вэй Усянь ласково улыбнулся ему, и Ванцзи окаменел, чувствуя подвох. — Но что же нам делать? Дай как подумать… — Вэй Усянь эффектно выдерживает паузу, в наступившей тишине которой Ванцзи слышит, как громко бьется его сердце. — О, кажется я знаю. Мы превратим твои слова в правду!       Вэй Усянь радостно улыбается ему, нежно проводит по прутьям решетки и плавно ведет плечами, наклоняя голову вбок. Ванцзи хочет возмутиться, но слова как будто пропали, и он понимает, что если постарается что-то сказать, то просто выдаст какие-то нечленораздельные унизительные звуки. «Он за решеткой и ничего не сможет сделать» — сглатывает подступившую панику Ванцзи. Но глядя на лицо Вэй Усяня, в это откровенно слабо верится.       Ванцзи хочет отступить, уши горят от откровенно странных и возмутительных намеков, но мысли уже скачут не в том направлении, и он с удивлением понимает, что скользит взглядом по красивому изгибу шеи, пересеченной чернильными кольцами волос, поднимается выше по острому подбородку, цепляется за яркие, слишком яркие покусанные губы, что расползлись в улыбке и обнажают кончики верхних зубов, и понимает… что сейчас он точно пропадет. Заглядывает в глаза, ощущает, как его пронзают стальные иглы. Как бабочку пришпиливают иглой. Остается только трепыхаться, не в силах вырваться.       Ванцзи в последний раз тяжело вздыхает и смотрит, уже понимая, что тут бой проигран, и сейчас его будут добивать. — Лань Чжань, — его имя задумчиво тянут, будто пробуют на вкус.       Вэй Усянь немного опускает веки, прикрывает глаза ресницами из-за чего сталь глаз кажется потемнела, взгляд стал томным и тягучим, но то и дело проскальзывают лукавые искры во взгляде. — Лань Чж-а-ань, — Вэй Усянь понижает голос, томно тянет гласные, — может, тебе не нравится, что я называю тебя так, потому что я говорю твоё имя неправильно? Так, гэгэ? Может, мне стоит попробовать по-другому… а, Лань Чжань? — отступник говорит интимным шепотом, ласково воркует и у Ванцзи кружится голова. — Хм, нет? А может быть…       Вэй Усянь поддается ближе, приближает лицо вплотную к решетке, почти соприкасаясь с ней щекой. Ванцзи все еще стоически стоит на месте, сжав руки в кулаки, и с ужасом думает, как бы не… что? — Лань Чжань, — Вэй Усянь выстанывает его имя, медленно облизывает губы и отстраняется.       У Лань Ванцзи темнеет перед глазами, он не выдерживает – делает шаг назад, потом ещё и ещё. Никогда ещё его имя не звучало настолько… бесстыже пошло. И Ванцзи соврет, если скажет, что ему это совсем не понравилось. У Вэй Усяня удивительно приятный голос, под стать владельцу, тягучий и податливый, как расплавленная сталь, но в любой момент может стать жестким. Опасно. Очень опасно.       Ванцзи смущен, горят уши и шея, он может лишь надеяться, что румяные пятна не перетекли на лицо. Он видит, как Вэй Усянь замечает его смятение, удобней цепляется за прутья решетки и сползает вниз в приступе смеха. Ванцзи задыхается от ярости. Для него это просто шутка?       Прав был дядя, этот человек абсолютно испорчен. И нельзя ему верить ни капли. Минуты не прошло как он… Ванцзи не хочет думать о том, что ему понравилось, как звучит его имя, произнесённое вот так… И кем? Мужчиной!       Вэй Усянь абсолютно бесстыж раз смеет шутить подобным образом, делать такие намеки. Это абсолютно… — Вэй Ин! — Ванцзи понимает, что голос его звучит не как обычно, почти рычит, и Усянь резко вскидывает голову.       Бичень с лязгом покидает ножны, повинуясь воле хозяина пролетает сквозь прутья и замирает у самого горла заклинателя. Кончик меча давит на кожу, еще немного и прольется кровь.       Вэй Усянь замирает, судорожно вздыхает, заглядывает нечитаемым взглядом Ванцзи в глаза. Они оба замерли, резкая тишина даже оглушает.       Наконец Вэй Усянь осторожно вздыхает, запрокидывает голову чуть больше назад и закрывает глаза. Он напряжен, но не пытается поднять руки, просто стоит прямо и едва дышит. Ванцзи удивленно моргает и отзывает меч, возвращая его в ножны.       