Кровожадный Жнец

Шаги стихли. Не было ни хлопка входной двери, ни скрипа калитки на улице — эти убийцы из Конохи просто растворились, забрав с собой тяжелые ящики с клинками, словно их здесь никогда и не было. Я не знаю, сколько точно просидел в этой тесной подсобке в полном одиночестве. Может, полчаса, может, чуть больше. Адреналин, державший меня на плаву всё это время, давно схлынул, оставив после себя лишь звенящую пустоту в голове и вернувшуюся с утроенной силой боль в отбитых ребрах. Дыхание давно выровнялось, мандраж в руках унялся. Я просто сидел, тупо глядя на тот самый табель со свежей подписью Кузнеца-сана. Алиби сработало. Дверь скрипнула, вырывая меня из оцепенения. Кузнец-сан тяжело ввалился внутрь, на ходу вытирая руки чистой ветошью. За ним бесшумной тенью скользнула девчонка. — Ушли, — коротко бросил старик, бросая тряпку на стол. — Забрали партию, расплатились и отбыли. Я поднял тяжелый взгляд на мастера. — Они поверили? — Шиноби никому не верят, пацан, — усмехнулся кузнец, выдвигая ящик стола. — Но у них не было фактов, чтобы придраться. Только догадки. А бумага с моей подписью — это факт. Командованию нужны мечи, а не разборки с гражданскими в тылу. Так что пока пронесло. Он достал из ящика небольшой холщовый мешочек и небрежно кинул его мне. Я поймал его здоровой рукой. Мешочек приятно и увесисто звякнул. — Твоя первая нормальная зарплата как полноправного работника кузни, — пояснил старик, заметив мой непонимающий взгляд. — За прошлые три месяца и аванс за следующий. Заслужил. Я взвесил монеты на ладони. До этого я получал сущие гроши, которых едва хватало на самую дешевую крупу. Сейчас в моих руках была сумма, ради которой в нашем гарнизоне могли запросто проломить голову в подворотне. — Спасибо, Кузнец-сан. — Поблагодаришь завтра, когда будешь выгребать шлак из печи. А сейчас — проваливай домой. И чтобы до утра я тебя здесь не видел, — он выразительно кивнул на дверь. — Отлеживайся. Я с трудом поднялся на ноги. Спрятав монеты во внутренний карман грязной рубашки, я перевел взгляд на девчонку, которая снова уселась в свой угол. — Значит, Кира? — хрипло спросил я. — Дочь какой-то важной шишки у этих... Теневиков? Того, кто треплет языком направо и налево. А я-то думал, ты просто странная сирота, которую старик подобрал из жалости. Её фиолетовые глаза сузились. В них сверкнула холодная, опасная сталь, от которой у меня по спине снова пробежал неприятный холодок. — Ещё одно слово про моего отца, уборщик, и я лично проверю, насколько быстро срастаются твои сломанные кости, — процедила она так тихо, что слова казались острее того ножа, который она недавно полировала. — Я уже не уборщик, — парировал я, хотя внутри всё сжалось. Инстинкт самосохранения вопил, что злить её — идея отвратительная. — Ладно. Молчу. Я коротко поклонился старику и покинул подсобку. На улице меня встретил прохладный вечерний ветер. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо над гарнизоном в грязно-оранжевые тона. Я брел по пыльным, кривым улочкам. Наш приграничный городок никогда не отличался красотой, но с началом очередных конфликтов он превратился в по-настоящему унылое зрелище. Большинство крепких парней и мужчин давно забрали в Юхеи. Наверно, прямо сейчас рубятся на границах с такими же армиями других стран, пока скрытые деревни ведут свою, куда более страшную войну. На улицах гарнизона остались только старики, хмурые женщины да такие же, как я, подростки. Еще вчера я был частью этой серой массы. Боялся жутких сказок о людях, бегающих по стенам, вздрагивал от каждого шороха и мечтал просто наскрести на ужин. А сегодня... сегодня я знал, как звучит хруст человеческой шеи. И у меня в кармане лежали деньги, заработанные молчанием о крови. Я свернул в нужный переулок и подошел к своему дому. Это не была покосившаяся халупа, какие часто встречаются на самых бедных окраинах, но и до нормального жилья ей было далеко. Небольшой, крепко сбитый домик. Крыша не течет, стены толстые - для сироты это уже считалось непозволительной роскошью, доставшейся мне каким-то