Кровожадный Жнец

Спал я как убитый. В прямом смысле - казалось, если меня сейчас ткнуть ножом, я даже не проснусь, чтобы возмутиться. Когда я наконец разлепил глаза, солнце уже стояло высоко. Каждое мышечное волокно в теле вопило от боли. Ноющая, глубокая усталость пропитала кости после ночи у наковальни. Руки напоминали два куска сырого мяса, туго обмотанные чистыми тряпками - видимо, всё-таки сжалились надо мной, пока я спал прямо на полу кузни, и перевязали мне ладони. Я со стоном сел. В голове было пусто, но эта пустота была легкой. Я сделал это. Через полчаса, кое-как умывшись и натянув чистую рубаху, я шагал вслед за широкой спиной Кузнеца-сана по пыльным улицам гарнизона. Мы шли к центру города. Туда, куда местным соваться не рекомендовалось. Здесь, за высоким забором с колючей проволокой, располагалась комендатура и узел связи. На крыше приземистого бетонного здания торчали металлические штыри антенн, а по стенам змеилась вязь черных иероглифов. Улицы тут пустуют - никто не желает быть рядом с шиноби. У входа стояли двое. Зеленые жилеты, скучающие... Взгляд правого я не заметил, но левый очень явно на меня глянул, да так, что одно место ощутимо сжимается... Кузнец-сан даже не замедлил шаг. Он просто молча продемонстрировал им какую-то деревянную бирку с выжженным гербом, как я понял, Листа. Охранники коротко кивнули и расступились. Я прошмыгнул за стариком, стараясь дышать через раз и не смотреть им в глаза. Внутри пахло озоном, горячей пылью и крепким кофе. В тесной комнате, заставленной громоздкими радиостанциями и стеллажами со свитками, сидел щуплый шиноби в очках. Увидев мастера, он вздохнул и стянул наушники. — Мастер. Снова задерживают поставки угля? — устало спросил он, потирая переносицу. — Уголь подождет, — отрезал старик. Он подошел к столу и положил на него сложенный вдвое лист плотной бумаги. — Это личное. Зашифруй и передай по прямому каналу в штаб Конохи. Адресат — Джонин командир... Старик назвал имя. Я навострил уши, но шиноби за столом внезапно кашлянул и посмотрел на меня. — Пацан выйдет, — коротко приказал связист. Кузнец-сан кивнул мне на дверь. Спорить было глупо. Я вышел в коридор, прислонившись спиной к прохладной бетонной стене. Значит, имя её отца всё еще остается для меня тайной... Тот шрамированный нашептал своим дружкам свои подозрения? Тц. Минут через десять старик вышел. Лицо хмурое, непроницаемое. — Всё. Сообщение ушло, — бросил он, проходя мимо. — Теперь ждем. И молимся, чтобы у него не было похмелья, когда он будет это читать. Дни потянулись мучительно долго. Работа в кузне не стояла на месте. Старик, как и обещал, перевел меня на длинные клинки. Держать тяжелые заготовки одной рукой, пока вторая пытается поймать баланс на роге наковальни, было сущим адом. К вечеру я не чувствовал пальцев. Но хуже физической боли было ожидание. Каждый раз, когда скрипела входная дверь, я вздрагивал, ожидая увидеть курьера. Но это были либо местные торговцы, либо интенданты. На третий день, во время короткого перерыва на обед, я сидел на заднем дворе, прислонившись к колодцу, и жевал сухую лепешку. Кира сидела неподалеку на штабеле досок, методично затачивая очередной кунай. Вжик. Вжик. — Он не ответит, да? — не выдержал я, нарушив тишину. Вжик. Она даже не сбилась с ритма. — Мой отец — человек дела, — спокойно ответила она. — Он не любит бумажную волокиту. И он ненавидит, когда кто-то пытается въехать в рай на чужом горбу. — Я и не пытаюсь. Я сам выковал тот клинок, — а вот эти намеки обидные. Кира опустила точильный камень. Её фиолетовые глаза мазнули по моему лицу. — Ты выковал кусок железа, уборщик. Академия - это не кузня. Там куют не сталь. Мой отец поручится за тебя только в одном случае: если старик в письме смог убедить его, что ты не сломаешься на первой же неделе и не опозоришь его имя. Она спрыгнула с досок и потянулась, разминая плечи. — Впечатлился силой, да? Ты не понимаешь что сейчас происходит. Твои рудные кусочки имеют большую цену, чем просто генины... Ты даже представить не в состоянии ситуации на фронтах. А теперь имея в голове хоть малейшее представление об этой мясорубке... Подумай. Что будет в академии, где им нужны ресурсы для войны? Утешительные слова, конечно.

