Кровожадный Жнец

Воздух в каньоне превратился в липкое, оседающее на гортани варево из жирного пепла, испарений раскаленного камня и удушливого, сладковатого запаха горелой человеческой плоти. Совместная техника Листа прошлась по ущелью, словно раскаленный утюг по шерсти. Там, где еще пятнадцать минут назад лавиной перли штурмовики Суны - теперь расстилалось сплошное серое кладбище. Я тяжело оперся ладонью о край скалы. Камень под пальцами всё еще обжигал, крошась в мелкую пыль, но мне было плевать. Очаг чакры в животе скрутило спазмом от абсолютной, звенящей пустоты. Я заставил себя осмотреться, медленно водя глазами по дну каньона. Масштаб разрушений впечатлял своей прагматичной жестокостью. Скальные стены оплавились, местами превратившись в блестящее, обсидиановое месиво, с которого лениво стекали последние капли жидкого шлака. От штурмового отряда врага не осталось практически ничего, что можно было бы назвать телами. Кое-где из завалов пепла торчали обугленные до состояния угля кости, скрюченные в предсмертных судорогах, да плавились остатки металлических пластин от доспехов и протекторов. Никаких марионеток или хитрых приспособлений кукловодов - здесь легли обычные люди, мясо войны, которое командование Конохи решило сжечь вместе с нами. Нам просто повезло, что расщелина оказалась достаточно глубокой, а тепловая волна прошла чуть выше, слизав лишь верхний слой камня над нашими головами. Я повернул голову в сторону. Рен и Кенджи сидели чуть поодаль, прямо на засыпанной пеплом земле. Вид у них был откровенно дебильный. Кенджи застыл, широко распахнув глаза, из которых из-за едкого дыма непрерывно текли слезы, оставляя на покрытых сажей щеках белые грязные дорожки. Его рот был полуоткрыт, нижняя челюсть мелко подрагивала, а руки судорожно, до белых костяшек, сжимали пустую флягу. Он выглядел как вытащенный из воды глушенный карась - тупой, потерянный взгляд в никуда, полное отсутствие понимания, что он всё еще жив. Рен выглядел не лучше, хоть и пытался казаться монолитом. Здоровяк сидел, ссутулившись, его спина представляла собой жуткое зрелище: куртка выгорела до основания, а кожа на лопатках и пояснице вздулась огромными, налитыми лимфой и кровью волдырями. Кое-где они уже лопнули, и обнаженное, багровое мясо смешалось с налипшим серым пеплом. Он тяжело, хрипло дышал, сквозь зубы пуская слюну, и взгляд его маленьких глаз был мутным, полубессознательным от контузии и дикой боли. Я потянулся рукой к собственному лицу, коснулся щеки и поморщился. Кожа под пальцами отслаивалась сухими, сгоревшими лоскутами, брови и ресницы полностью выгорели, а губы потрескались до крови. Я понимал, что сейчас со стороны мало отличаюсь от этих двоих - такое же обгорелое, контуженное пугало, чудом выбравшееся из задницы. Сверху раздался шорох лопнувшего гравия. Из серой дымки со скалы бесшумно соскользнули трое шиноби в стандартных разгрузках Листа и серых масках. Отряд зачистки. Подкрепление, которое явилось проверять результаты работы артиллерии чакры. Старший из них, чунин с холодными, как у дохлой рыбы, глазами, брезгливо перешагнул через дымящуюся кость пехотинца Суны и остановился в паре шагов от нас. Оружие он даже не доставал - в этом ландшафте угрозы для него не было. — Резервный сектор четыре? — сухо спросил он, сверяясь с каким-то свитком. — Докладывайте. Где выжившие противники? — Все там, — я хрипло указал подбородком на серые барханы пепла вокруг. Голос прозвучал как скрежет ржавого железа по наковальне. — Отряд штурмовиков уничтожен полностью. Нас использовали как маркер для удара. Мы удержали их в узком горле. Чунин даже не повернул головы в сторону пепелища. Ему было глубоко насрать на подробности. Просто сделал пометку в свитке... Какая же мразь, все таки. — Отлично. Ваша задача здесь окончена. Возвращайтесь в «Оазис». Я на секунду замер, ожидая продолжения. — И это всё? — Кенджи наконец подал голос, его сиплый крик сорвался на фальцет. — Мы тут едва... Рен идти почти не может! Нам нужно сопровождение или хотя бы медик! Старший отряда зачистки посмотрел на Кенджи так, словно тот был назойливым насекомым. В его взгляде не было злости - только абсолютное, профессиональное равнодушие бывалого шиноби к расходному материалу резерва. — В каньоне чисто, — отчеканил чунин. — Все силы Суны на этом фланге отброшены или уничтожены. Выделять бойцов сопровождения для ходячих раненых в безопасной зоне штаб не станет. У нас приказ зачистить южный склон. Если ваш товарищ не может идти - это ваши проблемы. Оставляйте его здесь или тащите на себе. Двигайтесь, вы блокируете проход для основных сил снабжения. Двое его подручных уже двинулись дальше по каньону, даже не взглянув на нас. Сам командир отряда запрыгнул на уступ скалы и мгновенно растворился в серой дымке. Логика командования была тошнотворно понятной и прагматичной. Зачем тратить ресурсы, время и здоровых бойцов на охрану тех, кто уже отработал свой ресурс? Нас не добили враги, нас не сожгло свое же дзюцу - значит, дальше мы должны выбираться сами. Если подохнем по дороге от потери крови или болевого шока - штаб просто спишет еще три единицы резерва. Естественный отбор в действии. — Суки... — процедил Рен, пытаясь подняться. При первом же движении кожа на его спине натянулась, пара крупных волдырей с треском лопнула, заливая остатки одежды сукровицей. Он глухо зарычал, едва не рухнув обратно. — Заткнись, Рен, — я подошел к нему, подставляя свое плечо. Мои собственные мышцы выли от истощения, каждый шаг отзывался тупой болью в костях, но оставлять этого кабана здесь я не собирался. Не из-за великой дружбы, а потому что на этой войне выживают только стаями. — Кенджи, бери его с другой стороны. Хватит пускать сопли. Двигаемся, пока мышцы окончательно не задеревенели. Кенджи, всё еще мелко дрожа, подскочил к нам и перекинул здоровую руку Рена через