чудом. С трудом провернув ключ в замке, я ввалился внутрь и задвинул засов. В доме было сыро и прохладно. Никакого гула печи. Никакого запаха раскаленного железа. Только тишина, в которой слишком громко стучало мое собственное сердце. Я стянул с себя пропахшую потом и гарью рубашку, бросив её на кривой стул, и подошел к мутному осколку зеркала, прибитому над умывальником. Правый бок представлял собой жуткое зрелище. Огромная, уродливая гематома переливалась всеми оттенками синего и черного. Кожа вокруг воспалилась и горела. Тот ночной грабитель даже не вложил в удар силу — просто отмахнулся коленом, как от назойливой собаки. Если бы это было прямое попадание, мои ребра превратились бы в крошево. Я осторожно дотронулся пальцами до синяка и глухо зашипел от резкой боли. Монстры. Они все — чертовы монстры. И тот убитый мужик, и шрамированный тип из Конохи, и девчонка Кира с её обманчиво хрупким телом. Я тяжело опустился на скрипучую кровать, уставившись в тусклый потолок. Обычные люди в этом мире — просто пыль под ногами этих существ. Нас могут убить за то, что мы стояли не в том месте. Нам могут выжечь мозги просто для профилактики. Но сегодня ночью я понял еще одну вещь. Тот ублюдок, который чуть не отправил меня на тот свет... он истекал кровью. Он захлебывался и хрипел, умирая на холодном полу кузни. Он не был бессмертным демоном. Теневики смертны. Их плоть так же легко режется нашим, человеческим железом. Я сжал кулак, чувствуя, как внутри, сквозь страх и ноющую боль, начинает зарождаться что-то холодное и тяжелое. Упрямство. Если я хочу выжить, недостаточно просто махать мехами у наковальни и прятаться за широкой спиной Кузнеца. Мне нужно стать кем-то большим, чем просто куском мяса, который можно убрать с дороги одним легким ударом. Завтра начнется моя первая смена в качестве официального подмастерья. И я выжму из старика и из этой опасной девчонки всё, что смогу. Закрыв глаза, я провалился в тяжелый, беспокойный сон, в котором снова и снова слышал тихий, смертоносный свист рассекаемого в темноте воздуха.

***

Утро началось не с лучей солнца, а с глухой, пульсирующей боли. Казалось, за ночь моя гематома на правом боку зажила своей собственной, злобной жизнью. Стоило мне только попытаться перевернуться на кровати, как ребра обожгло огнем, выбив из легких жалкий хрип. Я стиснул зубы и замер, пережидая вспышку. Доброе утро, новая жизнь. Откинув тонкое одеяло, я осторожно сел. Тело затекло, мышцы ныли после вчерашней работы у мехов, но голова была на удивление ясной. Никакого страха перед неизвестностью, который преследовал меня все прошлые три месяца. Только четкое понимание: сегодня я иду не убирать мусор. Я умылся над треснувшим тазом, натянул относительно чистую, но всё такую же заношенную рубаху и затянул пояс потуже, чтобы ткань меньше терлась об ушибленный бок. Мешочек с монетами, выданный Кузнецом, я спрятал в тайник - небольшую выемку под половицей под кроватью. Носить с собой такие деньги в деревне - верный способ получить заточку в печень в первой же подворотне. На улице было зябко. Ранний туман цеплялся за покосившиеся заборы и серые крыши. Я шагал по грязи, вдыхая сырой воздух, и ловил себя на странном ощущении. Я смотрел на редких прохожих - сгорбленных женщин с корзинами, хмурых стариков - и больше не чувствовал себя одним из них. Между нами пролегла невидимая черта. Они всё еще жили в мире, где война - это сводки и нехватка еды. Я же теперь жил в мире, где война дышала в затылок и пахла кровью на каменном полу. К тому времени, как я подошел к кузне, из трубы уже валил густой черный дым. Кузнец-сан не спал. Я толкнул тяжелую дверь и шагнул в тепло. Внутри привычно пахло каленым железом и древесным углем. Старик стоял у верстака, хмуро изучая какие-то чертежи. Киры видно не было. — Опоздал на семь минут, — не оборачиваясь, прогудел Кузнец-сан. — Ребра давали о себе знать. Пришлось идти медленнее, — честно ответил я, подходя ближе. Старик отложил свиток и повернулся ко мне. Его взгляд привычно прошелся по мне с головы до ног, оценивая