Кровожадный Жнец

Воздух свистнул. Тот самый здоровый парень со шрамом на губе, стоявший впереди, даже не успел поднять руки. Чунин возник перед ним смазанным зеленым пятном. Короткий, сухой удар в солнечное сплетение - и здоровяк с хрипом рухнул на колени, пуская слюни в пыль. Начался хаос. Тридцать человек бросились врассыпную, крича и мешая друг другу. Чунины врезались в толпу, как волки в стадо овец. Они не использовали смертельных техник, не доставали кунаи, но их тайдзюцу было безупречным. Удары сыпались со всех сторон - точные, дозированные ровно настолько, чтобы вырубить, но не убить. Я не стал бежать. Бежать от шиноби на открытом полигоне - глупость. Периферийным зрением я заметил движение слева. Чунин. На его лице была скучающая полуулыбка, словно он вышел на утреннюю разминку. Он сделал выпад, целясь мне ребром ладони в шею. Я резко согнул колени, пропуская удар над собой. Ветер от его руки взъерошил мне волосы. Я не стал бить в ответ - это было бы самоубийством. Вместо этого я крутнулся на пятке, уходя с линии атаки, и разорвал дистанцию. Чунин удивленно приподнял бровь, но тут же переключился на вопящего парня, который попытался броситься на него с кулаками. Тот отлетел в сетку забора через секунду. Я отступил к центру площадки, уворачиваясь от летящих тел. Дыхание участилось. Что-то было не так. Я смотрел, как чунины методично укладывают лицом в грязь одного за другим. Они не били насмерть. Более того, они оставляли паузы. Они двигались вполсилы, давая доли секунды на реакцию. «Конохе нужны инструменты, а не пушечное мясо», — вспомнил я слова инструктора Тогаси. Коноха не славилась тупой жестокостью. Она славилась дисциплиной, стратегией и... командной работой. Зачем им проверять, как долго мы можем терпеть побои? Это не имеет смысла на войне. Если тебя бьют, и ты просто терпишь - ты труп. Если ты бегаешь в панике - ты труп. Они проверяли не выносливость костей. Они проверяли мозги под давлением. Кто сломается? Кто запаникует? А кто сможет адаптироваться? — Спина к спине! — заорал я во всё горло, перекрывая стоны и звуки ударов. — Идиоты, если мы будем бегать по одному, нас вырубят за три минуты! Встали в круг! Рядом со мной затормозил тощий, покрытый веснушками парень, едва увернувшийся от подсечки. Он затравленно оглянулся. — Чего?! — Ко мне спиной, живо! — я схватил его за воротник и рывком притянул к себе. — Прикрой мне тыл! Справа от нас сплюнул кровь угрюмый парень постарше, с разбитой бровью. Он быстро оценил ситуацию и, не задавая вопросов, пристроился к нам, замкнув треугольник. — Защищаем слепые зоны! — скомандовал я, выставляя перед собой руки в защитной стойке кузнеца. — Не атакуем! Только блокируем и отводим удары! Чунин с нашивкой медика на плече заметил нашу импровизированную формацию. Он хмыкнул и направился к нам. Зачем он напялил на себя...? А, для экзамена. О чем я думаю? — Посмотрим, насколько вы крепкие, — бросил он и рванул вперед. Удар левой в голову угрюмому - тот успел выставить блок, но его отбросило на полшага назад. Я тут же сместился, закрывая образовавшуюся брешь, и принял следующий удар чунина предплечьем. Боль прошила руку до самого плеча. Сила удара была чудовищной, даже без использования чакры. Но я перенес вес на заднюю ногу, гася инерцию, как при ударе молотом по наковальне. Не устоял бы - вылетел бы из круга. — Справа! — крикнул веснушчатый. Мы держались. Нас били, сминали, отбрасывали, но мы снова и снова смыкали треугольник. Чунин явно мог бы разметать нас за секунду, если бы увеличил скорость, но он держал темп. Он тестировал нашу слаженность. К нам попытались пробиться еще двое абитуриентов, поняв, что поодиночке выжить невозможно. Мы раздвинули круг, принимая их внутрь. Время превратилось в бесконечный цикл боли, тяжелого дыхания и криков. Мои руки налились свинцом, в боку снова начало колоть старую травму. Один из парней в нашем кругу пропустил удар в челюсть и начал оседать. Я инстинктивно схватил его за ремень, не давая упасть в грязь. — Стоять! — прохрипел я ему в ухо. — Упадешь — пойдешь чистить сортиры! Парень замотал головой, разбрызгивая пот и кровь, и снова поднял трясущиеся руки. — Время! — громовой голос Тогаси разрезал шум полигона, как удар хлыста. Чунины остановились мгновенно, словно по щелчку выключателя. Они отступили назад, растворяясь в тенях деревьев или просто занимая позиции по краям площадки. Никто из них даже не запыхался. Я отпустил ремень парня и тяжело оперся руками о колени, судорожно заглатывая воздух. Из тридцати человек на ногах осталось семеро. Пятеро из них - те, кто стоял в нашем избитом, шатающемся кругу. Еще двое держались друг за друга у сетки забора. Остальные валялись на земле, кто-то стонал, кто-то был в глубоком нокауте. Здоровяк со шрамом на