свою шею. Рен весил как хорошая наковальня, и как только его вес распределился на нас, мои колени предательски подогнулись. Нам предстояло пройти несколько километров по каменистой, выжженной пустоши до крепостных валов лагеря. Без воды, без чакры, волоча за собой полубессознательного тяжелого раненого. Каждый шаг давался с боем. Пепел взлетал из-под ног, забивался в нос и рот, заставляя легкие гореть изнутри. Мы брели молча, экономя последние крохи сил, под аккомпанемент тяжелого, свистящего дыхания Рена. Мир вокруг сузился до размеров следующего шага по обгоревшим камням. Рен хрипел прямо мне в ухо. Каждый его выдох отзывался тяжелым, натужным свистом в груди и отдавал гнилостным жаром. Его огромная туша навалилась на меня почти всей своей массой, и с каждым шагом мои пальцы, вцепившиеся в его окровавленное плечо, всё глубже погружались в липкое месиво из обгоревшей ткани, сукровицы и содраной кожи. Пахло это дерьмово. Живой, поджаренной человечиной. — Ноги... переставляй ноги, кабан, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как на губах лопаются новые трещины от сухости, а в рот забивается поднятый нами пепел. С другой стороны Кенджи едва держался. Его шатало из стороны в сторону, словно пьяного генина после бутылки дешевого саке. Парень тупо смотрел под ноги, его веснушки казались черными точками на фоне мертвенно-серой кожи лица, а пальцы намертво прикипели к пустой железной фляге. Если бы не Рен, который служил для нас своеобразным распорным столбом, мы бы все трое давно развалились в этой пыли. Я обернулся назад, бросив быстрый взгляд на уходящий в марево каньон. Зрелище было омерзительным в своей масштабности. Совместная техника Листа не просто выжгла штурмовой отряд Суны - она превратила ущелье в братскую могилу, где человеческие тела сплавились с камнем. Тяжелая пехота Песка, все эти хваленые ублюдки, которые пару часов назад перли на нас как неуязвимые махины, превратились в бесформенные, дымящиеся угольки. Местами из серых барханов пепла торчали обрубки костей, скрюченные от дикого жара суставы и оплавленные пластины налобных протекторов. Там не было никакого изящества шиноби, никакого кукольного мастерства - только грубая, концентрированная смерть, замешанная на огромных объемах чакры Катона и Футона. И мы, три куска резервного мяса, стояли в самом эпицентре этого ада в роли живых маркеров для удара. Моя собственная рожа горела так, словно её прижали к раскаленной наковальне. Брови и ресницы полностью выгорели, кожа на щеках отслаивалась сухими кусочками, а в ушах до сих пор стоял низкий, вибрирующий гул от взрыва. Я понимал, что выгляжу сейчас точно так же, как Рен и Кенджи - как обгорелое, полубезумное пугало, чудом сбежавшее со скотобойни. Пустошь за каньоном казалась бесконечной. Серое небо, серый камень, серый пепел под ногами. Каждый шаг выжигал последние крохи выносливости из моих пустых каналов чакры. В животе крутило так, будто туда залили жидкий свинец - типичный симптом глубокого чакроистощения, когда организм начинает жрать сам себя, пытаясь компенсировать дефицит энергии. Наконец, впереди, всего в паре километров, мертвый пейзаж резко оборвался. Земля словно провалилась вниз, открывая вид на огромную естественную впадину. Лагерь «Оазис». Наша база. Наша тюрьма и наше спасение. Сверху эта низина выглядела как ощетинившийся зверь, залегший в засаде. Высокие земляные валы, которые круглосуточно укрепляли шиноби из кланов Дотона, были густо утыканы заостренными деревянными кольями. Колючая проволока змеилась по периметру в несколько рядов, а на массивных деревянных вышках то топорщились бинокли, то ловили солнце бликами оптические прицелы часовых. Над главным, тяжело укрепленным въездом лениво колыхался огромный, серый от многодневной пыли флаг с символом Конохи. Когда мы, спотыкаясь, подошли к пропускному пункту, дозорные на валу даже не пошевелились. Пара чунинов у ворот скользнула по нам короткими, оценивающими взглядами, задержавшись на обгоревших протекторах. Никаких вопросов, никаких приветствий. Только дежурный жест руки, разрешающий проход. Для них мы были привычным элементом здешнего пейзажа - возвращающимся с передовой побитым скотом. Но стоило нам начать спуск во впадину, как реальность резко переменилась. Сухой, пропитанный гарью воздух пустыни сменился тяжелой, липкой влажностью. Над густыми кронами огромных деревьев, которые плотным зеленым ковром укрывали все дно низины, поднимался легкий утренний пар. Это дышали скрытые в зарослях горячие источники. Вместо облегчения эта внезапная перемена климата принесла новую волну боли. Влажный воздух мгновенно коснулся моей обожженной морды и сорванной кожи на спине Рена. Здоровяк глухо, утробно зарычал, сильнее наваливаясь на мое плечо. Сырость проникала под остатки одежды, заставляя раны гореть с новой силой. С нас троих, пока мы пробирались под сенью раскидистых деревьев, на сочную, зеленую траву лагеря крупными хлопьями сыпался серый каньонный пепел, оставляя за нами грязный, траурный след. Вокруг кипела жизнь военной базы. Мимо проносились связные, тяжелогруженые шиноби тащили ящики с кунаями и взрывными печатями, где-то на окраине глухо бухали тренировочные снаряды. Но вся эта суета обтекала нас, как вода обтекает камни. Мы целенаправленно тащились в медицинский сектор, туда, где среди вековых стволов раскинулись длинные брезентовые навесы. Медицинская палатка номер четыре встретила нас запахом, который мог бы вывернуть наизнанку любого гражданского. Это был концентрированный концентрат человеческого страдания: тяжелый душок застарелой крови, испражнений, гноя, дешевого спирта и въевшегося в брезент запаха жженой плоти. Конвейер смерти работал без остановок. Внутри, на длинных рядах складных коек, копошились ирьенины. Их руки непрерывно светились бледным, зеленоватым светом Шосен Дзюцу, но этого