***

Ответ пришел на пятый день. Мы как раз заканчивали партию, когда в кузню бесшумно скользнул тот самый щуплый шиноби-связист. Он не стал задерживаться. Просто положил на край верстака небольшой, перевязанный красной нитью свиток, кивнул старику и исчез. Кузнец-сан отложил молот. Снял рукавицы. В кузне повисла мертвая тишина. Даже Кира остановила мехи. Старик медленно развязал нить. Развернул бумагу. Его глаза быстро пробежались по строчкам. Секунда. Другая. Он хмыкнул. То ли удивленно, то ли раздраженно. Затем он свернул свиток и бросил его мне. Я поймал его на лету. — Собирай вещи, пацан. У меня перехватило дыхание. — Он... согласился? — Не радуйся раньше времени, — осадил меня бас кузнеца. — Он джонин, а не благотворительный фонд. Он подписал бумагу, которая дает тебе право попробовать поступить. Не более того. Никаких поблажек. Старик подошел ближе, нависая надо мной. — Через две недели в Конохе начинается ежегодный набор. У тебя есть рекомендация на сдачу вступительного экзамена. Но есть три проблемы. Первая: экзамен для старшей группы в военное время - это не детская разминка, а жесточайший фильтр. Вы - пушечное мясо. Вас учат идти умирать, дабы облегчить жизнь более умелым, талантливым... И попросту более богатым шиноби. Тебя будут проверять на износ. Вторая: если ты не потянешь и тебя спишут в чернорабочие гарнизона Листа - обратно я тебя не возьму. Третья: Коноха находится в пяти днях пути отсюда. И охрану тебе никто выделять не будет. Дойдешь живым - молодец. Не дойдешь - значит, так тому и быть. Я сжал свиток в руке так сильно, что бумага жалобно хрустнула. Почему вы все так реагируете? Я всегда знал об своей судьбе. Понял, ещё когда впервые столкнулся с... Ха, теневиком. Я посмотрел на старика из под век. — Понял, — мой голос был тихим, но ровным. Я перевел взгляд на Киру. Она смотрела на меня, прислонившись спиной к горну. На её лице не было улыбки, но в глазах читалось слабое, едва уловимое одобрение. Одобрение того факта, что я не заныл и не попятился. — И еще, — Кира оттолкнулась от печи и подошла ко мне. Она сунула руку в карман шорт и вытащила тот самый уродливый кунай, который я выковал несколько дней назад. У края лезвия всё еще виднелась трехмиллиметровая зазубрина. Она протянула его мне рукоятью вперед. — Возьми. В лесу он тебе понадобится больше, чем здесь. И постарайся не заколоть им себя же в первую ночь. Я осторожно принял свое первое оружие. Металл был холодным и тяжелым. — Спасибо, — я встретился с ней взглядом. — Постараюсь. — Выдвигаешься завтра на рассвете, — подвел итог Кузнец-сан, поворачиваясь к наковальне. — Иди спать. И запомни, пацан... Твоя рекомендация - это просто билет. Кем ты станешь - шиноби или грузчиком в тылу - решать только тебе. Мужик, так я стану пушечным мясом, или все таки грузчиком? Сунул кунай за пояс, стиснул свиток и шагнул в вечерние сумерки. Это начинает бесить, но я научился держать язык за зубами... Моя жизнь у наковальни закончилась. Впереди была долгая дорога... Надо бы собраться.