губе так и не пришел в себя. Тогаси неспешно вышел на середину полигона. Он обвел взглядом лежбище стонущих тел, затем посмотрел на нашу пятерку. — Экзамен окончен, — произнес он. В его голосе больше не было той презрительной жестокости. Только сухой профессионализм. — Медики, заберите тех, кто на земле. Подлатайте и оформите их перевод в тыловые рабочие батальоны. К нам подошли несколько шиноби в белых халатах и принялись быстро приводить в чувство упавших. Тогаси подошел к нашей группе. Мы выпрямились, стараясь не выказывать боли. — Вы поняли, в чем был смысл? — обратился он к нам, скрестив руки на груди. — Если бы я хотел проверить вашу силу, я бы заставил вас поднимать валуны. Но шиноби Конохи не воюют в одиночку. Настоящая сила Скрытого Листа - это умение анализировать ситуацию, находить союзников даже среди незнакомцев и прикрывать спины друг другу. Те, кто пытался строить из себя героев-одиночек - сейчас лежат в грязи. Его единственный глаз остановился на мне. Взгляд был цепким, сканирующим. — Кто подал команду строиться? — спросил инструктор. Все четверо парней рядом со мной, не сговариваясь, покосились в мою сторону. — Я, — хрипло ответил я, вытирая кровь с разбитой губы рукавом. Тогаси смерил меня взглядом. Отметил мозоли на руках, бледность лица и общую помятость. — Опыт уличных драк? — спросил он. — Прагматизм, — ответил я, глядя ему прямо в глаз. — Поодиночке нас бы перебили. А Коноха не стала бы тратить время инструкторов просто на то, чтобы избить толпу идиотов. Нужен был отсев по интеллекту. Тогаси молчал несколько долгих секунд. Затем уголок его рта дернулся в кривой усмешке, обнажив белые зубы. — Прагматизм. Хорошее слово для того, кто выглядит как кусок дерьма после мясорубки, — хмыкнул он. Он повернулся к чунину-регистратору, который стоял у края полигона с планшетом. — Эти семеро прошли. Оформляй их в резервный класс Академии. Выдать форму и расписание. Завтра в восемь утра начало занятий. Опоздаете хоть на минуту - вылетите быстрее, чем успеете моргнуть. Тогаси развернулся и пошел к выходу с полигона. — И добро пожаловать в Академию Листа, щенки, — бросил он через плечо. — С завтрашнего дня мы начнем делать из вас инструменты. Я закрыл глаза и наконец-то позволил себе нормально выдохнуть. Ребра ныли, руки дрожали, во рту стоял металлический привкус крови. Но внутри меня, словно раскаленный уголь в горне, разгоралось ровное, спокойное тепло... Чёрт. Я могу уйти из кузни, но кузница не уйдет из меня никогда, что-ли? Об чем я вообще думаю сейчас? Адреналин отступал медленно, неохотно, оставляя после себя ноющую, свинцовую тяжесть во всем теле. Когда мы семеро выстроились у стола регистрации, я чувствовал себя так, словно меня пропустили через те самые кузнечные мехи. Левое предплечье, на которое я принял удар копьем в лесу и которое сегодня отбивали чунины, распухло и пульсировало. Чунин с планшетом - тот самый дубина с утра - теперь смотрел на нашу потрепанную группу без капли пренебрежения. Только сухая, деловая усталость. — Поздравляю с зачислением в резервный класс Академии, — монотонно произнес он, доставая из деревянного ящика стопку бланков и ключей. — Коноха вкладывает в вас ресурсы, поэтому ждет полной отдачи. Обучение ускоренное - шесть месяцев. Базовые техники, контроль чакры, тактика, физическая подготовка. Те, кто сдаст выпускной экзамен, получат протекторы и звание генинов. Те, кто вылетит в процессе - отправятся в тыловое обеспечение. Он начал вызывать нас по одному, выдавая каждому листок бумаги и короткий металлический ключ с выбитым номером. — Те из вас, кто из кланов или имеет здесь семью, могут жить дома, — продолжал клерк. — Сироты и иногородние распределяются в жилой сектор для курсантов и одиноких шиноби. Сектор «Г», на северо-востоке от Академии. Подошла моя очередь. Чунин протянул мне ключ с цифрами «314» и небольшую расчетную книжку. — Твое жилье. Третий этаж, — пояснил он. — Деревня выделяет сиротам ежемесячное пособие. Две с половиной тысячи рё. Этого хватит на оплату коммуналки, рис, овощи и пару порций лапши в неделю, если не будешь транжирить. Если хочешь мясо — ищи подработку после занятий. Базовый комплект формы уже в шкафу комнаты. Медпункт Академии за углом, зайди туда, пусть наложат мазь на твои синяки. Завтра в 8:00 ровно ты должен стоять у аудитории 2-Б. Я молча кивнул, забирая ключ. Две с половиной тысячи. Жалкие копейки для Конохи, но для меня, привыкшего выживать на гроши в приграничье, это была настоящая стабильность. Когда мы отошли от столов, меня окликнули. — Эй. Я обернулся. Это был тот самый угрюмый парень с разбитой бровью, с которым мы держали круговую оборону на полигоне. Рядом с ним переминался с ноги на ногу тощий веснушчатый. — Я Рен, — хрипло представился угрюмый, протягивая