явно не хватало. В углу кто-то надрывно, до хрипа кричал, пока медик без анестезии выковыривал осколки из развороченного бедра. Чуть дальше двое санитаров бесстрастно заворачивали в серую ткань то, что еще полчаса назад было шиноби Листа. Мы с Кенджи буквально сбросили Рена на свободные складные стулья у самого входа и сами рухнули рядом. Сил не было даже на то, чтобы вытереть пот, крупными каплями катившийся по обгоревшему лбу. — Эй... — сиплым, надрывным шепотом выдавил Кенджи. Его пальцы наконец разжались, и железная фляга с глухим стуком покатилась по притоптанной земле палатки. — Мы же... мы же реально могли там остаться. Поджариться до костей вместе с теми смертниками из Суны. Нас же просто списали, да? Я откинул голову назад, прижимаясь затылком к жесткой опоре тента. Каждое слово давалось с трудом, горло словно наждаком прочистили. — Не списали, Кенджи. Не льсти себе. Чтобы тебя списать, нужно сначала внести тебя в список чего-то ценного. Это просто математика. Штаб рассчитал радиус поражения совместной техники так, чтобы гарантированно накрыть авангард Суны. А то, что мы оказались в паре десятков метров от эпицентра - наша удача и наша проблема. Если бы мы не прыгнули в ту щель, чунины из отряда зачистки просто перешагнули бы через наш пепел и пошли дальше. Коноха не координирует удары артиллерии с расписанием прогулок резервистов. — Терпи, мелкий... — прохрипел Рен. Он сидел, низко наклонив голову между колен, чтобы не касаться спиной ничего твердого. — Мы живы. Остальное - херня. К нам быстрым шагом подошла молоденькая медсестра. Её халат был покрыт бурыми пятнами, под глазами залегли глубокие черные тени, а пальцы мелко дрожали от многочасового напряжения. Она даже не посмотрела на наши лица - её взгляд сразу зафиксировался на спине Рена. — Снимите с него остатки разгрузки, быстро, — коротко бросила она, доставая длинные медицинские ножницы. Раздался противный, трещащий звук. Ткань, намертво въевшаяся в лопнувшие кровяные волдыри, отходила вместе с мясом. Рен судорожно сжал зубы, из его носа вырвался свистящий вздох, но он не издал ни звука. Только желваки на челюсти заходили ходуном, грозя сломать зубы. Медсестра споро, почти механически залила рану какой-то резко пахнущей мазью и наложила плотную повязку, после чего повернулась ко мне. Свечение её ладони скользнуло по моей груди и лицу. Прохлада медицинской чакры на секунду притупила адское жжение, но внутренний очаг отозвался лишь болезненным, тянущим спазмом. — Глубокое чакроистощение, каналы истончены. Ожоги лица первой-второй степени, без некроза. Ткани восстановятся сами, если не будешь лезть на рожон. Вот, — она сунула мне в ладонь три мутные, серые таблетки, от которых разило горькой травой. — Пей воду. Спать минимум шесть часов. Завтра утром ваш отряд ждут в штабе сектора у командира. Вы свободны. Следующий! Она мгновенно переключилась на Кенджи, оставляя нас предоставленными самим себе. Я закинул таблетки в рот. Горькое варево мгновенно обожгло пищевод, но почти сразу в голове немного прояснилось, а тупая боль в мышцах начала отступать, сменяясь свинцовой, непреодолимой усталостью. «Оазис» вокруг нас продолжал жить своей лихорадочной, военной жизнью. Влажный воздух, шелест вековых деревьев, крики раненых - всё это сливалось в один сплошной, давящий фон. — Знаете, что во всей этой херне самое паршивое? — вдруг выдавил Рен. Он попытался распрямить плечи, но тут же скривился, когда свежие бинты намокли от проступившей сукровицы. На его бледном, покрытом копотью лице появилась кривая, хищная усмешка. Мы с Кенджи молча повернулись к нему. — Самое паршивое, — здоровяк тяжело сглотнул, — что мы только что выползли из самой глубокой задницы этой пустыни, а я чертовски хочу жрать. И готов поспорить на свой кунай, что в столовой нам снова подсунут этот гребаный пустой рис без единого куска мяса. Я замер на секунду, глядя на его перекошенную рожу, а затем из моей груди вырвался короткий, лающий смешок. Кенджи посмотрел на нас как на умалишенных, его губы дрогнули, и через мгновение он тоже зашелся в истеричном, надрывном хихиканье, переходящем в кашель от забившего легкие пепла. Мы сидели посреди переполненного госпиталя, измазанные чужой смертью и собственной кровью, и ржали как придурки, пока проходящие мимо раненые шиноби брезгливо косились в нашу сторону. Это был не смех радости... Назвал бы смехом выживших скотов. Я опустил руку на бедро, пальцами нащупывая тяжелую, холодную сталь куная, который ковал сам, слой за слоем, в душной кузнице. Металл был на месте. Жесткий, надежный, готовый к новой работе. — Ничего, — отсмеявшись, глухо произнес я, и мой взгляд снова стал холодным и прагматичным. — Мы куем себя сами. И если Коноха решила использовать наш резерв как наковальню, пусть привыкает к тому, что мы будем отбивать искры прямо им в глаза. Идемте. Нужно сожрать этот чертов рис, пока я не отключился прямо здесь. Подняться со стула оказалось сложнее, чем я думал. За те короткие минуты, что мы просидели в палатке, мышцы успели остыть и задеревенеть, наливаясь тупой, ноющей болью. Рен с глухим рыком оторвал зад от сиденья; его лицо на мгновение исказилось, когда свежие повязки натянулись на обожженной спине. Кенджи, словно сомнамбула, безвольно поплелся следом за нами, волоча ноги по притоптанной земле. Мы вывалились из-под навеса медицинской палатки обратно в тяжелую, влажную духоту лагеря. После концентрированной вони гниющего мяса, хлорки и спирта, воздух «Оазиса» казался почти приторным, хотя где-то на периферии всё равно отчетливо тянуло дымом от погребальных костров, которые жгли за пределами земляных валов. Полевая кухня располагалась глубже во впадине, ближе к горячим источникам, откуда и поднимался тот самый пар. Очередь из таких же помятых, измазанных грязью и чужой кровью шиноби тянулась длинной, изломанной змеей. Мы молча пристроились в самый хвост. Никто в толпе не разговаривал. Здесь царило тяжелое, свинцовое молчание, прерываемое лишь металлическим лязгом половников о стенки огромных походных котлов да редким, надрывным кашлем раненых. Дежурный генин на раздаче выглядел так, словно сам готов был рухнуть замертво прямо в котел. Его лицо выражало крайнюю степень усталости и абсолютного равнодушия... Э... Это что? ...