Кровожадный Жнец

Следующее утро началось не с привычного гула печи, а с тяжелого куска железа, прилетевшего мне прямо в грудь. Я едва успел поймать его стертыми в кровь ладонями, инстинктивно охнув от отдачи в ребрах. Это были клещи. Длинные, массивные, с толстыми ручками, отполированными чужими мозолями до тусклого блеска. — Хватит возиться с ржавчиной в углу. Твоя песочница закончилась, — прогремел Кузнец-сан, завязывая свой прожженный кожаный фартук. — Сегодня работаешь со мной у наковальни. Я сглотнул, взвешивая инструмент в руках. Одно дело — раздувать мехи, стоя в стороне. Совсем другое — находиться в самом эпицентре, где температура такая, что плавятся брови, а каждый удар молота сотрясает пол. — Слушай и запоминай, пацан, повторять не буду, — старик подошел вплотную, его голос стал жестким, лишенным малейшего намека на снисхождение. — Ты держишь болванку. Я бью. Если ты дрогнешь, расслабишь кисти или сместишь деталь хоть на миллиметр - мой молот расплющит её неправильно, и мы испортим сталь. Если ты испугаешься искр и выпустишь её из клещей... раскаленный добела кусок железа весом в три килограмма упадет тебе на ногу. Прожжет плоть, кость и пол под тобой. Понял? Я посмотрел на огромный молот в его руке, затем на клещи. Киваю. — Понял. Держать намертво. — Вставай к наковальне. Печь ревела. Старик выхватил из огня ослепительно-желтую заготовку и бросил её на плоскую поверхность наковальни. — Хватай! Я сомкнул челюсти клещей на металле. Жар мгновенно ударил по лицу, перехватывая дыхание. Рукояти клещей начали нагреваться в ту же секунду. Старик занес молот. В голове вспыхнули вчерашние слова девчонки. «Центр тяжести в тазу. Колени согнуты. Выпрями спину». Я инстинктивно развел ноги шире, вжимая стопы в каменный пол, и перенес вес вниз, напрягая бедра и пресс, чтобы снять нагрузку с ушибленных ребер. БАХ! Удар был такой силы, что мне показалось, будто мне по рукам ударили бревном. Вибрация прошила клещи, предплечья, плечи и ушла в позвоночник. Если бы я стоял на прямых ногах, меня бы просто опрокинуло назад. Но согнутые колени сработали как амортизаторы. Я устоял. Металл в клещах не сдвинулся ни на миллиметр. Старик не дал мне времени на раздумья. Удары посыпались один за другим. Бах! Бах! Бах! Это был сущий ад. Мои руки немели, пот заливал глаза, разъедая их, но я не мог даже моргнуть. Каждое попадание молота по заготовке пыталось вырвать клещи из моей хватки. Ладони, уже стертые вчерашним металлоломом, горели огнем - я физически чувствовал, как лопаются старые мозоли и натираются новые. Я не смотрел на молот. Не смотрел на лицо мастера. Мой взгляд был прикован только к точке контакта клещей и раскаленной стали. — Переворот! — рявкнул кузнец. Я ослабил хватку на долю секунды, крутанул кистями тяжелый инструмент, переворачивая болванку на бок, и снова сжал рукояти до побеления костяшек. И молот снова опустился. Не знаю, сколько это продолжалось. Минуты казались часами. Когда старик наконец скомандовал бросить остывающую деталь обратно в горн, я разжал руки и пошатнулся. Клещи со звоном выпали из онемевших пальцев. Я тяжело оперся о деревянную бочку с водой, судорожно глотая раскаленный воздух. Руки тряслись так мелко и часто, что я не мог сжать их в кулак. — Стойка была неплохой, — раздался тихий голос сбоку. Я скосил глаза. У соседнего верстака стояла Кира. Она спокойно сортировала готовые кунаи, раскладывая их по деревянным ящикам. Никакой насмешки в голосе. Простая, сухая констатация факта. — Спасибо, — прохрипел я, опуская покрасневшие, гудящие руки прямо в бочку с холодной водой. Раздалось тихое шипение. — Твой совет... спас мне пальцы. — Мой совет спас старику заготовку, — ровно отозвалась она, не отрываясь от работы. — Ты всё равно заваливался на правый бок из-за своих ребер. Еще десять минут, и ты бы потерял баланс. Она подошла ко мне, вытащила из кармана своих шорт небольшую круглую жестянку и положила её на край бочки. — Мазь от ожогов и волдырей. С экстрактом алоэ и