руку. — Это Кенджи. Я посмотрел на его ладонь. Костяшки сбиты, под ногтями грязь. Я ответил на рукопожатие. Хватка у него была крепкой. — Имя называть пока не вижу смысла, — ровно ответил я. — Привычка из гарнизона. Доживем до выпуска — тогда и познакомимся нормально. Рен криво усмехнулся, принимая мои правила игры. — Справедливо. Я просто хотел сказать... хорошая команда там, на площадке. Если бы не твоя паранойя, мы бы с Кенджи сейчас подписывали бумаги на перевод в грузчики. Мы оба из трущоб, нас нигде не учили тактике. Так что... будем должны. — Разберемся, — я кивнул им обоим и пошел в сторону медпункта. Союзники. Прагматичные, завязанные на взаимной выгоде и крови. Именно так это и работает. Сектор «Г» оказался кварталом серых, типовых бетонных коробок, втиснутых между тренировочными полигонами и высокой стеной деревни. Никаких изысков. Глухие железные двери, узкие окна, обшарпанные лестничные клетки. Здесь жили те, у кого не было клановых гербов за спиной. Одинокие чунины, потерявшие команды, старики-ветераны, списанные в резерв, и такие вот сироты, как мы с Реном. Я поднялся на третий этаж, нашел дверь с облупившейся краской и цифрой «314». Ключ туго провернулся в замке. Комната была крошечной. Кровать с жестким матрасом, узкий шкаф, письменный стол у окна и крошечная ниша-кухня с газовой плиткой и раковиной. Туалет и душ, судя по всему, были общими на этаж. Воздух пах пылью и старым деревом. Я закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Тишина. Никакого гула печи. Никакого стука молота. Никакого дождя и дезертиров в лесу. Я просто сполз по двери на пол, закрыл лицо руками и позволил себе наконец-то расслабиться. Я в Конохе. Я ученик Академии Шиноби. Минут через десять я заставил себя встать. Дисциплина, вбитая Кузнецом-саном, не давала раскиснуть окончательно. Я распаковал свой тощий мешок. Положил на стол кунай - тот самый, уродливый, с зазубриной от удара Киры. Он лежал на чистом дереве, как чужеродный кусок металла, напоминая о том, кем я был и чего мне стоило сюда добраться. Затем я открыл скрипучий шкаф. Там висели две вешалки. На них - стандартная форма курсантов Академии. Темно-серые, прочные штаны со множеством карманов и черная водолазка из плотной, дышащей ткани. Никакой брони, но ткань явно была сшита так, чтобы не сковывать движения и выдерживать падения на грунт. Внизу стояли прочные сандалии шиноби. Я взял форму, сходил в общий душ в конце коридора и смыл с себя остатки мази, которую мне щедро налепили в медпункте, и пот после полигона. Вернувшись, я оделся. Ткань приятно легла на кожу. Водолазка скрыла бледное пятно старой гематомы на боку и мелкие шрамы на плечах от искр из горна. Я посмотрел в мутное оконное стекло, заменявшее мне зеркало. Черный силуэт на фоне сумеречного неба. Ничего лишнего. Я доел последний сухарь из свертка Киры, запил его водой из-под крана и лег на жесткий матрас, даже не раздеваясь. Глаза закрылись сами собой.

***

Утро встретило меня резким криком какой-то птицы за окном. Я подскочил на кровати, инстинктивно потянувшись к поясу, где должен был висеть кунай. Рука схватила пустоту. Я выдохнул, осознав, где нахожусь. На часах было 7:10. Быстро умывшись холодной водой, я сунул свой самодельный кунай в специальный карман на бедре новых штанов. Он вошел туго, но надежно. Я вышел в коридор. Здание просыпалось. Хлопали двери, где-то ругались из-за занятого душа, кто-то быстро сбегал по лестнице. Дорога до Академии заняла пятнадцать минут быстрым шагом. Утренний воздух был прохладным и чистым. Коноха еще только открывала свои лавки, но по крышам уже мелькали неясные тени патрульных. Аудитория 2-Б находилась на втором этаже административного корпуса. Когда я вошел, там уже было шумно. Тридцать человек, переживших вчерашнюю проверку, сидели за длинными деревянными партами, идущими амфитеатром. Все были в одинаковой черно-серой форме. Различия стирались. Вчера мы были сбродом из трущоб, сегодня мы стали заготовками. Я заметил Рена и Кенджи на среднем ряду. Кенджи активно махал мне рукой, указывая на пустое место рядом с ними. Я молча кивнул и поднялся по ступенькам, опустившись на жесткую скамью. — Ну как тебе хоромы? — шепотом спросил Кенджи. У него под глазом наливался сочный фингал, но настроения это ему явно не портило. — У меня в комнате окно не закрывается, ночью чуть не околел. — Жить можно, — коротко отозвался я, раскладывая на столе пустой блокнот и карандаш, найденные в столе моей комнаты. Ровно в 8:00, секунда в секунду, тяжелая дверь аудитории распахнулась. Гул голосов стих, словно его отрезало ножом. В класс вошел Тогаси. На нем был тот же черный костюм, а единственный глаз всё так же тяжело и цепко сканировал пространство. Он прошел к кафедре, бросил на стол классный