Рен оказался прав на все сто процентов. Когда подошла моя очередь, повар не глядя швырнул в подставленную деревянную миску серый, клейкий комок переваренного риса и плеснул сверху мутного водянистого бульона, в котором сиротливо плавали пара ошметков водорослей. — Следующий, — каркнул он сорванным голосом. Мы нашли свободное место под толстыми, узловатыми корнями огромного дерева, подальше от основного скопления людей и шума. Земля здесь была влажной и приятно холодила задницу. Я сел, осторожно привалившись плечом к шершавому стволу, и зачерпнул первую ложку. Вкус был омерзительным. Рис отдавал сыростью и старым мешком, а бульон вообще ничем не пах, кроме немытой посуды. Но желудок, давно скрученный спазмами от голода и глубокого истощения чакры, принял это варево с жадностью дворового пса. Я жевал механически, просто перемалывая комки в кашу, и заставлял себя глотать, чувствуя, как пища тяжелым комком падает внутрь. Рен ел так, будто это был его последний ужин перед казнью. Он запихивал рис в рот огромными порциями, почти не жуя, и глухо мычал от боли при каждом резком движении челюстей и плеч. Его маленькие глазки лихорадочно блестели из-под опаленных бровей. Жизненная энергия в этом здоровом ублюдке всегда била ключом, даже когда его собственная спина представляла собой один сплошной кусок прожаренного мяса. Кенджи сидел напротив, уставившись остекленевшим взглядом в свою миску. Он так и не прикоснулся к пайку. Его худые плечи вдруг начали мелко, судорожно трястись. Сначала беззвучно, потом с тихим, жалким всхлипом, который он попытался задушить, прикусив губу до крови. Адреналин окончательно покинул его истощенное тело, оставив после себя лишь голый, первобытный ужас от осознания того, насколько близко к нам сегодня подобралась старуха с косой. — Ешь, — сухо бросил я, не переставая работать челюстями. Звук моего собственного голоса показался мне чужим - хриплым и безразличным. Кенджи замотал головой, роняя слезы прямо в мутный бульон. — Я... я не могу, Куро. Кусок в горло не лезет. Там... в каньоне... те штурмовики... они просто расплавились. А мы стояли прямо там. — Ешь, блять, я сказал, — я перестал жевать и тяжело посмотрел на него. — Завтра утром мы снова идем в штаб к командиру сектора. Нам выдадут новый приказ, и мы снова пойдем подставлять свои задницы. Если ты сейчас сдохнешь от истощения и жалости к себе, твою порцию просто отдадут кому-то другому, а труп скинут в общую яму за валом. Конохе плевать на твои душевные травмы. Им нужны единицы, способные бегать и убивать. Рен оторвался от своей уже пустой миски, слизал языком прилипшую к губе рисинку и мрачно кивнул, поддерживая мои слова. — Куро дело говорит, Кен. Запихивай через силу. Жрать не будешь - ноги не потянут. Ноги не потянут — сдохнешь на первой же растяжке. Кенджи поднял на нас заплаканные, покрасневшие глаза. В них плескалась обида, смешанная с отчаянием ребенка, которого бросили в мясорубку, но инстинкт выживания все-таки взял верх. Дрожащей рукой он подцепил немного риса и отправил в рот, давясь и всхлипывая при каждом глотке. Я отставил пустую миску на влажную траву и закрыл глаза, чувствуя, как таблетки, выданные медсестрой, наконец начинают действовать. Тупая боль в мышцах постепенно отступала, сменяясь непреодолимой, свинцовой тяжестью во всем теле. Военный лагерь вокруг нас продолжал гудеть своим монотонным, ненасытным гулом. Сегодня мы вырвали у этой войны еще один день жизни, заплатив за него сожженной кожей и выжженными каналами чакры. Завтра придется делать это снова. Но до завтра еще нужно было дожить, и сейчас единственное, чего я хотел - это провалиться в черный, глухой сон без сновидений.

***

Чернота отступила неохотно, словно густая, застывшая смола. Когда я открыл глаза, брезентовый потолок палатки уже едва заметно подсвечивался тусклым утренним светом, пробивавшимся сквозь плотную, влажную зелень Оазиса. Тело казалось налитым жидким свинцом. Каждое мышечное волокно выло от усталости, напоминая о вчерашнем дне, а сожженная кожа на лице стянулась плотной сухой коркой, которая трескалась при малейшем движении челюсти. Обычному человеку из гражданских после такого понадобилась бы неделя постельного режима и куча обезболивающих, а простая утренняя разминка с наклонами и легкими потягиваниями показалась бы изощренной пыткой. Но для генина, чье тело дрессировали выдерживать запредельные перегрузки и насыщали чакрой, обычные «человеческие» потягушки были пустым местом - они бы даже кровь по жилам разогнать не помогли. Чтобы заставить задеревенелые мышцы слушаться, требовалось нечто более жесткое. Я со стоном сполз с жесткого матраса прямо на сырую землю. Скрипнув зубами от резкой боли в опаленной морде, принял упор лежа. Пальцы рук - только самые кончики, без упора на ладони - намертво вонзились в податливую грязь. Я начал медленно, до предела опускать тело, почти касаясь грудью пола, а затем мощным, взрывным движением выталкивал свою тушу вверх. Суставы хрустели, как сухие ветки под сапогами. Тридцать, пятьдесят, восемьдесят раз. Пот мгновенно выступил на лбу, крупными каплями скатываясь вниз и немилосердно разъедая свежие ссадины. Завершив серию, я резко перевернулся, сел в глубокий присед и замер, полностью заблокировав дыхание почти на три минуты. В этот момент я силой, сквозь боль, погнал скудные капли едва восстановившейся чакры по истонченным, горящим каналам в ноги и торс. Изнутри обдало