состояние. — Раз пришел, значит, не сдохнешь. Слушай сюда, подмастерье, — он упер массивные руки в бока. — Ты думаешь, раз я подписал ту бумажку, ты теперь будешь стоять рядом и смотреть, как я кую шедевры? Хрена с два. Ты не умеешь держать молот, не чувствуешь металл и ничего не знаешь о температурах. Ты - кусок сырой руды. Он указал грубым пальцем в дальний угол кузни, где горой был свален всякий металлический лом: ржавые подковы, обломки сельскохозяйственных инструментов, погнутые оси от телег. — Видишь эту кучу? До обеда ты должен её отсортировать. Отделишь углеродистую сталь от мягкого железа. Ржавчину счистить щеткой. Что не поддается - в переплавку. Я моргнул, глядя на гору металлолома. — А как мне отличить сталь от железа? На вид они одинаковые, да и под слоем ржи... — На звук, пацан. На звук и на искру, — старик подошел к верстаку, взял небольшой молоток и кинул мне. — Бей по ним. Железо звучит глухо, сталь - звенит. Заодно и руки укрепишь. Вчера у мехов ты дрожал, как осиновый лист. Если хочешь научиться чему-то стоящему, твои предплечья должны стать толще моих пальцев. Выполнять. Спорить было глупо. Я поймал молоток в полете - благо, левой рукой - и направился к куче лома. Работа оказалась адской. Удары молотком по ржавому металлу отдавались вибрацией по всей руке, а каждое движение торсом заставляло гематому на боку пульсировать. Грязь и ржавчина летели в лицо, скрипели на зубах. Первые полчаса я бил наугад, пытаясь уловить разницу в звуках. Всё казалось одинаково глухим. Но постепенно, сквозь монотонный стук и звон из главной части кузни, я начал различать нюансы. Вот этот кривой прут отозвался коротким, почти стеклянным дзиньканьем. А вот эта подкова просто глухо чавкнула, поглотив удар. — Ты бьешь одними плечами, идиот. Я вздрогнул и чуть не выронил молоток. Позади меня, прислонившись спиной к деревянному столбу, стояла Кира. Я даже не услышал, как она спустилась со второго этажа. На ней снова была безразмерная футболка, а руки спрятаны в карманы синих шорт. — Чего? — я вытер грязный лоб тыльной стороной ладони, тяжело дыша. — Плечами, говорю, бьешь, — её фиолетовые глаза смотрели на меня с холодной насмешкой. — Ты стоишь на прямых ногах, напряг спину и машешь рукой. У тебя и так ребра в кашу, а ты заставляешь грудную клетку принимать всю отдачу от удара. Ещё час такой работы, и ты сляжешь. Я нахмурился, глядя на молоток. — А как надо? Кузнец-сан не объяснял технику сортировки мусора. Кира цокнула языком, отлипла от столба и подошла ко мне. Она двигалась так плавно, что казалось, её ноги вообще не касаются пола. Выхватив молоток из моей руки, она встала напротив кучи металлолома. — Смотри на ноги, — коротко бросила она. Она чуть согнула колени, перенося вес ниже, расслабила плечи. А затем ударила по массивной железной болванке. Удар был коротким, без широкого замаха, но звук разнесся такой, что у меня заложило уши. — Импульс идет от земли, — спокойным, лекторским тоном произнесла она, крутанув молоток в руке. — Стопы, колени, бедра, корпус, и только в самом конце — рука. Ты не должен бить мышцами предплечья. Ты должен вкладывать в удар вес всего своего тела, используя ноги как пружины. Тогда и отдача уйдет в пол, а не в твои сломанные кости. Она бросила молоток мне в грудь. Я едва успел перехватить его. — Это азы тайдзюцу... то есть, базовой механики тела, — поправилась она, хотя я прекрасно услышал оговорку. Тайдзюцу. Искусство рукопашного боя шиноби. — Если ты не можешь правильно ударить куском железа по другому куску железа, Кузнец-сан никогда не подпустит тебя к наковальне. Она развернулась и пошла к выходу, видимо, по каким-то своим делам в город. — Эй, — окликнул я её. Кира остановилась, но не обернулась. — Спасибо, — искренне произнес я. Она лишь пренебрежительно махнула рукой и растворилась за дверью. Я остался один перед кучей лома. В голове вертелись её слова. Импульс идет от земли. Я встал перед ржавой деталью, расставил ноги чуть шире плеч и немного согнул колени. Расслабил плечи. Сжал рукоять молотка. Вдох. Толчок ногами, поворот