***

Рассвет был серым, промозглым и безразличным. Я сидел на скрипучей кровати в своей лачуге, собирая вещи. Вещей было немного. Пара сменного белья, кусок жесткого мыла, фляга для воды. Мешочек с монетами, который я вытащил из-под половицы, перекочевал во внутренний карман, поближе к сердцу. Свиток с рекомендацией я завернул в плотную клеенку и спрятал на самое дно заплечного мешка. Кунай заткнул за пояс, прикрыв длинной полой куртки. Холодная сталь царапала кожу сквозь тонкую ткань рубахи, не давая забыть о том, кто я теперь и куда иду. Перед тем как уйти, я завернул к кузне. Дверь была приоткрыта. Внутри уже ревело пламя, и мерно ухал тяжелый молот. Бах. Бах. Бах. Я не стал заходить внутрь, чтобы не сбивать ритм. Просто остановился на пороге. Кузнец-сан заметил меня периферийным зрением. Он не бросил молот, не стал вытирать руки или говорить напутственные речи. Старик просто на долю секунды задержал кувалду в верхней точке замаха, встретился со мной взглядом и коротко, тяжело кивнул. Я ответил таким же кивком. Мы всё сказали друг другу вчера. Киру я заметил у бочки с водой. Она молча подошла к дверям и бросила мне небольшой, туго перевязанный холщовый сверток. Я поймал его свободной рукой. — Вяленое мясо и сухари. На три дня хватит, если не будешь жрать от пуза, — сухо пояснила она, вытирая руки о шорты. — Воду найдешь по дороге. Не разводи большие костры. Ночью в лесу свет привлекает тех, с кем ты пока не готов встречаться. — Понял, — я сунул сверток в мешок. — До встречи в Конохе. Она лишь слабо, почти незаметно хмыкнула. — Постарайся дойти целым. Будет обидно, если я сломала свой кунай об твою поделку просто так. Развернувшись, я зашагал в сторону ворот гарнизона. Никто не вышел меня провожать... И, пожалуй, это было правильно. Первые два дня пути слились в однообразную, выматывающую рутину. Пейзаж менялся. Пыльные равнины вокруг гарнизона уступили место густым, исполинским лесам Страны Огня. Деревья здесь были такими огромными, что их кроны почти полностью закрывали небо, погружая дорогу в вечный зеленый полумрак. Мое тело, закаленное месяцем работы у наковальни, справлялось с дорогой лучше, чем я ожидал. Ноги, привыкшие пружинить под весом молота и тяжелых заготовок, не гудели к вечеру. Дыхание оставалось ровным. Но морально... морально это было изматывающе. Я следовал совету Киры. Никаких костров. Ночевал на толстых ветвях деревьев, привязав себя к стволу ремнем, чтобы не рухнуть во сне. Жевал жесткое вяленое мясо, запивая ледяной водой из ручьев. Спал вполуха, вздрагивая от каждого хруста ветки. Лес жил своей жизнью, и я был в нем чужаком. На третий день к вечеру небо затянуло тяжелыми тучами. Закапал мелкий, противный дождь, быстро превративший грунтовую дорогу в скользкое месиво. Ненавижу дождь. Ненавижу грязь. Ненавижу... Я свернул с тракта в лес, ища укрытие на ночь. Нашел небольшую скальную нишу под вывернутыми корнями старого дуба. Не пещера, но от прямого дождя скроет. Я только успел скинуть мешок, как затылок обожгло странным, покалывающим чувством. Хруст. Звук был неестественным. Не зверь. Зверь не наступает на сухую ветку с такой тяжестью. Я мгновенно присел, сливаясь с темнотой под корнями. Правая рука скользнула под куртку, пальцы намертво обхватили рукоять куная с толстым кольцом. Центр тяжести вниз. Вдох. Из-за деревьев вынырнули две фигуры. Они двигались тяжело, пошатываясь. Грязные, в изодранных остатках стандартной брони Юхеев - регулярной пехоты. Дезертиры. Худшая мразь военного времени. Им нечего