Чужая покорность сбила с толку и он будто окунулся в холодный источник. Вэй Усянь открывает глаза и растеряно оглядывается, понимая, что все ещё жив. Нервно смеётся. — Это было близко…       Ванцзи холодно молчит, а Вэй Усянь, кажется, не может заткнуться, говоря после стресса только больше: — Ха-ха, я уже поверил, что ты и правда убьёшь меня. Но терпение Ханьгуан-цзюня действительно поражает… — Вэй Усянь осторожно заглядывает ему в глаза. — Хотя знаешь, я снова волнуюсь. Оказывается, тебя так просто вывести из себя. Все ли с тобой будет в порядке? Я слышал, что Ханьгуан-цзюнь беспристрастен и тверд, как камень, но ты видишь меня третий раз в жизни, и уже обнажаешь меч… — Убожество, — сказал Ванцзи даже пораженно. Этот человек только избежал смерти, а уже вновь вгоняет себя в могилу. Смелость, граничащая с глупостью. — Еще какое, — легко рассмеялся Вэй Усянь. — Не забывай, я все же опасный преступник. Мне положено быть жестоким и выводить людей из себя.       Лань Ванцзи отстраненно отметил, что разговор катится куда-то не туда. Причем с самого начала. Если точнее он даже не пытался повернуть его в нужное русло.       Это бесполезно — с горечью решил Ванцзи. Он точно не сможет каждый раз говорить с ним так долго, однажды сорвется и просто прибьет. Может лучше сразу отказаться от этой затеи.       Ванцзи сделал пару шагов к выходу, все ещё сомневаясь. За решеткой подозрительно замолчали. — А, стой, погоди, ты что, уже уходишь? — Ванцзи обернулся на заклинателя и увидел его растерянный взгляд. — Лань Чжань, а черт, ладно, Ванцзи… это из-за меня, да?       Вэй Усянь сейчас выглядел удивительно смущенным, он отвел взгляд, но после глубоко вздохнул, встал будто ровнее и прямо посмотрел на него. — Я обидел тебя? — Ванцзи растерянно молчал. — Чёрт, эм, прости ладно? Мне часто говорили, что я никогда не умел вовремя остановиться... Извини, меня занесло. Я не должен был шутить с тобой таким образом. Я не должен был обижать тебя.       Вэй Усянь замолчал, подбирая слова. Ванцзи казалось, что он спит, он отказывается верить в реальность происходящего. — Я виноват, прости. И тогда, в прошлый раз, тоже извини. Я не должен был тебе этого говорить, ты ничем не заслужил такие слова. Я… был зол, а ты пришел и… Черт, я не должен оправдываться.       Вэй Усянь отошел от решетки и глаза Ванцзи на миг округлились, когда он уважительно поклонился ему. Лань Ванцзи медленно сделал шаг навстречу, уже хотел что-то сказать, но Вэй Усянь поднял ладонь, показывая, что не закончил. — Я не хочу, чтобы ты уходил… В смысле, я думал, что меня убьют сразу же как поймают, или запытают до смерти… Но вместо этого ко мне приходишь ты и я совру, если скажу, что не рад этому. Ты довольно забавный, Лань Чжань… — Вэй Ин, — Лань Ванцзи вздохнул. И вот как это понимать?       Ванцзи медленно подошел, сомневаясь, что это не очередная шутка. Вэй Усянь в его глазах открывался с абсолютно иной стороны и это сбивало с толку. Он вел себя как… обычный человек.       Ванцзи понял свою ошибку. «Я не пытался всерьёз увидеть в нем человека» - ясно осознал он.       Темный путь оскверняет душу, убивает саму суть человека – так учил дядя, книги и все это казалось правильным. Он почти не общался с отступниками, но тех что видел, уже не были людьми. И Вэй Усянь в его глазах представлялся уже не человеком, а темной тварью. Тьма шутила, заигрывала и могла говорить с ним приятным голосом через этот облик, но… Ванцзи запутался.       Вэй Усянь, казалось, не может быть человечным. Ванцзи считал, что тот может лишь шутить, даже насмехаться, абсолютно игнорируя чувства других. Таким он его видел. Разве, не так вел себя Вэй Усянь все время с ним?       Но сейчас он извиняется, Ванцзи чувствует – искренне, и это осознание приносит смутную радость, которая откровенно горчит. Значит, мама все же… Ванцзи подумает об этом позже. — Почему? — Ванцзи нужно это знать. — М? Почему я извинился? — Ванцзи кивает и Вэй Усянь даже печально усмехается. — Потому что понял, что виноват.       