журнал и повернулся к нам. — Заткнулись и сели прямо, — его голос, похожий на скрежет металла, мгновенно выровнял спины всех присутствующих. — Я ваш куратор на ближайшие полгода. Вчера я посмотрел на ваше дерьмовое тайдзюцу и полное отсутствие координации. Сегодня мы начнем с того, что отличает шиноби от обычного уличного драчуна с кунаем. Тогаси взял кусок мела и размашисто написал на доске одно-единственное слово. ЧАКРА. — Вы все знаете, что это такое. Вы видели, как джонины выдыхают огонь и ходят по воде, — он повернулся к нам, облокотившись о стол. — Но для вас это пока магия. Забудьте про магию. Чакра - это ресурс. Это топливо. Это физическая энергия ваших клеток, слитая с духовной энергией вашего разума. Мое сердце ускорило ритм. Вот оно. То, из-за чего я пришел сюда. То, из-за чего девчонка могла пробивать стволы деревьев голыми руками. — Коноха не раздает техники направо и налево. Вы - резервный класс. У вас нет клановых библиотек, — жестко продолжал куратор. — Поэтому здесь вас научат только самому необходимому. Базовый контроль. Укрепление тела. И три стандартные техники Академии: Замена, Иллюзорное клонирование и Трансформация. Если освоите это - у вас появится шанс выжить. Тогаси оттолкнулся от стола и медленно пошел по рядам. — Закройте глаза, — скомандовал он. — Все. Сядьте ровно. Расслабьте плечи. Я послушно опустил веки. — Дышите. Не грудью. Животом, — голос Тогаси звучал где-то рядом. — Ищите внутри себя тепло. Не в сердце. Ниже. В районе пупка. Там находится ваш очаг. Точка слияния. Я сделал глубокий вдох, сосредотачиваясь на ощущениях. Темнота перед глазами. Тишина в классе, нарушаемая только дыханием тридцати человек. Я представил, как стою у наковальни. Как тяжесть тела уходит вниз. Как жар от горна согревает живот. Я искал не мистическую энергию. Я искал то самое чувство упрямого тепла, которое не давало мне упасть, когда руки стирались в кровь. И внезапно, где-то глубоко внутри, словно искра, упавшая на сухой трут... что-то дрогнуло. Крошечная, едва уловимая капля горячей пульсации. Она не была похожа на кровь или мышечный спазм. Это было что-то принципиально иное. Плотное. Живое. Я приоткрыл один глаз. Тогаси стоял прямо передо мной, скрестив руки на груди, и смотрел на меня своим единственным глазом. Он не произнес ни слова, но уголок его губ едва заметно дернулся. Эта искра внутри была крошечной. Не ревущее пламя кузнечного горна, а маленький, пульсирующий уголек, затерянный где-то в глубине живота. Я боялся даже дышать, чтобы не спугнуть это ощущение. — Нашли? — хриплый голос Тогаси прозвучал словно издалека. — Те, кто нашел — держите. Те, кто нет — ищите, пока из ушей не пойдет кровь. Это ваш фундамент. Я сосредоточился, пытаясь удержать этот уголек. Но стоило мне на секунду отвлечься на скрип скамьи рядом - Кенджи нервно заерзал, пытаясь поймать концентрацию, - как тепло исчезло. Растворилось, оставив после себя лишь фантомное чувство пустоты. Я разочарованно выдохнул и открыл глаза. Тогаси уже стоял у доски. — Чувствовать чакру — это один процент успеха, — сухо произнес он, обводя класс взглядом. Большинство сидело с красными от натуги лицами, ничего не понимая. — Направить её в нужную точку - еще девять. Остальные девяносто - это контроль. Вы можете иметь резерв размером с озеро, но если вы будете выплескивать его как из дырявого ведра, вы сдохнете от истощения через минуту боя. Он взял со стола стопку зеленых листьев. Обычных древесных листьев. — Разберите, — скомандовал он, кинув стопку на первую парту. Листья пошли по рядам. — Ваша задача на ближайшие недели - научиться прилеплять этот лист ко лбу только с помощью чакры. Не потеть, чтобы он прилип. Не слюнявить. Чакра должна выходить из пор на лбу и работать как магнит. Слишком мало - лист упадет. Слишком много - лист отскочит. Я взял один прохладный, шершавый листок. Приложил ко лбу. Сосредоточился. Попытался вспомнить то самое тепло в животе и «потащить» его наверх. Лист тут же спикировал мне на колени. Рядом тихо выругался Рен. У него лист даже не задержался ни на секунду. — Добро пожаловать в ад, — философски заметил Кенджи, поднимая свой листок с пола.