бедра... удар! Дззззинь! Звонкий, чистый звук стали разрезал воздух. Рука почти не почувствовала отдачи, а ребра не отозвались болью. Я удивленно уставился на молоток в своей руке. Теневики были прагматиками до мозга костей. Они не делали ничего лишнего. Их движения были оптимизированы для убийства и выживания. И если эта девчонка, дочь элитного убийцы из Конохи, решила дать мне совет... значит, я буду впитывать каждое её слово, каждый жест, как губка. Я снова занес молоток, фокусируясь на своих ногах. Сортировка лома перестала быть просто грязной работой. Она превратилась в мою первую тренировку. Звон. Глухой стук. Снова звон. Я потерял счет времени, полностью растворившись в монотонном ритме. Куча ржавого металлолома, казавшаяся утром непреодолимой горой, медленно, но верно таяла. По правую руку росла стопка мягкого железа - гнутые гвозди, треснувшие ободья колес. По левую - звенела углеродистая сталь, таящая в себе потенциал стать чем-то смертоносным. Мышцы ног горели, словно в них залили кипяток. Техника, которую мимоходом бросила мне Кира, действительно спасала мои сломанные ребра от отдачи, но взамен требовала колоссальной работы бедер и икр, к которой мое тощее тело совершенно не привыкло. Я стер ладони в кровь даже сквозь грубую ткань старых рабочих рукавиц, найденных в подсобке. Пот заливал глаза, смешиваясь с едкой ржавой пылью, отчего лицо немилосердно чесалось. Но я не останавливался. Импульс от земли. Вдох. Удар. Каждый раз, когда металл пел чистым, высоким звуком, внутри меня разливалось странное, почти дикое удовлетворение. Я учился. Я не просто выживал, прячась по углам — я брал то, что мог, и заставлял это работать на себя. Когда последний кривой прут со звоном лег в левую кучу, я обессиленно выронил молоток и осел прямо на грязный пол, привалившись спиной к опорному столбу. Воздух со свистом вырывался из легких. Тяжелые шаги Кузнеца-сана я ощутил скорее спиной по вибрации досок, чем услышал. Старик подошел к отсортированным кучам. Он молча пнул сапогом железный лом, затем наклонился, поднял кусок стали и критически осмотрел счищенную щеткой поверхность. — Три ошибки на всю гору, — наконец прогудел он, бросая деталь обратно. Звук удара металла о металл эхом разнесся по пустеющей кузне. Печь уже перевели на тихий ход. — Для слепого котенка, который утром не отличал подкову от куная — сносно. Я попытался выдавить из себя ухмылку, но сил хватило только на то, чтобы хрипло выдохнуть. — Ты перестал махать рукой как мельница примерно через час после начала, — старик скрестил руки на груди, смерив меня проницательным взглядом. — И начал бить от ног. Кто подсказал? — Инстинкт самосохранения, — хмыкнул я, не желая подставлять девчонку. — Если бы я продолжил бить спиной, к обеду вы бы выносили меня вперед ногами. Старик глухо хохотнул. Звук был похож на скрежет камней. — Инстинкт, значит. Ладно, оставь это. Собери мусор и иди к колодцу за задним двором, отмойся. Воняешь так, что даже угли в горне тухнут. А потом дуй домой. Завтра начнешь учиться держать щипцы. Я кивнул, собирая остатки воли в кулак, чтобы подняться. Задний двор кузни был небольшим, огороженным высоким глухим забором. Здесь хранились запасы угля в мешках и стоял старый, поросший мохом колодец. Солнце уже почти село, погрузив двор в густые, тягучие сумерки. Подойдя к колодцу, я взялся за ворот, собираясь опустить ведро, как вдруг замер. Из-за штабелей с углем доносился звук. Тихий, ритмичный шелест. Стараясь ступать как можно тише и не тревожить ребра, я аккуратно выглянул из-за мешков. В дальнем углу двора, там, где земля была утоптана до состояния камня, находилась Кира. Перед ней стоял толстый деревянный столб, обмотанный толстыми слоями пеньковой веревки - самодельный манекен. Она двигалась... Так... Это не было похоже на пьяные драки, которые я часто видел в кабаках гарнизона, и это не было похоже на грубую, сокрушительную мощь старика-кузнеца. Кира наносила удары по манекену голыми руками и ногами. Без видимого замаха, без диких криков. Каждое её движение перетекало в следующее с идеальной