сухим, удушливым жаром, легкие сжались в спазме, но тупая, сонная одурь из головы наконец ушла. Мышцы зажглись привычной рабочей болью. Жить можно. По крайней мере, ноги теперь держали твердо. Во рту стоял тошнотворный, вяжущий привкус вчерашнего каньонного пепла, дегтя и запекшейся крови. Я полез в свой наполовину опустошенный походный подсумок, выудил оттуда старую костяную щетку с жесткой щетиной, но пальцы наткнулись на пустоту там, где должна была лежать жестяная баночка... Твою мать. Зубной порошок кончился. Наверняка зазевал его еще черт знает когда - наверняка во время той безумной суматохи и резни, когда мы охраняли конвой с Шигеру. Тогда было как-то не до гигиены, а сейчас чистить зубы одной лишь жесткой щетиной и грязной водой означало просто разодрать десны в кровь. Сунив щетку за пазуху обгоревшей куртки, я вышел из палатки. Лагерь уже вовсю бодрствовал, несмотря на ранний час. Влажный утренний туман висел густой пеленой между стволами огромных деревьев, смешиваясь со сладковатым дымом костров и паром от бьющих из-под земли источников. Я направился к общему умывальнику - длинному деревянному желобу, куда по бамбуковым трубам непрерывно стекала прохладная вода. Народу там было порядочно. В основном чунины и такие же резервисты, как мы: хмурые, злые, невыспавшиеся, со следами вчерашней гари на пропотевших разгрузках. Я подошел к парню в потрепанном жилете, который как раз закручивал крышку на своей сумочке. — Эй, приятель, — хрипло окликнул я его. Голос после сна все еще двоился и звучал паршиво. — Порошка зубного не найдется? Буквально на один раз, на щетину сыпануть. Мой еще на миссии с конвоем пропал. Парень резко повернулся, собираясь, судя по дернувшемуся лицу, послать меня нахер, но его взгляд мгновенно зацепился за мою физиономию с облезшей кусками кожей и характерными следами термического ожога. Он прищурился, опустил глаза на мой помятый протектор Листа, а затем его брови поползли вверх. — А... это ты, — негромко сказал он. Пара шиноби, стоявших рядом у желоба, тут же прервали свой разговор и обернулись в нашу сторону. По умывальнику пронесся едва слышный шелест шепотков. Нас узнавали. Конечно, в лагере ходили слухи про те медицинские противоядия, за создание которых сама Цунаде-сама снизошла до личной благодарности какому-то вшивому резерву, но сейчас дело было совсем в другом. «Оазис» уже вовсю гудел о том, что произошло вчера в ущелье. Стереть в пепел целый штурмовой отряд Суны одной колоссальной техникой - это была громкая, чистая победа штаба, но выжить в паре десятков метров от этого рукотворного ада, будучи обычными сопливыми генинами... Это граничило либо с безумием, либо с невероятным, мистическим везением. На нас смотрели как на выходцев с того света. В этих взглядах мешались брезгливое удивление, недоверие и невольное, пускай и чисто шкурное, уважение бывалых солдат к тем, кто обманул смерть. Парень молча полез обратно в свою сумку, достал небольшую круглую коробочку и протянул мне: — Сыпь, сколько надо. Вы знатно прикурить дали в каньоне, пацан. До сих пор в штабе не поймут, как вас там самих не спекло вместе со смертниками Песка. — Расщелину глубокую нашли, — коротко бросил я, аккуратно постукивая пальцем по жести, чтобы насыпать белый мятный порошок на щетку. — Спасибо. — Везение - это тоже навык. Только недолговечный и очень капризный, — раздался густой, прокуренный голос со стороны массивной деревянной скамьи, врытой у корней столетнего дуба. Я повернул голову, интенсивно орудуя щеткой во рту и сплевывая серую пену в бегущую по желобу воду. На скамье сидел мужчина средних лет в стандартном жилете Конохи, левый рукав которого был пуст и наглухо заправлен за матерчатый пояс. На его лице красовался глубокий, старый шрам от ядовитого шипа, пересекающий щеку до самой шеи... М? О, вижу. На разгрузке есть этот дополнительный шов Токубецу Джонина. И как его только не разорвало? Но все же. Из тех людей, кто повидал на этой войне столько дерьма, что его лицо, казалось, навсегда застыло в выражении циничной усталости. Он неторопливо строгал маленьким острым ножом деревянную чушку, даже не глядя на нас. Молодые чунины у умывальника сразу как-то подобрались, мгновенно растеряв свой спесивый вид и выражая молчаливое почтение старшему по званию. — Вы про что, Токубецу-сан? — спросил один из них, утираясь серым полотенцем. Однорукий джонин отложил деревяшку, поднял на нас свои тяжелые, выцветшие глаза и остановил взгляд прямо на мне. — Я про тех, кого вы вчера там встретили в ущелье, сопляки. Вы думаете, что совершили великий подвиг, удержав авангард Суны? — он криво усмехнулся, сплюнув под ноги на сочную траву. — Зелень вы неопытная, дальше своего носа не видящая. Те штурмовики, которых наше командование так красиво и эффективно превратило в молекулярную пыль... они ведь почти все были не из Скрытой Деревни Песка. Это были регулярные войска со стороны самого Даймё страны Ветра. Личная гвардия, наемники и гарнизонные части, сидящие на его личном золоте. Окружающие генины и пара чунинов переглянулись, явно не понимая, к чему старик клонит. Ну, сгорели и сгорели, врагов-то на фронте меньше стало, какая разница, чье именно мясо по ветру развеяли? Но до меня, привыкшего смотреть на этот мир без розовых соплей и понимающего, как неохотно крутятся шестеренки большой политики, суть дошла мгновенно. — Даймё будет в ярости, — глухо произнес я, прополоскав рот ледяной водой из бамбуковой трубки и вытирая губы тыльной стороной ладони. Джонин одобрительно хмыкнул, ткнув в мою сторону кончиком ножа, словно фиксируя правильный ответ. — Гляди-ка, хоть у одного сопляка из резерва мозги варят, а не только ноги, чтобы от взрывов бегать. Именно, парень. Этот старый хрен из столицы Ветра уже который год спит и видит, как бы урезать финансирование Сунагакуре. Он спит и видит, как доказать