терять, они боятся трибунала больше, чем смерти, и убьют за корку хлеба... Уроды. — Говорю тебе, я видел, как кто-то свернул сюда с тракта, — прохрипел один из них, сжимая в руке ржавый тесак. Голос был сиплым, срывающимся. — Если это шиноби — мы трупы, — нервно огрызнулся второй, озираясь по сторонам. — Дебил? К-кх... Шиноби не ходят пешком по грязи, идиот. Они прыгают по веткам. Это какой-то беженец. Найдем его, прирежем и заберем еду. Я жрать хочу. Они медленно приближались к моему укрытию. Нас разделяло метров десять. Бежать? Дождь размыл землю. Я поскользнусь, они догонят. У них длинное оружие, у меня - короткий кунай. Страх холодной змеей скользнул по позвоночнику, но тут же сменился какой-то злой, холодной ясностью. Я вспомнил того разведчика Камня, захлебывающегося собственной кровью на полу кузни. Теневики смертны. А эти двое - даже не шиноби. Они просто уставшие, голодные люди. ...Я не стал ждать, пока они заглянут под корни. Элемент неожиданности был моим единственным козырем. Я рванул вперед. Мои ноги, тренированные часами полуприседов у наковальни, вытолкнули тело из укрытия, как сжатую пружину. Грязь брызнула из-под подошв. — Чё з... — начал первый дезертир, вскидывая тесак. Он был слишком медленным. Замах широкий, размашистый. Плечом, а не корпусом. Я инстинктивно поднырнул под его руку, пропуская ржавое лезвие над головой. Шаг. Разворот бедра. Вес тела переходит в правую руку. Я всадил кунай ему под ребра... Снизу вверх. Туда, где нет костей, только мягкая плоть, скрывающая легкие и сердце. Сдохни, мразь! Металл вошел с тошнотворным, влажным хрустом. Лезвие погрузилось по самую рукоять. Горячая кровь мгновенно залила мои пальцы. Мужик захрипел, его глаза полезли на лоб. Тесак выпал из ослабевших рук, шлепнувшись в грязь. Я не стал медлить. Выдернул клинок, крутанув его вокруг оси, чтобы расширить рану, и пнул дезертира ногой в колено, отбрасывая от себя. Второй взвыл от ужаса и ярости, бросаясь на меня с коротким копьем. Я не успевал уклониться. Просто не успевал. Рефлексы кузнеца сработали быстрее мысли. Я поднял левую руку, туго замотанную в толстые тряпки, и принял скользящий удар древка на предплечье. Боль обожгла руку, но кость выдержала. В ту же секунду я ударил правым кулаком, зажав кольцо куная между пальцами. Тяжелая стальная рукоять врезалась ему прямо в переносицу. Хрясь! Хруст ломаемых хрящей заглушил шум дождя. Мужик выронил копье, схватившись за окровавленное лицо, и рухнул на колени, воя, как побитая собака. Я отступил на пару шагов. Дыхание со свистом вырывалось из легких. Правая рука, сжимающая окровавленный кунай, тряслась так сильно, что я едва не выронил его. Первый дезертир лежал на спине, судорожно скребя пальцами грязь. Его хрипы становились всё тише. Из раны под ребрами толчками выплескивалась темная кровь. Второй катался по земле, зажимая сломанный нос, из которого хлестало так, словно там открыли кран. Я стоял под ледяным дождем, глядя на дело своих рук. Холодно... Почему так холодно? Я-... Это я сделал? Меня замутило. Желудок скрутило спазмом, я отвернулся и меня вырвало прямо в кусты. Желчью и остатками сухарей. Я вытер рот тыльной стороной дрожащей ладони. Второй дезертир, скуля, попытался отползти прочь по грязи. Я должен его добить, чтобы он не привел кого-нибудь еще... Чёрт... И я ещё считаюсь довольно старым для академии... Я просто стоял и смотрел, как он исчезает в мокром подлеске. Подойдя к первому, который уже затих и смотрел стеклянными глазами в серое небо, я наклонился и вытер