точностью. Импульс от земли. Я видел это сейчас воочию. Вот она мягко переносит вес на левую ногу, бедро неуловимо скручивается, и правый кулак с глухим, пугающе тяжелым стуком впечатывается в тугую веревку. Деревянный столб толщиной с мое бедро жалобно скрипел и вздрагивал от каждого её попадания. Если бы на его месте стоял человек... его внутренности превратились бы в кашу за пару секунд. Я смотрел как завороженный, забыв про усталость и боль в боку. Я пытался запомнить углы, под которыми она сгибала колени, то, как она держала спину, как её плечи оставались абсолютно расслабленными вплоть до доли секунды перед самым контактом с целью. Внезапно её танец смерти оборвался. Кира замерла, её кулак остановился в миллиметре от манекена. Она медленно повернула голову в мою сторону. Фиолетовые глаза в сумерках казались почти черными. — Если ты думаешь, что я тебя не слышу, уборщик, то ты еще глупее, чем кажешься, — её голос разрезал вечернюю тишину, как бритва. Хах, та я и не скрывался. Скрываться от шиноби - даже от такой мелкой - было бесполезно. Я медленно вышел из-за мешков с углем, не поднимая рук, но показывая пустые ладони. — Я не подкрадывался. Просто пришел за водой, — спокойно ответил я. — И я уже говорил. Я больше не уборщик. Она медленно опустила руки, разворачиваясь ко мне всем корпусом. На её костяшках виднелись легкие потертости, но дыхание было таким же ровным, как если бы она просто сидела на стуле. — Ты смотрел на стойки, — констатировала она, проигнорировав мою ремарку. Это был не вопрос. Она точно знала, куда был направлен мой взгляд. — Думаешь, если запомнишь, как я ставлю ноги, сможешь отбиться от кого-то вроде того парня из Камня? — Я думаю, что если не начну понимать, как вы двигаетесь, в следующий раз я даже не успею понять, от чего умер, — честно ответил я, делая шаг к колодцу. — Вы используете тело не так, как обычные люди. Экономнее, что-ли. Жестче. Кира фыркнула, скрестив руки на груди. — Экономия здесь ни при чем. Это чакра, идиот. Она циркулирует по каналам, усиливая мышцы и кости в момент удара. Ты можешь скопировать форму моих движений хоть с идеальной точностью. Но без чакры ты просто сломаешь себе запястье о первую же челюсть, в которую попадешь. Копировать шиноби для гражданского - это просто изощренный способ самоубийства. Она говорила надменно, поучительно, как с ребенком, который потянулся к раскаленной кочерге. Я остановился у колодца и посмотрел ей в глаза. Моя тощая фигура, измазанная в саже и крови, наверняка выглядела жалко на фоне её уверенной стойки. Но я не отвел взгляд. — Может, и так, — тихо произнес я. — Но сегодня утром твоя "форма без чакры" позволила мне не сдохнуть от боли, пока я дробил ржавчину молотком. Мне не нужно пробивать деревья насквозь. Мне нужно просто научиться стоять на ногах так, чтобы не падать от ветра. Кира чуть прищурилась, словно впервые увидела во мне не просто случайный мусор, застрявший на подошве, а что-то... живое. Какую-то долю секунды мы молча буравили друг друга взглядами под аккомпанемент стрекочущих в траве цикад. — Выпрями спину, — вдруг сухо бросила она. Я опешил. — Что? — Спину выпрями, когда стоишь. У тебя плечи завернуты внутрь, как у побитой собаки, — она подошла на шаг ближе. — Ты инстинктивно защищаешь ушибленный бок, но тем самым смещаешь центр тяжести вперед. Любая подсечка — и ты встретишься носом с землей. Центр тяжести должен быть в тазу. Я машинально попытался расправить плечи. Бок тут же стрельнул тупой болью, но я стиснул челюсти и удержал положение. Девчонка внимательно окинула меня взглядом, задержавшись на моих стертых, дрожащих после работы руках. — Вымойся и иди спать, подмастерье. Завтра будешь работать щипцами. Если уронишь раскаленную болванку мне на ноги из-за того, что у тебя дрожат руки... я лично сломаю тебе оставшиеся ребра. Развернувшись на пятках, она бесшумно растворилась в тенях заднего двора, оставив меня наедине с колодцем, ноющей болью и странным, обжигающим чувством того, что я только что сделал свой первый, крошечный шаг через невидимую черту.