совету, что его собственные штурмовые отряды способны решать военные задачи на границе не хуже этих «зажравшихся шиноби». Послать людей, совершенно не обученных тонкостям управления чакры и противодействию масштабным техникам, штурмовать ключевой укрепленный узел обороны Конохи вроде нашего Оазиса - это был запредельно тупой, чисто политический приказ. Даймё хотел быстрой победы, громких титулов и военных трофеев, чтобы утереть нос Казекаге. Он сделал паузу, и его лицо стало совсем мрачным, покрываясь глубокими тенями от листвы. — Но теперь его карманную армию, его гордость и миллионы рё инвестиций превратили в кучу дымящегося шлака за какие-то пять минут. Это сокрушительный удар по его эго и, что куда важнее, по его кошельку. Как думаешь, этот высокомерный ублюдок признает свою ошибку? Черта с два. Даймё не станет винить себя за тупость. Он сожрет их Сандайме живьем за то, что Скрытый Песок «плохо обеспечил поддержку» его людям на фланге. И вот тут начинается самое паршивое для нас. Когда разведчики Суны доставят в совет подробный отчет о том, как именно и с какой жестокостью Коноха выжгла их союзников до состояния пепла... Суна поймет, что дипломатические игры и полумеры кончились. Чтобы вернуть расположение своего правителя и вернуть золотые потоки из казны, Скрытый Песок будет вынужден доказывать свою полезность. И действовать они будут в разы свирепее, злее и отчаяннее. Джонин снова взял свою чушку и с противным скрипом сделал глубокий, резкий надрез ножом, срезая крупную стружку. — Никаких больше лобовых атак недоучками и штурмовой пехотой. На этот фланг теперь бросят настоящих мясников Песка. Кукловодов из элиты, мастеров скрытых убийств, бесшумных диверсантов и спецов по ядам дальнего действия. Так что не радуйтесь, что выжили вчера в каньоне, пацаны. Вы своими тушками просто открыли ворота в настоящий, неразбавленный ад. Скоро нас здесь будут рвать зубами. Слова однорукого повисли в тяжелом, влажном воздухе умывальника. Никто из стоящих рядом молодых чунинов больше не проронил ни звука. Спесь слетела с них мгновенно, оставив лишь липкий, холодный страх перед будущим. Одно дело - рубиться с туповатой пехотой, которая прет напролом сомкнутым строем, и совсем другое - стать мишенью для невидимок, которые травят колодцы, перерезают глотки во сне и используют яды, от которых ты выплевываешь собственные легкие за пару минут. Я молча убрал щетку во внутренний карман куртки. Старик был прав на сто процентов. Политика всегда была тем ещё говном, а мы - разменными монетами, которыми расплачивались за ее капризы. — Приятного дня, Токубецу-сан, — хрипло бросил я, разворачиваясь и шагая прочь от желоба. Вернувшись к нашей палатке, я застал Рена за увлекательным занятием: здоровяк, глухо матерясь сквозь стиснутые зубы, пытался натянуть на себя чистую форменную майку, выданную со склада. Ткань цеплялась за свежие повязки на спине, причиняя ему адскую боль. Кенджи сидел в углу, обхватив колени руками, и бессмысленно пялился в одну точку. Выглядел он немногим лучше вчерашнего, разве что перестал трястись. — Брось это гиблое дело, кабан, — сказал я, подходя к Рену и помогая ему расправить воротник так, чтобы он не давил на бинты. — Просто накинь жилет сверху, если он не сгорел. — Сгорел, — зло выплюнул Рен, тяжело дыша. На его лбу выступила испарина. — Пришлось выбивать новый у каптенармуса. Этот ублюдок еще и кочевряжился, мол, мы резерв, и снаряжение нам положено по остаточному принципу. Чуть не сломал ему нос. Я криво усмехнулся. — Поднимайте задницы. Время идти на поклон к командиру сектора. За новыми приказами. Кенджи медленно поднял голову. В его глазах плескалась обреченность. — Куро... мы же только вчера... — Завали, — резко оборвал его я. — Мы живы, мы на ногах, очаги чакры хоть немного, но наполнились. Для штаба этого достаточно, чтобы снова пустить нас в оборот. И учти, Кенджи, дальше будет только хуже. Вчера мы сожгли карманную армию Даймё. Сегодня Суна пришлет по наши души настоящих ублюдков. Элиту. Если будешь тормозить - сдохнешь первым. Рен мрачно кивнул, соглашаясь. Он перекинул через плечо ремень с подсумками и, припадая на левую ногу, двинулся к выходу. Кенджи, судорожно сглотнув, поплелся следом. Штабная палатка находилась в самом центре «Оазиса», защищенная дополнительным кольцом барьеров и постом из хмурых анбу в масках животных. Нас пропустили внутрь без лишних вопросов - видимо, наши имена уже значились в списках на утренний доклад. Внутри было душно, пахло крепким табаком и свежими чернилами. Командир сектора, сухопарый джонин с глубокими залысинами и цепким, колючим взглядом, стоял над огромной картой, расстеленной на грубо сколоченном столе. Вся карта была утыкана красными и синими флажками, обозначающими смещения линии фронта. Когда мы вошли, он даже не поднял головы, продолжая делать какие-то пометки карандашом. — Выжившие из четвертого резервного квадрата, — констатировал он сухим, бесцветным голосом. — Куро, Рен, Кенджи. Доклад отряда зачистки я читал. Вы выполнили приказ, удержали позицию и не позволили авангарду противника прорваться до того, как ударил отряд дальнего боя. Молодцы. Коноха ценит вашу самоотверженность. Слова звучали так механически, словно он зачитывал их по бумажке. Ему было глубоко насрать на наши ожоги, на контузию Рена и на сломанную психику Кенджи. — Спасибо, командир, — ровным тоном ответил я. — Ждем дальнейших распоряжений. Джонин наконец оторвался от карты и посмотрел на нас. Его взгляд скользнул по моей облезлой морде, по сгорбленной фигуре Рена, и остановился на трясущемся Кенджи. В глазах офицера мелькнуло холодное, чисто математическое вычисление. Он оценивал, сколько еще пользы можно выжать из этого побитого куска мяса. — Обстановка на фланге резко изменилась, — командир отбросил карандаш и сцепил руки за спиной. — По данным нашей