окровавленный кунай о его чистую штанину. Тщательно, до блеска. Зазубрина на кромке, оставленная Кирой, ничуть не помешала стали сделать свою работу. Я вернулся в свою нишу под корнями. Забрал мешок. Оставаться здесь было нельзя. Запах крови привлечет зверье, а сбежавший дезертир может найти своих. Я шагнул обратно под дождь. Меня колотило от отходняка, рука ныла, но в голове было кристально ясно. Я шел до самого утра, не разбирая дороги, просто уходя как можно дальше от того места. Дождь оказался союзником - он смыл мои следы, отбил запах крови и остудил гудящую от адреналина голову. Остаток пути слился в сплошной, серый туннель из мокрых веток, грязи и постоянного, сосущего чувства голода. На четвертый день вяленое мясо закончилось. Я перешел на подножный корм — жевал какие-то терпкие ягоды, надеясь, что они не ядовитые, и пил из луж, стараясь не думать о том, кто пил из них до меня. Я больше не спал на деревьях. Я вообще почти не спал. Каждая тень казалась мне затаившимся дезертиром, каждый шорох листьев - свистом летящего куная. Мой разум балансировал на грани паранойи, но именно эта паранойя заставляла меня двигаться бесшумно. Я инстинктивно переносил вес с пятки на носок, как учила Кира, проверял каждый шаг, прежде чем наступить, чтобы не хрустнуть веткой. К утру пятого дня лес начал редеть. Воздух изменился. В нем пропал запах гниющей листвы и сырости, уступив место аромату древесного дыма, свежей выпечки и чего-то еще... неуловимого, но мощного. Запаху огромного количества людей. Я раздвинул последние кусты папоротника и замер. Это... Впереди, за широкой, вымощенной камнем полосой вырубленного леса, возвышалась Стена. Именно так, с большой буквы. Исполинское деревянное сооружение, уходящее вправо и влево насколько хватало глаз. А в самом центре - массивные, подавляющие своим размером зеленые врата с вырезанным символом листа. Конохагакуре но Сато. Скрытая Деревня Листа. По сравнению с ней наш приграничный гарнизон казался жалкой кучей мусора, случайно сметенной ветром. Я стоял и смотрел на огромные стволы деревьев, из которых были сделаны створки врат, и чувствовал себя муравьем, решившим постучаться в муравейник к термитам. Я сделал глубокий вдох, пригладил грязные, слипшиеся волосы и шагнул на мощеную дорогу. До ворот я не дошел метров двадцать. — Стоять. Руки на виду, — голос раздался словно из ниоткуда. Сверху. Я мгновенно поднял пустые ладони, стараясь не делать резких движений. На крыше небольшой будки у ворот сидел на корточках шиноби. Еще один вышел из-за толстой створки ворот. Оба в стандартных зеленых жилетах. Расслабленные, уверенные позы, но их взгляды... Они сканировали меня с ног до головы, выискивая малейшую угрозу. Я знал, как выгляжу. Измазанный грязью и чужой засохшей кровью, в рваной куртке, с ввалившимися глазами и бледным лицом. Типичный бродяга или мародер. — Кто такой? Цель визита в Скрытый Лист? — дежурно спросил тот, что стоял на земле, положив ладонь на подсумок. — Я пришел поступать в Академию, — хрипло, сорванным от долгого молчания голосом ответил я. Шиноби на крыше коротко усмехнулся. — В Академию? Пацан, ты деревней ошибся. Приют для беженцев в двух милях на юг вдоль стены. Здесь военный объект. — У меня есть рекомендация, — я медленно, двумя пальцами левой руки, потянулся к заплечному мешку. — Разрешите достать. Шиноби внизу чуть прищурился и кивнул. Я достал клеенчатый сверток, развернул его и вытащил бумагу с красной нитью. Протянул охраннику. Тот взял свиток, развернул. Его скучающий