Кровожадный Жнец

Тяжелое лезвие моего куная встретилось с жвалами сколопендры в дюйме от моего лица. Отдача от столкновения с пропитанным чакрой деревом и сталью сушила суставы, отдаваясь тупой болью в плече. От трения брызнули искры, обжигая кожу, но тварь на секунду потеряла инерцию. В этот же момент из оседающего серого облака пыли над заваленной тропой беззвучно вынырнула фигура в песочном костюме. Я зацепил его периферийным зрением, пока боролся с весом марионетки. Один всё-таки успел проскочить до обрушения. Кукловод внизу и этот диверсант здесь. Двое из тройки. Третий точно остался под многотонным завалом - оттуда не выбираются, его просто размазало в кровавую пасту вместе с породой. Это хоть как-то уравнивало наши мизерные шансы. Песочная тень метнулась к Рену с нечеловеческой скоростью. В руке диверсанта тускло блеснул изогнутый клинок, метящий здоровяку прямо в сонную артерию. Рен, скованный болью в сожженной спине, физически не мог увернуться. Поэтому он сделал то, к чему привык - пошел напролом. С глухим рыком он подставил под удар бронированный наплечник разгрузки и, сократив дистанцию до минимума, обрушил тяжелую рукоять своего куная прямо на вытянутое предплечье врага. Раздался влажный, тошнотворный хруст. Звук был такой, словно кувалдой ударили по мешку с сухими ветками. Кости правой руки шиноби Песка буквально превратились в труху. Предплечье сложилось пополам под неестественным, жутким углом. Рука мгновенно стала просто бесформенным куском мяса, который держался лишь на плотной ткани рукава, лоскутах кожи и обрывках сухожилий. Обычный человек отключился бы от болевого шока на месте. Рядовой генин взвыл бы, отшатываясь и заливая камни кровью. Но это была элита. Профессиональный мясник, чьи нервные окончания давно были выжжены тренировками и ядами. Диверсант не издал ни звука. В его холодных глазах не дрогнуло ничего. Вместо того, чтобы отступить, он сделал то, от чего у меня похолодело внутри. Пальцы его левой, здоровой руки неуловимо дернулись, выпуская тонкие, светящиеся нити чакры, которые намертво впились в его собственную раздробленную правую кисть. Он просто превратил свою уничтоженную конечность в марионетку. Используя болтающийся на одних сухожилиях кусок мяса как жуткий кистень, он с размаху хлестнул им Рена по лицу. Зажатый в онемевших пальцах изогнутый клинок оставил глубокий, рваный порез на щеке здоровяка, едва не задев глаз. Рен взвыл, ослепленный собственной кровью, но устоял на ногах, вслепую вонзая кунай в бок противника. Я хотел броситься на помощь, но сколопендра снова рванула вперед, клацая отравленными лезвиями. Я чудом успел отбить два удара, чувствуя, как мышцы ног дрожат от перенапряжения. И в этот момент с остатков каменного козырька прямо над нами - оттуда, где, как я был абсолютно уверен, никого не могло быть - бесшумно рухнула третья тень. Нет... Мой расчет был в корне неверным. Я, как самоуверенный идиот, поверил в то, что вижу. Третий диверсант не пошел по тропе вместе с напарником. Он обошел ее по отвесному потолку, вцепившись в камень с помощью чакры, и просто переждал взрыв прямо над нашими головами. Нас переиграли всухую. Тень обрушилась прямо на Кенджи. Парень даже не успел вскрикнуть. Диверсант придавил его к скале коленями, занося кунай для добивающего удара в шею. Но страх - странная штука. Иногда он парализует, а иногда срывает все предохранители в мозгу. Кенджи, понимая, что жить ему осталось долю секунды, не стал защищаться. Вместо этого он судорожным, неконтролируемым движением впечатал ладонь с зажатой в ней взрывной печатью прямо в грудь нападавшему. Взрыв громыхнул на крошечной полке, оглушая нас во второй раз. Кенджи и диверсанта раскидало в разные стороны. Враг, чью грудную клетку смяло близким подрывом, безвольной куклой покатился к краю уступа. Кенджи ударился затылком о стену и обмяк, его одежда дымилась, но грудь судорожно вздымалась - жив. Ударная волна сбила мне дыхание, но я использовал ее импульс. Уперевшись ногой в скалу, я со всей дури пнул сколопендру в шарнирный сустав под жвалами. Марионетка, потеряв равновесие от толчка и взрыва, с мерзким металлическим лязгом сорвалась с края полки, улетая на дно ущелья. Я резко обернулся. Рен и однорукий диверсант катались по земле в луже крови, напоминая сплетенных змей. Враг пытался дотянуться клинком до горла здоровяка своей изуродованной рукой-кистенем, но Рен, рыча как бешеный медведь, перехватил его запястье и просто раздавил его здоровой ладонью, одновременно вдавливая колено в пробитый кунаем бок суновца. Элита дернулась в последний раз и затихла с пробитым легким. На полке воцарилась тяжелая, прерываемая только нашим хриплым дыханием тишина. Я подполз к краю, глядя вниз. Сколопендра лежала разбитой грудой запчастей у валуна. Кукловод Песка стоял там же, глядя на нас. Его отряд перестал существовать, а эффект неожиданности был полностью потерян - два взрыва подряд наверняка уже подняли по тревоге дозоры из ближайших квадратов. Элита умела считать риски. Суновец коротко, без эмоций кивнул мне, признавая ничью, сложил печать и растворился в вихре песка и пыли. Я тяжело осел на камни, чувствуя, как по подбородку стекает теплая кровь из пореза. Вся наша тройка была еще жива. Изломанная, истекающая кровью, оглушенная, но жива. Мы снова обманули математику этой войны. Я тяжело осел на камни, чувствуя, как адреналин, державший меня на ногах последние минуты, стремительно вымывается из крови. Вместо него приходила абсолютная, звенящая пустота и дикий холод. Кровь из пореза на щеке заливала воротник, руки тряслись так, словно я поймал паралич. Я скосил глаза на Рена. Здоровяк хрипел, зажимая рану на боку, откуда толчками хлестала густая бордовая кровь. Кенджи так и лежал без сознания у стены. Мы победили. Выжили. Но стоило этой мысли сформироваться, как мир вокруг начал терять очертания. Камни под руками стали мягкими, как вата. Звуки каньона превратились в глухой, отдаленный гул. Черные пятна заплясали перед глазами, сливаясь в сплошную пелену. «Надо подняться...» — вяло шевельнулась мысль. — «Проверить пульс Кенджи... перевязать Рена... занять оборону...» Я попытался опереться на ладони, но суставы просто сложились. Лицо впечаталось в пыль. В глазах стремительно темнеет... Нет. Нельзя отрубаться. Только не сейчас. Это открытая позиция... Сюда могут прийти другие. Вставай, кусок дерьма, вставай! Неееет... Чернота сомкнулась надо мной тяжелой каменной плитой.