разведки, Суна спешно перебрасывает в этот район специализированные отряды. Кукловоды-отравители, диверсанты, мастера ловушек. Они будут мстить за уничтожение своих сил и попытаются перерезать наши линии снабжения, ведущие к «Оазису». Он ткнул пальцем в край карты, где зеленая зона леса переходила в извилистую линию ущелий, соседствующих со вчерашним каньоном. — Здесь находится квадрат 12-Бис. Это узкий перешеек, идеальное место для засад. Основные силы мы туда послать не можем - слишком заметно, да и людей не хватает. Нам нужна там пара глаз. Точнее, сигнальная растяжка. Вы отправляетесь туда в качестве передового дозора. Ваша задача - скрытно занять позицию, наблюдать за перемещениями и в случае появления элитных отрядов Песка немедленно послать сигнальную птицу. — А потом? — хрипло спросил Рен. Командир холодно усмехнулся. — А потом вы пытаетесь выжить, пока мы не пришлем ударную группу. В бой не вступать, обнаружите себя - вы трупы. Выдвигаетесь через час. Получите у каптенармуса стандартные пайки, базовые антидоты и по одной взрывной печати на брата. Вопросы? Вопросов не было. Нас снова посылали служить наживкой. Только теперь вместо тупой бронированной пехоты на нас будут охотиться профессиональные убийцы, а наша единственная задача - вовремя сдохнуть так, чтобы штаб успел это заметить. — Никак нет, — ответил я за всех, разворачиваясь к выходу. — Разрешите выполнять. — Свободны, — командир уже снова склонился над картой, вычеркивая нас из списка живых. Выйдя из штабной палатки, мы даже не стали переглядываться. Смысла сотрясать воздух проклятиями не было. Приказ отдан, шестеренки провернулись, и мы снова оказались на конвейере. Палатка снабжения встретила нас кислой миной дежурного чунина. Это был тот самый тип людей, которые на войне обрастают жирком, сидя на складах, и смотрят на боевиков как на назойливых попрошаек, покушающихся на их личную собственность. Увидев наши измятые физиономии и обгоревшие протекторы, он даже не попытался скрыть раздражения. — Три комплекта для передового дозора, квадрат 12-Бис, — ровным, лишенным эмоций голосом произнес я, протягивая ему бумажку с печатью командира сектора. Каптенармус брезгливо выцепил листок двумя пальцами, пробежался по нему глазами и недовольно цокнул языком. — Резерв... Вечно на вас переводить добро. Он нырнул под прилавок и с глухим стуком выложил перед нами горстку снаряжения. Три плотных брикета безвкусных пищевых пайков, по консистенции напоминающих спрессованные опилки. Три крошечных стеклянных ампулы с мутноватой, белесой жидкостью. И ровно три стандартные кибакуфуда - взрывные печати на грубой, дешевой бумаге. Я взял одну ампулу, покрутив ее на свету. — Базовый антидот широкого спектра, — процедил каптенармус, заметив мой взгляд. — Универсальная дрянь. — Против элитных кукловодов Песка это всё равно что подорожник к оторванной ноге прикладывать, — глухо прохрипел Рен, сгребая свою долю огромной лапищей. — Их яды сжигают легкие за пару минут. Эта водичка максимум даст нам время обосраться перед смертью. — Что в накладной написано, то и выдаю, — огрызнулся снабженец. — Не нравится - идите с голыми руками. Следующие! Я молча рассовал снаряжение по подсумкам. Рен был прав. Суна славилась своими мастерами ядов. Элита не использовала стандартные токсины, парализующие мышцы. Они варили дерьмо, от которого кровь сворачивалась в желе, а внутренние органы превращались в кровавую кашу, выходящую горлом. Базовый антидот Конохи здесь не спасет, но это был хоть какой-то психологический костыль для Кенджи, который вцепился в свою ампулу, как в спасательный круг. Через двадцать минут мы уже покинули пределы «Оазиса». Переход от искусственной, влажной зелени лагеря к мертвой пустоши всегда ощущался как удар под дых. Как только мы миновали внешнее кольцо дозорных и спрыгнули с земляного вала, нас мгновенно обдало сухим, колючим ветром. Земля под ногами сменилась с мягкой травы на жесткий, высушенный солнцем камень и вездесущую пыль, которая тут же забилась в складки одежды. Мы двигались молча, выстроившись в стандартный клин. Я шел впереди, прокладывая маршрут в обход открытых пространств. Рен, несмотря на больную спину и хромоту, замыкал построение, тяжело ступая по камням. Кенджи держался посередине. Парень был бледен, его глаза нервно метались по сторонам, отслеживая каждую тень, но паники вчерашнего дня в нем уже не было. Страх трансформировался в параноидальную, звериную собранность. Он понимал: если прозевает движение на фланге, мы ляжем здесь все. Солнце безжалостно палило с выцветшего неба. Чакра в теле циркулировала тонкими, ленивыми струйками, еще не до конца восстановившись после вчерашнего истощения, но ее хватало, чтобы поддерживать нужный темп и гасить шум шагов. Квадрат 12-Бис мы достигли примерно через полтора часа. Командир не соврал - место было идеальным для засады. Перешеек представлял собой глубокий, извилистый разлом в скальной породе, зажатый между двумя высокими, почти отвесными хребтами. Дно ущелья было усыпано крупными валунами и редкими, скрюченными кустарниками, цепляющимися корнями за сухую землю. Любой караван снабжения, идущий к «Оазису» с этой стороны, вынужден был бы вытянуться в тонкую кишку, теряя маневренность. Сверху их можно было расстреливать как в тире. Я поднял руку, останавливая парней у самого входа в разлом. — Дальше идем по верху, — тихо скомандовал я, указывая на западный склон. — Вниз не соваться. Если элита Песка уже здесь, дно ущелья усеяно лесками из чакры и невидимыми растяжками. Нам нужна точка обзора. Мы начали подъем. Карабкаться по раскаленному камню было сущим адом. Рен глухо матерился сквозь зубы при каждом резком рывке - форменная куртка намертво терлась о его обожженную спину, и я отчетливо видел, как на ткани проступают свежие бурые пятна сукровицы. Но здоровяк пер вверх, цепляясь за