взгляд скользнул по строчкам. Затем он моргнул. Прочитал еще раз. Перевел взгляд на меня, потом снова на подпись внизу. — Эй, Дзиро, — негромко позвал он напарника. — Спустись-ка. Шиноби с крыши спрыгнул вниз - плавно, без единого звука. Он заглянул в свиток через плечо товарища. Его брови поползли вверх. — Печать подлинная. Подпись тоже, — пробормотал этот Дзиро, разглядывая меня с новым, куда более пристальным интересом. — Джонин-командир поручился за этого заморыша? Он что, проспорил кому-то по пьяни? — Не наше дело, — сухо ответил первый, сворачивая свиток. Он шагнул ко мне и протянул бумагу обратно. В его движениях появилось чуть больше настороженного уважения. Совсем немного, но достаточно, чтобы больше не воспринимать меня как мусор. — Рекомендация действительна. Регистрация абитуриентов старшей группы проходит в административном корпусе Академии. Третий сектор, большое кирпичное здание с часами, не пропустишь. Он отошел в сторону, освобождая проход. — Добро пожаловать в Коноху, абитуриент. Постарайся не потеряться. Я спрятал свиток обратно за пазуху. Коротко кивнул охранникам и переступил порог массивных врат. Шум ударил по ушам мгновенно. Если гарнизон был унылым болотом, то Коноха кипела жизнью. Широкие улицы, торговцы, зазывающие покупателей, смеющиеся гражданские, снующие туда-сюда шиноби - кто-то нес стопки бумаг, кто-то передвигался беззвучными прыжками прямо по крышам домов. Это был огромный, пульсирующий организм, в жилах которого текла чакра и сталь. Я остановился посреди улицы, не обращая внимания на недовольные взгляды обходящих меня прохожих. Голод, пульсирующая усталость в мышцах, пережитый страх - всё это вдруг отошло на второй план. Я сделал это. Я дошел. Пять дней назад я глушил страх в темной подсобке, а сегодня стою в центре сильнейшей военной машины континента. Я положил ладонь на живот, нащупав под грязной тканью рубахи холодное кольцо своего куная... Расправляю плечи, перенес центр тяжести чуть ниже, как привык за этот месяц, и уверенно зашагал вперед, вливаясь в шумную толпу Скрытого Листа. И это... Просто... Я могу сказать с уверенностью, что Коноха ошеломляла. После серых, приземистых бараков приграничного гарнизона этот город казался пульсирующим левиафаном. Широкие мощеные улицы были забиты людьми. Мимо проносились повозки, торговцы громко расхваливали свой товар: от свежих фруктов до блестящих, идеально отполированных кунаев на витринах оружейных лавок. А еще здесь пахло едой. Настоящей, горячей едой. Запах жареного на углях мяса, густого мясного бульона и сладкой выпечки ударил мне в нос с такой силой, что желудок болезненно сжался, напоминая о четырех днях голодовки. Тц. Сначала дело. Жрать будем потом. Я стиснул зубы и упрямо зашагал вперед, пробираясь сквозь толпу. Люди инстинктивно сторонились меня. Еще бы - тощий, с ввалившимися щеками подросток, чья одежда покрыта слоем грязи и бурыми пятнами чужой крови. Я ловил на себе брезгливые, а порой и откровенно враждебные взгляды, но мне было плевать. Я искал третий сектор. Здание Академии Шиноби я заметил издалека. Оно возвышалось над остальными постройками монументальной глыбой из красного кирпича, а на фасаде мерно отстукивали время огромные часы. Двор перед Академией гудел, как растревоженный улей. Здесь были сотни подростков. Большинство - чистые, сытые, в аккуратной одежде. Некоторые стояли группками, смеялись и непринужденно крутили на пальцах тренировочное оружие. На одежде многих красовались гербы кланов - веера, клыки, какие-то