***

И ад действительно начался. Первый месяц в Академии стер из моей памяти всё, что было до него. Жизнь превратилась в монотонный, изматывающий цикл, где каждый день был похож на предыдущий. Подъем в пять утра. Пробежка вокруг полигонов сектора «Г». Завтрак - пустой рис с самым дешевым соевым соусом, чтобы уложиться в бюджет. Вообще, с деньгами было туго. Жизнь в Скрытом Листе стоила дорого. Цены на мясо в центральных кварталах были такими, что я мог лишь молча стоять у витрины, глядя на мраморную говядину, а потом разворачиваться и идти давиться слюной. Знаменитые забегаловки, где за одну порцию просили по сто рё, тоже оказались вне моего бюджета. Сто рё - это три дня питания, если готовить самому. Даже условные места, где подают рамен мне не по карману. Самый дешевый рис продавался на окраине третьего сектора, у старика, который сам привозил его с полей. Овощи - только на вечернем рынке. К закату торговцы сбрасывали цены вдвое на слегка помятые помидоры, подвядший шпинат и дайкон неправильной формы. Рыба? Только мелкая, костлявая, которую не брали рестораны. Мой обычный ужин состоял из вареного риса, щедро залитого самым дешевым соевым соусом, и пары кусков тушеного дайкона. Если везло - с добавлением яиц. Белок был нужен мышцам, чтобы расти после тренировок Тогаси, и я высчитывал каждую копейку. Затем - занятия... Ох, не это я ожидал. Особенно учитывая, где я сижу сейчас. — ...таким образом, при расчете параболической траектории полета сюрикена вы обязаны учитывать не только начальный импульс, но и плотность воздуха, а также направление ветра в ущельях. Монотонный голос преподавателя - сухого, как жердь, чунина в очках - эхом разносился по аудитории 2-Б. Мел мерно стучал по грифельной доске, выводя длинные формулы расчета аэродинамического сопротивления. Я сидел на втором ряду, подперев подбородок рукой, и бездумно переписывал символы в тетрадь. Академия оказалась не только полигоном, где нас избивали. Около тридцати процентов времени занимала голая теория. Физика, геометрия, география Страны Огня, основы шифрования. Нас учили не просто метать железо, а понимать, почему оно летит именно так. Справа от меня Кенджи с тихим сопением вырисовывал на полях тетради уродливую карикатуру на преподавателя. Слева сидел Рен. У него глаза были открыты, спина идеально прямая, но я готов был поклясться своим выкованным кунаем, что он спит. Рен освоил эту способность на третьей неделе обучения, когда устроился на ночную подработку - разгружать телеги с провизией на складах. Мой живот предательски и громко заурчал. Рен моргнул, выныривая из транса, и скосил на меня глаза. — Опять дайкон на завтрак? — едва слышно шепнул он. — Рис и дайкон. Идеальный баланс пустоты и ничего, тц., — так же тихо отозвался я, не отрывая взгляда от доски. — Даю наводку, — Рен чуть наклонился ко мне. — В четвертом квартале открылась новая мясная лавка. Хозяин - жлоб, но у него остается обрезь. Хрящи, жилы, остатки с костей. Для богатеньких это мусор, он собирался отдавать это собакам. Я вчера предложил ему выкупать мешок обрези за пятьдесят рё. Бульон получается нажористый. — Пятьдесят? Беру в долю. Скинемся по двадцать пять. — Идет. Звонок раздался резко, перерезав фразу преподавателя пополам. — На сегодня всё. К завтрашнему дню рассчитать поправку на ветер для стандартного куная при скорости бокового потока в десять метров в секунду. Свободны. Аудитория мгновенно наполнилась грохотом отодвигаемых скамей. Мы втроем сгребли свои тетради и вывалились в шумный коридор административного корпуса. Здесь пахло мелом, пылью и потом сотен подростков. Мимо нас, смеясь и толкаясь, прошла стайка учеников из регулярного класса. Чистенькие, наглаженные формы, гербы на спинах. Один из них, с эмблемой клана Инузука, громко рассказывал, как вчера отец подарил ему настоящий танто. Мы инстинктивно прижались к стене, пропуская их. Иногда хотелось дать им в морду, но лишние конфликты с клановыми вели к проблемам с кураторами. Та и то, что за их спиной стоит целый клан тоже не сильно помогает в этой ситуации... Я скорее себе костяшки отобью, чем смогу уложить кого-то из таких, как Инузука. — Бесит, — процедил Кенджи, провожая их взглядом. — Мы там в грязи Каварими отрабатываем, а эти обсуждают, в какое кафе пойдут после уроков. — Пусть обсуждают, — Рен пожал широкими плечами, закидывая сумку на плечо. — На границе их танто и кафе не помогут, если они не умеют жрать землю. А мы умеем. — Уметь жрать землю - это, конечно, достижение, которым стоит гордиться, — хмыкнул я. — Но я бы предпочел нормальное мясо. Рен, во сколько смена на складе? — В восемь вечера. Но до этого у нас еще два часа полигона с Тогаси. Спарринги с холодным оружием. Я машинально похлопал по карману на бедре, где лежал мой тяжелый кунай. — Отлично. Значит, сейчас в столовую за кипятком, завариваем лапшу, а потом идем отбивать друг другу руки. Мы спускались по лестнице Академии. Вокруг кипела жизнь Скрытого Листа - шумная, непонятная и пугающе мирная на фоне новостей с фронта. Я вдыхал запах старого дерева и дешевых чернил. У меня не было клана, не было денег на новый полировочный камень для оружия, и спал я на жестком матрасе в комнате, где сквозило из окна. Но я шел плечом к плечу с теми, кто прикрывал мне спину. Я был сыт хотя бы наполовину, и я точно знал, как рассчитать траекторию удара. И это была чертовски хорошая жизнь.