уступы толстыми пальцами с такой силой, что крошил породу. Наконец, примерно на середине склона, я нашел то, что искал. Небольшая скальная полка, прикрытая сверху массивным козырьком, защищавшим от солнца и наблюдения с воздуха. Подходы к ней были узкими, а вид на дно перешейка открывался идеальный. Классическое воронье гнездо. Минус был только один - если нас обнаружат и зажмут здесь, уйти мы не сможем. Это был тупик. Мы вползли на полку, стараясь не сбросить вниз ни единого камешка. — Размещаемся, — едва слышно выдохнул я, припадая грудью к нагретому камню и осторожно выглядывая из-за края уступа. Рен тяжело осел у задней стенки укрытия, привалившись к ней здоровым плечом. Он прикрыл глаза, его грудная клетка ходила ходуном, пытаясь восполнить дефицит кислорода. Кенджи тут же достал из подсумка небольшой свиток, коротко сложил печать и с легким хлопком развеял распечатывающую формулу. В его руках оказалась деревянная клетка с небольшой, неприметной серой птицей. Сигнальный воробей штаба. — Кенджи, слушай внимательно, — я повернул голову к парню, чей взгляд был прикован ко дну ущелья. — Птицу держишь наготове. Как только видишь что-то нетипичное - искажение воздуха от маскировочного дзюцу, блеск лески, нехарактерное движение теней - сразу выпускаешь. Никаких сомнений, понял? Мы не разведка уровня Анбу, мы не сможем оценить их численность. Наша задача - просто крикнуть штабу, что мы покойники, и враг здесь. — Понял, Куро, — шепнул он, нервно сглотнув. Я достал из подсумка выданную каптенармусом взрывную печать. Кусок грубой бумаги с вязями иероглифов казался до смешного хрупким. — Рен, дай свою, — попросил я. Здоровяк молча бросил мне свой листок. Я аккуратно склеил их краями, используя каплю собственной крови, прокусив палец, и заложил получившуюся сдвоенную кибакуфуду под крупный камень у самого края нашей полки, так, чтобы взрыв в случае чего обвалил часть козырька прямо на узкую тропу, ведущую к нам. Тонкую, почти невидимую леску я протянул к своему запястью. Это не убьет элиту Песка, но даст нам секунды три хаоса. В бою шиноби три секунды - это вечность. Дальше началось самое изматывающее. Ожидание. Время в засаде течет как густая смола. Солнце медленно ползло по небу, безжалостно раскаляя камни. Воздух в перешейке дрожал от зноя, искажая перспективу и заставляя глаза слезиться от напряжения. Каждая тень, отбрасываемая редкими кустами внизу, казалась мне притаившимся диверсантом. Каждый шорох осыпающегося гравия заставлял мышцы судорожно сжиматься в готовности к рывку. Прошло два часа. Потом три. Рен дышал тяжело, с легким свистом. От жары и воспаленных ран у него явно начинал подниматься жар. Кенджи сидел не шевелясь, словно каменная статуя, только его побелевшие пальцы мертвой хваткой сжимали дверцу клетки с птицей. Я медленно, миллиметр за миллиметром, поворачивал голову, сканируя противоположный склон. Пусто. Только голый камень и высохшие корни. Как же это... Что... Нет, Ками упаси. Даже не движение. Скорее, отсутствие естественного движения. Внизу, примерно в сотне метров от нас, где тропа делала резкий изгиб, огибая массивный валун, ветер слегка колыхнул чахлый куст. Но тень от этого куста не шелохнулась. Она осталась абсолютно неподвижной, плотной, неестественно черной на фоне слепящего солнца. Волосы на моем затылке встали дыбом. Обычный человек никогда бы не заметил этой аномалии. Но нас дрессировали вычленять такие детали из общего пейзажа. Тень медленно, словно густая чернильная клякса, поползла от куста к валуну. Ни звука шагов, ни возмущений чакры. Просто кусок мрака, который решил сменить позицию. — Кенджи, — мой голос прозвучал тише шелеста пыли. — Угол сорок пять градусов вниз. Левый фланг. Кенджи скосил глаза. Я услышал, как у него резко перехватило дыхание. От черной тени у валуна вдруг отделилась короткая, почти невидимая в мареве зноя нить чакры. Она метнулась к противоположной стене ущелья и замерла натянутой струной в полуметре над землей. Классическая растяжка для идущего вслепую авангарда. А затем маскировка спала. Воздух рябнул, как над горячей жаровней, и у валуна проявились три фигуры. Они не носили стандартных бронежилетов. Лишь плотные, облегающие костюмы песочного цвета, сливающиеся с местностью, и глухие тканевые маски, скрывающие нижнюю часть лица. На их спинах крепились массивные свертки, плотно замотанные бинтами - зачехленные марионетки. Это были не просто диверсанты. Это была та самая элита, о которой говорил однорукий джонин у рукомойника. Элита, пришедшая резать глотки и мстить за сожженную пехоту Даймё. Один из них, видимо командир тройки, плавно поднял руку в кожаной перчатке. Двое других мгновенно растворились среди камней, разбегаясь по позициям с такой нечеловеческой скоростью и грацией, что глаза едва успевали за ними следить. — Птицу. Сейчас. — выдохнул я. Кенджи дрожащими пальцами рванул задвижку на клетке. Серый воробей, почувствовав свободу, коротко чирикнул и свечой рванул в раскаленное небо. Звук хлопающих крыльев в абсолютной тишине каньона прозвучал как удар набата. Командир Песка, оставшийся у валуна, даже не поднял головы. Он просто сделал неуловимое движение пальцами. Из его рукава вырвался тончайший серебристый сенбон, блеснув на солнце смертоносной искрой. Воробей, едва успевший набрать высоту в двадцать метров, вдруг дернулся в воздухе. Крошечная игла пробила его тельце насквозь. Птица камнем рухнула вниз, так и не успев покинуть пределы перешейка. Мы опоздали. Сигнал не прошел. Медленно, пугающе плавно кукловод Суны повернул голову. Его холодные, лишенные любого выражения глаза сквозь прорези маски безошибочно уставились прямо на нашу скальную полку. Он знал, что мы здесь. И он ждал, пока мы обнаружим себя сами. — Твою мать... — просипел Рен, нащупывая здоровой рукой рукоять куная. Игра в прятки закончилась. Началась бойня.