жуки. Элита. Дети, которых готовили к этой жизни с пеленок. Я прошел мимо них, чувствуя себя бродячей собакой, случайно забредшей на выставку породистых псов. У массивных дверей стояли несколько столов регистрации, за которыми сидели уставшие чунины. К ним тянулись длинные очереди. Я пристроился в самую короткую. Стоявший передо мной пухлый парень в чистом кимоно покосился на меня, сморщил нос и демонстративно сделал шаг вперед, подальше от моей грязи. Я лишь хмыкнул, перенеся вес на другую ногу. Когда подошла моя очередь, чунин за столом даже не поднял головы, методично заполняя какой-то бланк. — Имя, возраст, статус, направление подготовки, — монотонно отчеканил он. — Если гражданский - справку о здоровье от медиков и квитанцию об оплате пошлины на стол. — У меня рекомендация, — сипло ответил я. Чунин замер. Медленно поднял глаза. Его взгляд скользнул по моему изможденному лицу, по грязной, стоящей колом от засохшей крови куртке. Ноздри шиноби брезгливо дрогнули. — Парень, приют для сирот находится... Я молча вытащил из-за пазухи свиток с красной нитью и положил его поверх чистых бланков. Чунин нахмурился. Он взял бумагу, развернул её. Его скучающее выражение лица изменилось за долю секунды. Он выпрямил спину, а глаза быстро пробежались по тексту, намертво остановившись на подписи и печати в самом низу. — Джонин-командир... — едва слышно пробормотал он, снова переводя взгляд на меня. В этот раз в его глазах не было брезгливости. Там плескалось глубокое, искреннее недоумение. — Он поручился за это? Ты кто ему такой? Внебрачный сын, которого он прятал в лесу? — он вновь скосил взгляд на бумагу, — Куро? Нет... Он бы... Чего? — ...Документ у вас в руках. Нужно ещё что-то? Чунин осекся. Тяжело вздохнул и потянулся потереть переносицу. — Послушай, парень. Я не знаю, как ты получил эту бумагу, но старшая группа... это не для гражданских, которые просто хотят поиграть в героев. В этом году у нас недобор из-за фронта, командование приказало ускорить выпуск. Экзамен будет жестким. Тебя там просто размажут по полигону. — Пусть попробуют. Ответ вышел каким-то сухим. Но все же... После того, как я своими руками выпустил кишки дезертиру в лесу, пугалки бумажного клерка на меня не работали. Чунин посмотрел мне в глаза и, видимо, что-то там увидел. Он молча взял печать, с громким стуком шлепнул её на пустой бланк и быстро вписал пару иероглифов. — Группа номер четыре. Возрастные кандидаты и переведенные из других деревень, — он протянул мне деревянную бирку с выжженной цифрой. — Сбор на полигоне за главным зданием через полчаса. Я взял бирку. — И пацан... — окликнул он меня, когда я уже отвернулся. — Вон там, у западного крыла, есть умывальники для студентов. Смой с себя кровь. Если инструктор учует запах, он решит, что ты ранен, и забракует тебя еще до начала тестов. Я коротко кивнул дабы не разозлить этого несмышленого, но все же монстра мира сего... Решит, что я ранен? Не зря он тут сидит с бумажками, идиот. Вода в умывальниках была ледяной, но это было именно то, что нужно, чтобы окончательно прогнать остатки усталости. Я стянул куртку и рубаху, оставшись по пояс голым, и принялся яростно тереть кожу жестким куском мыла. Вода уходила в сток буро-красными потоками. Я тер до тех пор, пока кожа не покраснела, смывая с себя грязь дорог, копоть кузни и запах мертвого дезертира. Надевая рубаху, я поймал свое отражение в осколке зеркала над раковиной. На меня смотрел незнакомец. Лицо осунулось, скулы заострились. Взгляд стал тяжелым, колючим, лишенным той