***

Тогаси не жалел нас. Он понимал, что у него есть всего полгода, чтобы сделать из двадцати с лишним уличных бойцов и разнорабочих что-то, отдаленно напоминающее шиноби. Мы бегали кроссы с утяжелителями, пока легкие не начинали гореть, а во рту не появлялся привкус крови. Эти все заучивания карту Страны Огня, болевые точки человеческого тела и основы шифрования... Но самым сложным оставался контроль. Я сидел в своей крошечной комнате по вечерам, уставившись в стену, и пытался удержать проклятый лист на лбу. Мое тело, закаленное кузней, легко переносило физические нагрузки. Моя спина не гнулась под тяжестью рюкзака с камнями. Но чакра... чакра требовала тонкости. Это было похоже на попытку удержать раскаленную болванку не тяжелыми клещами, а тонкими ювелирными щипчиками. Слишком много. Лист отлетал. Слишком мало. Лист падал. На исходе третьей недели, когда я сидел на полу, скрестив ноги, и в сотый раз поднимал лист, в голове всплыла картинка из прошлого. Печь. Мехи. Кузнец-сан никогда не давал максимальный жар сразу. Он раздувал мехи плавно. Ровный, постоянный поток воздуха, который держит температуру на одном уровне, не сжигая металл, но и не давая ему остыть. Я закрыл глаза. Вдохнул. Нашел в животе уже привычный, теплый узел чакры. Я представил, как раздуваю мехи внутри себя. Плавно. Медленно. Тепло потекло вверх по груди, скользнуло по шее и сфокусировалось в центре лба. Я почувствовал легкое покалывание кожи. Приложил лист. Убрал руку. Лист остался на месте. Я сидел, боясь пошевелиться, чувствуя, как чакра ровным, тонким потоком удерживает зеленую поверхность. Работает... Ха... Ха-ха! Да я гений! Я медленно поднялся на ноги. Лист держался. Я сделал шаг. Еще один. Он не падал. Внутри разлилось знакомое, холодное удовлетворение. Я нашел нужный ритм. На следующий день у нас были спарринги. Полигон номер три. Утоптанная земля, размеченная белым мелом на несколько кругов. Тогаси стоял с журналом, выкрикивая пары. — Рен. И ты, — он ткнул в меня пальцем. Имя мое он уже знал из бумаг, но предпочитал не использовать. — В третий круг. Без оружия. Мы с Реном вышли в центр начерченного кольца. За этот месяц наша импровизированная тройка - я, Рен и Кенджи - сплотилась. Мы вместе ели дешевую лапшу по вечерам, вместе делали теорию. Рен был старше нас на год, вырос в самых грязных трущобах и дрался как цепной пес: зло, быстро, грязно. — Только не по лицу, — хмуро бросил Рен, разминая шею. — Мне сегодня вечером еще на подработку в лавку идти. — Не обещаю, — ровно ответил я, вставая в свою привычную стойку. Центр тяжести в таз, колени чуть согнуты, руки перед собой. Стойка кузнеца. — Хаджиме! — скомандовал чунин-ассистент. Рен сорвался с места мгновенно. Никакой разведки. Он всегда бил первым, стараясь подавить массой. Его кулак полетел мне в скулу. Я мягко сместился влево, пропуская удар над плечом, и тут же коротко ударил его под ребра. Рен крякнул, но не остановился. Он крутанулся, нанося удар ногой с разворота. Я принял его на блок двумя предплечьями. Меня протащило по пыли на полметра назад. Тяжелый. Сильный. Он наседал, обрушивая град ударов. Я только защищался, экономя силы. Блокировал, отводил, гасил инерцию. Импульс в землю. Мои ноги работали как амортизаторы. Рен начал злиться. Его удары стали шире, размашистее. Я ждал именно этого. Когда он сделал широкий замах для бокового удара, открыв грудь, я шагнул навстречу, прямо под его руку. Времени на замах у меня не было. Удар должен был быть коротким. От бедра. И тут я решил рискнуть. Вчера я удержал лист. Сегодня я попробую удержать... молот. Я потянул чакру из живота, но не тонкой нитью, а резким, жестким импульсом. Направил её в правую руку, концентрируя в костяшках. Кулак мгновенно потяжелел, словно налился свинцом, а кожу закололо от напряжения. Толчок ногой. Скрутка бедра. Мой кулак врезался Рену прямо в центр грудной клетки. Звук был такой, словно я ударил кувалдой по пустой деревянной бочке. Глаза Рена расширились. Его ноги оторвались от земли, и он отлетел на два метра назад, вылетев за пределы мелового круга, и тяжело рухнул в пыль. На полигоне повисла секундная тишина. Кенджи, стоявший за кругом, присвистнул. Я же с шипением схватился за свою правую руку. Боль была адской. Отдача прошила кисть так, что мне показалось, будто я сломал пальцы. Я переборщил. Чакра не просто усилила удар, она сделала кости тверже, но я не укрепил суставы, принимающие отдачу. Рен со стоном сел, держась за грудь и судорожно хватая ртом воздух. — Твою мать... — просипел он. — В тебя что, лошадь лягнула? К нам неспешно подошел Тогаси. Он посмотрел на сидящего Рена, потом перевел взгляд на мою покрасневшую, трясущуюся руку. — Выброс чакры в точку контакта, — констатировал инструктор. Голос был ровным, но в нем слышалось удовлетворение. — Слишком грубо. Слишком много энергии, половина ушла в воздух, а вторая половина чуть не раздробила тебе запястье. Нужно распределять укрепление по всей руке до самого плеча. Иначе после хорошего удара ты останешься инвалидом. Он повернулся к остальным, повысив голос: — Вот зачем вам нужен контроль! Усиление тела чакрой - это база тайдзюцу. Ваш кулак может стать тяжелее камня, а кожа - прочнее дерева. Но без контроля вы просто порвете себе связки. Продолжаем спарринги! Я подошел к Рену и протянул ему левую, здоровую руку. Он ухватился за неё и тяжело поднялся, отряхивая пыль со штанов. — Ты хоть предупреждай, когда решаешь использовать эту дрянь, — мрачно буркнул он, растирая грудь. Но злости в его глазах не было. Только уважение бойца, пропустившего хороший удар. — В следующий раз предупрежу, — хмыкнул я, баюкая пульсирующую кисть. Больно, зараз-ж... я такая. Сам хлопнул, сам ворчу, мда-уж. Я смотрел на свои мозолистые руки. Они больше не были просто руками кузнеца, способными держать клещи. Они становились оружием. Корявым, опасным для самого себя, требующим долгой заточки. Но оружием. И я собирался отточить его до идеала.

