Кровожадный Жнец

Звон. Сноп искр. Жар. Щипцы в моих руках больше не дрожали. Я намертво вцепился в рукояти, удерживая раскаленную стальную заготовку на наковальне. Бах! Молот Кузнеца-сана обрушился на металл. Вибрация ударила в предплечья, но я лишь плотнее вжал стопы в земляной пол. Колени согнуты. Спина прямая. Отдача ушла в землю, как и учила девчонка. — Переворот, — коротко бросил старик. Я крутанул кистями. Заготовка легла на бок. Идеально ровно. Бах! Ребра больше не ныли. Гематома давно сошла, оставив после себя лишь бледное пятно, которое уже скрылось под новыми отметинами. Мелкие ожоги. Царапины от окалины. Мозоли на ладонях стали такими жесткими, что я мог спокойно брать ими горячую кружку, не чувствуя боли. Незаметно пролетел целый месяц. Тридцать дней копоти, пота и монотонного стука. Я изменился. Тощее тело уличного беспризорника начало обрастать сухими, жилистыми мышцами. Но главное поменялось в голове. Я перестал вздрагивать от каждого шороха. Я наблюдал. За стариком. За Кирой. За тем, как она переносит вес. Как дышит. Как её глаза постоянно сканируют слепые зоны кузни. Я воровал их привычки. — Уголь сегодня дрянной, — хрипло нарушил я тишину, когда мы бросили очередную деталь в воду. Раздалось злобное шипение. — Крошится. Жар держит хуже. Кузнец-сан утер лоб закопченным полотенцем. — Поставки с севера перерезали. Берем то, что есть. Коноха торопит. Война жрет сталь быстрее, чем мы успеваем её ковать. Это да. Война дышала нам в затылок. Курьеры с протекторами Листа стали появляться в гарнизоне всё чаще. Лица у них были серые, изможденные. Заказы росли. Напряжение висело в воздухе, плотное и липкое, как дым от горна. Остаток смены мы доработали в молчании. Лишь команды. Лишь стук. Когда солнце окончательно село, старик перевел печь на тихий ход. Гудящее пламя опало, сменившись мягким красным свечением углей. Кира, закончив точить новую партию, молча кивнула нам и выскользнула на задний двор. К своему тренировочному столбу. Я стянул грубые рукавицы. Бросил их на верстак. Вытер лицо мокрой тряпкой. Старик сидел на перевернутом ящике, набивая трубку. — Кузнец-сан. Он не поднял глаз. Чиркнул спичкой. — Чего тебе? Домой иди. Завтра партия танто. — Мне нужна рекомендация, — я прислонился поясницей к верстаку, скрестив руки на груди. — В Академию. Спичка в руках старика догорела, обжигая ему пальцы. Он даже не поморщился. Просто стряхнул пепел на пол и наконец посмотрел на меня. Взгляд был тяжелым. Как наковальня. — Куда? — сухо переспросил он. — В Академию Шиноби Конохи. Кузнец фыркнул. Затянулся, выпуская сизое облако дыма. — Спеклись мозги. Я так и знал. Слишком близко к горну стоишь, пацан. Коноха - это военная машина. Ты для них староват. Да и кто за тебя поручится? Я - гражданский кузнец. — У вас есть Кира. А у Киры есть отец. Старик прищурился. — Ты слишком много думаешь. — Я жить хочу, — отрезал я. — Работать здесь - это хорошо. Это крыша и еда. Но мы куем оружие для убийц. Рано или поздно сюда снова заглянет кто-то вроде того разведчика из Камня. Или параноики из Конохи решат зачистить концы. Вы не сможете всегда заслонять меня своей спиной. Я хочу сам уметь держать то, что кую. Кузнец-сан замолчал. В кузне тикали только остывающие инструменты. — Её отец — джонин, — наконец медленно проговорил старик. — Ветеран. Да, мужик он веселый. Может глушить саке с командирами, травить байки. Знает, когда можно влезть к Хокаге с шуткой, а когда нужно вытянуться по струйке и заткнуться. Но он солдат. Старик ткнул в меня мундштуком трубки. — Попросить его поручиться за уличную крысу? За гражданского переростка, которого он в глаза не видел? Это его репутация. В военное время за такие шутки можно пойти под трибунал как соучастник шпионажа. Никто не станет рисковать шеей ради твоих амбиций. — Я больше не уличная крыса, — я вытянул вперед руки. Жесткие, покрытые шрамами и сажей ладони. — И я не прошу делать это просто так. Скажите, что мне нужно сделать. Доказать. Он смотрел на меня. Долго. Оценивающе. Искал слабину... Ха! Старик крякнул. Тяжело поднялся. Подошел к дальнему углу, где