затравленности, которая была там еще месяц назад. Правый бок украшало бледное пятно старой гематомы, руки покрывали свежие шрамы от окалины. Я больше не был уборщиком из гарнизона. Но и шиноби я еще не стал. Заправив рубаху и спрятав кунай за пояс, я направился к заднему двору. Полигон представлял собой просторную грунтовую площадку, окруженную высоким сетчатым забором и плотным кольцом деревьев. Никаких мишеней или полос препятствий. Просто ровная, утоптанная тысячами ног земля. Группа номер четыре уже собралась. Нас было около тридцати человек. Я сразу понял, о чем говорил чунин на регистрации. Здесь не было избалованных клановых детей или восторженных юнцов. Это был сброд. Хмурые подростки из бедных кварталов с мозолистыми руками. Пару парней с грубыми шрамами на лицах, явно повидавшие уличные драки. Несколько угрюмых типов, которые выглядели так, будто пришли сюда прямо из тюремной камеры. Старшая группа. Те, кто пропустил нормальный набор или не сдал экзамены в прошлые годы. Я молча подошел к краю толпы, прислонившись спиной к прохладной металлической сетке забора. Сложил руки на груди, опустил голову и принялся ждать. Ровно в полдень скрипнула тяжелая железная калитка. Разговоры на полигоне стихли мгновенно. На площадку вышел шиноби. Высокий, широкоплечий, с перебитым носом и жестким ежиком седеющих волос. На нем не было стандартного зеленого жилета - только черная водолазка, обтягивающая бугры мышц, и свободные штаны. Его левый глаз пересекал уродливый шрам, подозрительно напоминающий след от когтей. Он остановился в десяти метрах от нас. Обвел толпу тяжелым, давящим взглядом. Воздух на полигоне словно стал плотнее. — Меня зовут Тогаси, — его голос был похож на скрежет камней. — И я ваш старший инструктор. Тогаси сунул руки в карманы и медленно прошелся вдоль нашей нестройной шеренги. — Вы — четвертая группа. Возрастные ублюдки, отбросы, опоздавшие и те, кого кланы вышвырнули на мороз за бездарность. Вы думаете, что раз на фронте не хватает людей, Коноха возьмет вас с распростертыми объятиями? Вы думаете, что мы дадим вам в руки кунаи и отправим играть в войнушку? Он остановился напротив здорового, раскачанного парня со шрамом на губе. — Хрена с два, — тихо, но так, что услышал каждый, произнес инструктор. — Конохе нужны инструменты, а не пушечное мясо. Инструмент должен быть прочным. Он не должен ломаться от страха, боли или усталости. Сегодня мы проверим, из какого дерьма вы сделаны. Тогаси развернулся на пятках и отошел в центр площадки. Хах... Инструменты, не пушечное мясо... — Вступительный экзамен для старшей группы состоит из одного этапа. Никакой письменной теории. Никаких метаний сюрикенов в цель. Это мы оставим малолеткам. Он поднял руку и щелкнул пальцами. С деревьев вокруг полигона без единого звука спрыгнули десять чунинов в полной боевой выкладке. Они приземлились по периметру, отрезая нам пути к отступлению. В их глазах не было ни капли жалости. — Экзамен называется "Выживание", — оскалился Тогаси. — Мои люди будут избивать вас в течение следующих двадцати минут. Без использования смертельных техник, но в полную силу. Ваша задача - просто остаться в сознании до конца отсчета. Те, кто упадет и не сможет подняться - отправятся в тыл чистить сортиры для регулярной армии. В толпе кто-то судорожно сглотнул. Здоровый парень со шрамом побледнел. Я же медленно выдохнул, расставляя ноги чуть шире. Двадцать минут. Это меньше, чем одна смена у наковальни. — Начали! — рявкнул инструктор. И мир вокруг взорвался движением.