Вэй Усянь серьезно смотрит на него, и говорит ровным спокойным голосом: — Знаешь, раньше я был невероятно самоуверен, и скорее откусил бы себе язык, чем признал вину. Но многое поменялось, и я понял, что лучше вовремя сказать «прости», чем тешить свою гордость, а после страшно жалеть об этом.       Лань Ванцзи смотрел в ответ, чувствуя смятение. — Ну так что, простишь этого недостойного? — Вэй Усянь улыбнулся, и сложил руки в молитвенном жесте у груди. — Мгм.       Ему подарили широкую улыбку. — Больше не злишься? — Нет. — И не уйдешь? — Пока нет.       Вэй Усянь довольно рассмеялся. — Хорошо. Спасибо, Лань Чжань.       Ванцзи молчаливо позволил. Он против, но сейчас заинтересован, и не хочет больше ругаться. Признай, тебе это нравится. — Лань Чжань, раз мы с тобой теперь приятели, может, хочешь о чем-то меня спросить? Я могу говорить вечно, и слова тебе вставить не дам. — Мы не приятели, — твердо возразил Ванцзи. И задумался. — Ауч, какой ты жестокий, — протянул Вэй Усянь и возмущенно фыркнул. — И что, разве ты совсем не… — Как так вышло, что прославленный заклинатель ступил на темную дорожку?       Ванцзи впился взглядом, ему важно знать. Даже не ради помощи Усяню, а ради себя. Зря. Очень зря, после понял Лань Ванцзи, наблюдая как улыбка медленно сползает с лица Вэй Усяня и тот начинает хмуриться.       Ванцзи почувствовал досаду на себя. Кажется, он сам сейчас все испортил. Как он мог потерять благоразумие, поставить личные цели выше работы и так поторопиться.       Они замолчали. Лань Ванцзи не знал, что сказать, чтобы не сделать хуже, Вэй Усянь опустил голову, ушедши глубоко в себя. Наконец он посмотрел на него темным взглядом, и насилу улыбнулся. — Что-то у нас с тобой не клеится разговор, Лань Чжань… — Не отвечай, если не хочешь, — разрешил Ванцзи. Он обязательно найдет способ, свой подход к этому человеку, но позже.       Ванцзи сомневался раньше, но сейчас, когда Усянь немного приоткрыл другую сторону себя, может есть шанс?       Вэй Усянь дергает уголками губ, и видимо действительно решает промолчать. Ванцзи смотрит почти беспомощно, что здесь можно сделать. — Ты хочешь, чтобы я ушел? – наконец спрашивает он.       На нем фокусируют рассеянный взгляд, и явно медлят с ответом. Наконец, Усянь осторожно кивает. — Я устал, — признается он. – И кажется, мы опять поругаемся. И ты точно тогда заколешь меня мечом.       Ванцзи не реагирует на вялую шутку, чувствуя, как вновь в сердце вползает тоска. С одной стороны, эту встречу нельзя назвать неудачной, но его снова выставляют за дверь. Как странно все обернулось. — Лань Чжань, — осторожно окликает Вэй Усянь, Ванцзи отмечает что он хмурится и закусывает губу, — ты придёшь ещё? — Мгм. — Хорошо, я буду ждать, — Усянь тепло улыбается ему и устало моргает.       А Ванцзи дышать становиться будто легче. Он понимает, что уходит вполне расслабленный и довольный, и все плохое, что давило на него все эти дни, будто временно отступило. Вэй Усянь действительно опасный человек, раз может так легко влиять на него, и Ванцзи бы насторожиться, да сейчас не хочется.       Он выходит из камеры, давая им обоим возможность уложить мысли в голове и отдохнуть. Его вылавливает на выходе адепт в серых одеждах, и с любопытством прожигает взглядом. — Вы сегодня долго, — замечает он, кажется совсем освоившись в его присутствии, – дольше, чем в прошлый раз.       Ванцзи идет по темным коридорам, и наконец выходит на улицу. Темно, и в небе ярко светят звезды. Он задумчиво смотрит на них, и ловит себя на мысли: «А что думает, смотря на звезды Вэй Усянь?»       Лань Ванцзи усмехается, мысли сегодня особенно странные. Не думая больше не мгновения, он быстрым шагом заходит назад и окликает не успевшего уйти мальчишку. — Что угодно Ханьгуан-цзюню? — адепт удивленно смотрит на него темными глазами. — Добавьте в еду специи.