валялся отбракованный металл. Покопался там. Раздался лязг. Он вернулся и с глухим стуком бросил на наковальню кусок железа. Тот самый. Углеродистая сталь. Кусок, который я отсортировал в свой самый первый день у мехов. — Шиноби Конохи используют стандартный кунай. Идеальный баланс. Кольцо. Двусторонняя заточка. — Голос кузнеца стал ледяным. Сухим. — Завтра, когда смена закончится, ты останешься здесь. Один. Выкуешь кунай. Из этого куска дерьма. Сам. Без моих советов. Глянул на ржавую болванку. — Если он треснет - забудешь про Академию. Будешь молча таскать уголь до седых мудей. — Он навис надо мной. — Выкуешь нормально - Кира его проверит. Дверь с заднего двора тихо скрипнула. Внутрь скользнула девчонка. Футболка прилипла к телу от пота. Она перевела взгляд с меня на старика, потом на кусок стали на наковальне. Сразу всё поняла. Она подошла к бочке. Зачерпнула воды. — Перекалишь - разлетится на осколки при первом же блоке, — ровно произнесла она, глядя на меня поверх ковша. Ни грамма насмешки. Прагматичный факт. — Недокалишь - согнется. Бить буду в полную силу. Если твой клинок сломается и осколок вспорет тебе глотку - я не виновата. — От тебя другого и не жду, — хмыкнул я. Я протянул руку и забрал болванку с наковальни. Металл холодил пальцы, но внутри всё сжалось в тугую, горячую пружину. Билет в новую жизнь был в моих руках. Ржавый. Тяжелый. И завтра ночью мне предстояло выбить из него свое будущее. Тяжелая дубовая дверь глухо захлопнулась. Лязгнул засов. Я остался один. Кузница, обычно наполненная ревом пламени и басом старика, погрузилась в непривычную, густую тишину. Только тихо шипели остывающие угли в горне. За окнами под потолком сгущалась ночь. Я подошел к верстаку. Там лежал он - мой пропуск в Академию. Кусок ржавой, старой стали. Уродливый, неровный обломок, в котором не было ни грамма изящества. Я сбросил грязную рубаху, оставшись по пояс голым. Воздух в помещении стремительно остывал, но мне холод не грозил. Я подошел к мехам. Ухватился за отполированную деревянную рукоять. Вдох. Толчок от ног. Печь недовольно загудела, просыпаясь. Я забросил в зев свежего угля. Начал раздувать. Пламя сменило цвет с ленивого оранжевого на агрессивный желтый, а затем - на слепяще-белый в самом центре. Жар ударил в лицо, выбивая первую каплю пота. Щипцы. Болванка. В огонь. Пока сталь грелась, я прикрыл глаза, прокручивая в голове всё, что видел за этот месяц. Стандартный кунай. Широкое основание, сужающееся к острию. Ромбовидное сечение для жесткости. Кольцо на конце рукояти - чтобы крутить на пальце, цеплять взрывные печати или вытаскивать из трупа. Сделать кольцо - самое сложное. У меня нет штамповочного пресса, как на заводах Конохи. Только наковальня, рог наковальни и пробойник. Металл в горне нагрелся. Вишнево-красный цвет... Пора. Я выхватил деталь. Бросил на наковальню. Левая рука намертво сжала щипцы. В правой - молоток весом в пару килограммов. Бах! Сноп искр брызнул в стороны, обжигая голую грудь. Я даже не моргнул. Бах! Бах! Бах! Одному работать тяжело. Старик бьет кувалдой, пока я держу. Сейчас мне приходилось делать всё самому. Удары выходили слабее. Приходилось бить чаще. Металл остывал быстрее, чем я успевал придать ему форму. Снова в горн. Снова к наковальне. Часы слились в один бесконечный цикл. Спина затекла. Правое плечо горело... Я оттягивал лезвие. Формировал спуски. Каждое движение - от ног. Импульс от земли. Иначе я бы сдох еще на втором часу. Кольцо отняло больше всего времени. Я пробил раскаленный металл зубилом, насадил на конусообразный рог наковальни и бил, бил, бил, расширяя отверстие, пока оно не стало достаточно ровным, чтобы пролез палец. За окнами начало сереть. Ночь отступала. Я бросил щипцы. Взял кусок грубого точильного камня. Форма была готова. Уродливая. С неровными гранями. Кольцо вышло чуть толще, чем нужно. Но это был кунай. Теперь самое главное. Закалка. Если я ошибусь сейчас - всё насмарку. Слишком горячий металл - и при резком охлаждении он пойдет микротрещинами. Перекалится. Разлетится в стеклянную пыль от первого же удара. Недогрею - сталь будет как глина. Я сунул клинок в горн. Следил за цветом. Не на глаз - на инстинкт, вбитый стариком за этот месяц. Темно-вишневый. Красный. Светло-красный... Стоп. Выхватил. И тут же резким, прямым движением погрузил лезвие в деревянную бадью с отработанным маслом. Пшшшшшшш! Густой, вонючий дым ударил в нос. Масло вспыхнуло на поверхности. Я держал клинок внутри, не давая ему уйти в сторону, чтобы не повело геометрию. Через минуту вытащил. Черный, покрытый окалиной кусок стали. Я взял напильник. С нажимом провел по режущей кромке. Вжииик. Напильник скользнул, не оставив глубокой царапины, лишь снял черную окалину, обнажив блестящий металл. Сталь взяла закалку. Твердая. Остался отпуск. Снять внутреннее напряжение, чтобы клинок не был хрупким. Я положил его на край остывающего горна, где температура была небольшой. Ждал, пока блестящая сталь не покроется легким соломенным налетом. Скинул на пол. Остывать на воздухе. Всё. Я обессиленно сполз по стене и уселся прямо на грязный пол. Руки дрожали так, что я не мог их сцепить. Мышцы сводило судорогой. Я прикрыл глаза. Просто на секунду. Лязг отодвигаемого засова заставил меня дернуться. Чёрт... Чё вы так быстро-то? Я распахнул глаза. В кузню пробивался тусклый утренний свет. Дверь была открыта. На пороге стоял Кузнец-сан. За его спиной маячила Кира. Старик молча прошел к верстаку. Я тяжело поднялся, опираясь о стену. Подошел следом. На закопченном дереве лежал мой кунай. Кузнец взял его в свои огромные ладони. Покрутил. Просунул толстый палец в кольцо. Провел большим пальцем по обуху, проверяя баланс. — Уродливый, — вынес вердикт старик. Его голос был сухим и скрипучим спросонья. — Грани завалены. Шлифовка грубая. В Конохе за такой внешний вид интендант ударил бы меня по лицу. Внутри всё оборвалось. Я сжал челюсть. Старик перевел взгляд на девчонку. — Твоя очередь. Кира подошла. Она не была сонной. На ней была привычная безразмерная футболка, а в руке она уже крутила свой собственный, казенный кунай Скрытого Листа. Идеальный. Вороненый. Смертоносный. Она взяла мое творение. Взвесила. Перехватила обратным хватом. — Встань к столбу, — ровно скомандовала она мне. Я молча подошел к массивному опорному столбу, державшему крышу кузни. — Если отлетит осколок — закрывай глаза. Я предупреждала, — холодно бросила она. Кира не стала размахиваться. Она просто шагнула вперед, её тело неуловимо скрутилось, бедра передали импульс в плечо, и её рука смазанным пятном рванула вперед. ДЗЯНГ! Оглушительный лязг металла о металл ударил по ушам. Искры брызнули прямо мне в лицо, я инстинктивно зажмурился и отвернулся. Секунда. Две. Тишина. Не было звука падающих на каменный пол осколков. Я открыл глаза. Кира стояла напротив. Мой кунай был намертво всажен в дубовый столб в дюйме от моего уха. Она ударила своим кунаем прямо по лезвию моего со всей дури, используя массу тела и, скорее всего, каплю той самой чакры. Она выдернула мое оружие из дерева. Посмотрела на кромку. — Зазубрина на три миллиметра, — сухо констатировала она, проводя пальцем по месту удара. — Углерода маловато, сталь мягче стандартной. Но он не лопнул. И не погнулся. Зону закалки ты угадал. Она бросила кунай на верстак. Клинок глухо звякнул. — Резать им бумагу не выйдет, — Кира посмотрела на меня своими нечитаемыми фиолетовыми глазами. — Но пробить грудную клетку и раздвинуть ребра - вполне. Жить будет. Она развернулась и пошла к выходу. Я медленно перевел взгляд на старика. Кузнец-сан молчал. Он смотрел на кунай, потом на мои стертые в кровавое месиво руки, потом мне в глаза. — Завтра утром, — глухо произнес он. — Пойдешь со мной к связисту в гарнизоне. У него есть канал связи со штабом Конохи. Будем писать письмо её отцу. Старик тяжело вздохнул, доставая трубку. — Молись, чтобы он был в хорошем настроении, пацан. Потому что если он откажет... ты отправишься чистить навоз в конюшнях Юхеев. Я кивнул. Горло пересохло так, что я не смог выдавить ни слова. Но внутри, под слоем сажи и усталости, медленно расцветало чувство абсолютной, выстраданной победы. Я сделал первый шаг. Я... Я сделал это.