***

Боль в запястье не проходила три дня. Пожилой ирьенин в лазарете Академии, втирая мне в кожу жгучую зеленую мазь, долго и красочно распинался о том, какие идиоты нынче пошли в резервных классах. — Что вы все не уйметесь? — ворчал медик, туго заматывая мою кисть эластичным бинтом. — Чакра - это обоюдоострый меч, щенок. Влил много, но не укрепил связки - порвал сухожилия. Влил мало - сломал пальцы о чужую челюсть. Тебе повезло, что у тебя кости плотные, иначе собирал бы я сейчас твои фаланги по частям. Я слушал молча, запоминая каждое слово. Ошибка - это нормально. Смертельно - это повторить её дважды. Следующие несколько недель Тогаси гонял нас до кровавого пота, заставляя распределять чакру по всему телу равномерно. Мы бегали по полигону, пытаясь поддерживать тонкую пленку энергии под кожей. Чуть сбился ритм дыхания, потерял концентрацию — пленка лопалась, и следующий удар инструктора бамбуковым шестом по ребрам оставлял сочный, багровый синяк. К концу второго месяца из тридцати человек в группе осталось двадцать два. Восемь сломались, не выдержав нагрузок, и были тихо переведены в тыл. Мы с Реном и Кенджи держались. — Техники Академии - это не фокусы для ярмарки, — вещал Тогаси, расхаживая перед нашим строем. На улице моросил мелкий, холодный дождь, превращая полигон в грязевое месиво. — Клонирование вам может показаться чем-то тупым, на что никто не поведется. Но поверьте... В моменте вы можете и не обнаружить недочёты создателя иллюзии. Трансформация позволяет подобраться вплотную. Но техника Замены, или Каварими - это то, что сохранит вам жизнь, когда вас зажмут в угол. Инструктор остановился у деревянного манекена. — Многие идиоты из гражданских думают, что Каварими - это телепортация. Техника пространства и времени, которая меняет вас местами с куском дерева, — Тогаси презрительно сплюнул в грязь. — Забудьте это дерьмо. Никакой телепортации не существует. Замена - это чистая физика и сверхчеловеческая скорость. Он поднял с земли тяжелое, мокрое полено. — В момент, когда атака противника должна достичь вас, вы направляете резкий импульс чакры в ноги. Вы не просто уклоняетесь - вы двигаетесь на пределе мышечных возможностей, оставляя на своем месте подходящий предмет. Для противника это выглядит как вспышка и клубы дыма. На деле - это просто рывок и подмена с простой пространственной иллюзией. Тогаси бросил полено на землю в метре от себя. — Рен. Иди сюда. Брось в меня кунай. В полную силу. Целься в грудь. Рен хмуро вышел из строя. Достал из подсумка тренировочный нож с затупленным лезвием. Размахнулся и швырнул его с такой силой, что металл со свистом рассек воздух. Глаз даже не успел зафиксировать движение. На том месте, где только что стоял Тогаси, в воздухе кружилась пара листьев, а кунай с глухим стуком вонзился в то самое полено, которое инструктор положил рядом. Сам Тогаси уже стоял за спиной Рена, приставив два пальца к его шее. — Высвобождение чакры. Гендюзцу. Рывок. Подмена. Всё в долю секунды, — ровно произнес инструктор. — Сегодня вы будете отрабатывать это до тех пор, пока ваши ноги не перестанут вас держать. Разбились на пары! Мы с Кенджи встали друг напротив друга. Полено было тяжелым, скользким от дождя. Я держал его в левой руке. — Давай, — скомандовал я. Кенджи сделал выпад, занося деревянный тренировочный нож. Я ударил чакрой по мышцам ног. Икры мгновенно свело болезненной судорогой от резкого притока энергии. Я попытался рвануть в сторону, одновременно подставляя полено... Нож Кенджи больно ударил меня по плечу, а полено неуклюже вывалилось из рук, упав мне прямо на ногу. — Медленно, — прокомментировал проходящий мимо Тогаси. — Ты думаешь, как кузнец. Ждешь удара, чтобы принять его на наковальню. Не жди. Двигайся до того, как сталь коснется кожи. Та вы задрали... — Еще раз. Мы падали в грязь, набивали шишки, отбивали руки. Управление чакрой в стрессовой ситуации оказалось сущим кошмаром. Стоило мне отвлечься на замах Кенджи, как контроль сбивался, и ноги оставались ватными. Только к самому вечеру, когда полигон погрузился в сумерки, а дождь превратился в сплошную стену воды, у меня начало получаться. Кенджи сделал выпад. Я не стал смотреть на его нож. Я смотрел на его плечо — оно всегда двигалось на долю секунды раньше. Чакра обожгла икры. Рывок оказался такой силы, что я буквально вылетел из-под атаки, чудом успев пихнуть мокрое полено на свое место. Нож Кенджи ударил в дерево. Я приземлился в метре от него, тяжело дыша, по колено в грязи, но целый. — Неплохо, — выдохнул Кенджи, утирая мокрое лицо. — Быстро. Я даже моргнуть не успел. — Это только начало, — хрипло отозвался я, чувствуя, как дрожат перенапряженные мышцы ног. — Если бы у тебя был настоящий кунай, ты бы всё равно зацепил мне куртку. После тренировки я не пошел в общежитие со всеми. Тело требовало горячего душа и сна, но в голове крутилась механика Замены. Я хотел закрепить мышечную память. Полигон опустел. Одинокий тусклый фонарь у сетчатого забора едва разгонял темноту. Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь влажную дымку и запах мокрой земли. Я стоял перед манекеном, раз за разом направляя чакру в ноги и совершая рывок в сторону. Вправо. Влево. Назад. Пытался сделать так, чтобы энергия не обжигала мышцы, а текла плавно, как вода. Я стоял перед манекеном, раз за разом направляя чакру в ноги и совершая рывок в сторону. Вправо. Влево. Назад. Пытался сделать так, чтобы энергия не обжигала мышцы, а текла плавно, как вода. Но вода из меня выходила паршивая. Сапоги скользнули по раскисшей грязи, я едва не потерял равновесие и тяжело приземлился на колено. Мышцы бедра свело судорогой. Я зашипел сквозь зубы, растирая ноющую ногу. Всё не так. Я тратил слишком много сил впустую. Я бил ногами по земле с такой яростью, словно пытался проломить её насквозь. Земля отвечала тем же - скользила, пружинила, гасила инерцию. «Ты думаешь, как кузнец. Ждешь удара, чтобы принять его на наковальню». Слова Тогаси эхом отдавались в гудящей голове. Кузнец стоит намертво. Его задача - впитать удар, пустить его в пол. Но здесь я должен был стать не наковальней. И даже не молотом. Я должен был стать искрой, отлетающей от раскаленного металла. Я тяжело поднялся, игнорируя протестующий скрип суставов. Встал в исходную позицию перед манекеном. Подобрал с земли мокрое, изгвазданное в грязи полено. Проблема была в векторе. Я использовал чакру, чтобы вытолкнуть себя вверх и в сторону. Работал как сжатая пружина. А если... Я прикрыл глаза, сосредотачиваясь на пульсирующем узле чакры в животе. Резерв был на исходе. Внутри поселилось тошнотворное, сосущее чувство пустоты - верный признак чакроистощения. Осталось попыток на пять, не больше, прежде чем я просто потеряю сознание прямо в эту лужу. Я не стал бить чакрой в стопы. Я направил её в центр тяжести - в таз и бедра. Сместил корпус вперед, искусственно создавая падение. И в ту самую долю секунды, когда гравитация потянула меня в грязь, я использовал чакру не для толчка, а как невидимый трос. Подтянул себя за падающим центром тяжести. И одновременно выпустил крошечный, почти инстинктивный выброс энергии наружу - ту самую микро-иллюзию, о которой говорил инструктор. Оболочку обмана. Хлопок. Воздух свистнул в ушах. Никакого скольжения. Никакого фонтана грязи из-под подошв. Я оказался в трех метрах правее манекена, мягко приземлившись на носки. А на моем месте, медленно оседая в легкой дымке рассеивающейся иллюзии, с влажным чавканьем упало полено. Я замер, прислушиваясь к ощущениям. Икры ныли, но не горели тем адским пламенем, как полчаса назад. Движение было... экономичным. Прагматичным. Я хрипло рассмеялся, утирая мокрое от дождя и пота лицо грязным рукавом. Получилось... Я... Получилось! Голова внезапно пошла кругом. Мир перед глазами опасно накренился. Я пошатнулся и оперся спиной о сетку забора, чтобы не упасть. Холодный металл рабицы приятно остудил затылок. Всё. Резерв пуст. Если я сейчас попробую сделать хотя бы банальное клонирование, меня вывернет наизнанку. Я медленно отлепился от забора, подобрал свой кунай с земли и вытер его о штанину. Пора было убираться с полигона, пока ноги еще держали. Ночная Коноха разительно отличалась от дневной. Торговые улицы опустели, лавки закрылись глухими деревянными ставнями. Редкие фонари отбрасывали длинные, дрожащие тени на мокрый камень мостовых. Только патрульные чунины изредка мелькали на крышах, бесшумные, как призраки. Я брел в сторону сектора «Г», физически ощущая, как с каждым шагом адреналин покидает кровь, оставляя после себя лишь тупую, свинцовую усталость. Желудок уже даже не урчал, он просто смирился со своей участью и сжался в голодный комок. К тому времени, как я добрался до обшарпанной двери с номером «314», я едва переставлял ноги. Ключ со скрипом провернулся в замке. Внутри было зябко — дешевые окна безбожно пропускали сквозняк. Я не стал включать свет. В темноте стянул с себя насквозь промокшую, тяжелую от грязи куртку и штаны, бросив их в таз у двери. Завтра придется встать на полчаса раньше, чтобы застирать форму, иначе Тогаси снимет с меня шкуру за неподобающий внешний вид. Завернувшись в жесткое полотенце, я вышел в коридор и поплелся в общую душевую. Вода была едва теплой - бойлер на нашем этаже вечно не справлялся с нагрузкой, - но сейчас мне было плевать. Я стоял под слабой струей, смывая с себя полигонную грязь и чувствуя, как постепенно расслабляются спазмированные мышцы. Вернувшись в комнату, я подошел к своей микроскопической кухне. На полке сиротливо стоял бумажный стакан с самой дешевой лапшой быстрого приготовления. Щелкнул старенький чайник. Через пять минут я сидел на краю жесткого матраса в одних чистых штанах, обжигаясь горячим, пересоленным бульоном, и жевал разбухшую лапшу. Это была дрянная еда, лишенная нужных белков, но сейчас она казалась пищей богов. Она давала тепло. Я бросил взгляд на свой кованый кунай, лежащий на столе. Тусклый металл, зазубрина на лезвии, тяжелое кольцо. Отставив пустой стакан на пол, я завалился на кровать и натянул тонкое одеяло до самого подбородка. Завтра снова подъем в пять. Снова кросс, теория, спарринги и боль. Я закрыл глаза, и темнота забрала меня раньше, чем я успел сделать следующий вдох.