чакрой медиков из госпиталя, — сухо пояснила Кира. — Намажь руки, когда высохнут. Я удивленно посмотрел на жестянку, потом на её бесстрастное лицо. В этом жесте не было ни грамма жалости или нежности. Это был расчет. Прагматизм чистой воды. Я нужен кузнецу, чтобы держать заготовки, а с гноящимися ладонями от меня не будет толку. И мы оба это прекрасно понимали. Но почему-то от этого осознания внутри не стало холодно. Наоборот. В этом суровом, жестоком мире, где тебя могут убить просто за то, что ты увидел лишнее, такая практичная, безэмоциональная забота казалась куда честнее и ценнее любых ласковых слов. — Вычитала из моей зарплаты? — криво усмехнулся я, доставая руки из воды. — Украла у отца из аптечки перед отъездом, — она пожала плечами, возвращаясь к своим кунаям. — Ему выдают их бесплатно. А тебе они нужны больше. Я вытер руки о штаны и осторожно подцепил пальцем густую, пахнущую травами мазь. Холодок мгновенно унял пульсирующую боль в содранных ладонях. — Слушай... Кира, — я впервые назвал её по имени. Она на секунду замерла, но не обернулась. — Как такие, как ты, вообще становятся... такими? — Какими? — её голос был непроницаем. — Теневиками. Шиноби, — я облокотился спиной о бочку. — Это ведь не просто стойки и умение бить. Вчера ты сказала, что копировать ваши движения без чакры — это самоубийство. Но где вы берете эту чакру? Как вы учитесь? Вас что, с пеленок бросают в яму с собаками и смотрят, кто выживет? Девчонка наконец повернулась. В её фиолетовых глазах мелькнуло что-то странное. То ли удивление моей наглости, то ли задумчивость. — В деревнях вроде Скрытого Тумана примерно так и делают, — совершенно серьезно ответила она. — Но мы из Конохи. У нас подход... более систематизированный. Она оперлась бедром о верстак, скрестив руки. — Есть Академия Шиноби. Туда отдают детей клановых и самых способных из гражданских. Шесть лет из тебя выбивают всё гражданское дерьмо. Тебя учат анатомии, чтобы ты знал, куда втыкать кунай. Учат контролю энергии, которая течет в твоих венах, чтобы ты мог выдыхать огонь или ходить по воде. Тебя ломают, а потом собирают заново, превращая в инструмент, который будет выполнять приказы деревни. Слово "инструмент" в её устах прозвучало буднично, без малейшей горечи. Как констатация факта. Клещи нужны, чтобы держать металл. Шиноби нужны, чтобы убивать врагов деревни. — Академия... — я тихо повторил это слово, пробуя его на вкус. — И туда берут всех? Кира издала короткий смешок. — Всех, у кого есть потенциал к очагу чакры и кто готов пройти вступительные тесты. Но для сироты с улицы из приграничного гарнизона... это почти невозможно, — она окинула меня критичным взглядом. — У тебя нет рекомендаций. Тебя не учили основам. Тебе уже пора выпускаться по возрасту. Она говорила жестокую правду. Но вместо того, чтобы расстроиться, я почувствовал, как внутри разгорается упрямое пламя. Куда горячее того, что ревело в печи. У меня не было рекомендаций. Зато у меня была цель. Я больше не хотел быть беспомощным куском мяса, который в любой момент могут стереть в порошок. — Почти невозможно — это не "абсолютно невозможно", верно? — я посмотрел на свои ладони, блестящие от медицинской мази, и медленно, через боль, сжал их в кулаки. Кира смотрела на меня несколько секунд. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глазах появилось что-то похожее на ту самую оценку, которой наградил меня Кузнец-сан, когда я не сбил температуру в мехах. Мило. — Ты либо самый целеустремленный идиот, которого я встречала, либо скоро умрешь, пытаясь прыгнуть выше головы, — ровно произнесла она. Оттолкнулась от верстака и пошла к выходу. — Мазь оставь себе. Пригодится, когда старик заставит тебя отбивать шлак от заготовок после обеда. Я смотрел ей вслед. В этом мире не было места романтике. Но было место для тех, кто готов ковать себя сам, удар за ударом. И если Академия — это та наковальня, на которой делают шиноби, значит, мне нужно найти способ туда попасть. Во что бы то ни стало.