***

Первым вернулся запах. Острый, режущий ноздри аромат хлорки, концентрированного спирта и жженой полыни. Затем пришла боль. Она была везде - тупая, пульсирующая, словно под кожу зашили битое стекло. Я с трудом разлепил веки. В глаза тут же ударил резкий свет подвесной чакро-лампы. Брезентовый потолок. Скрип коек. Знакомая атмосфера полевого госпиталя. Я лежал на жесткой кушетке, туго замотанный в бинты. Попытался повернуть голову - шея отозвалась жутким хрустом, но поддалась. Слева, на соседних койках, лежали Рен и Кенджи. Оба в отключке, оба обвешаны капельницами, но их грудные клетки мерно поднимались и опускались. Живы, ублюдки. — Очнулся, резерв. Голос прозвучал от изножья моей койки. Сухой, скрипучий, как старое дерево. Я скосил глаза. Там стоял человек. Это был ирьенин, но совершенно не похожий на тех замотанных медсестер и юных санитаров, что штопали нас раньше. Старик. Его лицо было испещрено глубокими морщинами и мелкими шрамами, седые волосы коротко ежились на макушке, а на правом глазу бельмом сидела плотная мутная пелена. Но его левый глаз, живой и пронзительный, смотрел на меня с профессиональным, пугающим интересом. На его белоснежном халате не было ни капли крови. Он подошел ближе. Его руки, покрытые пигментными пятнами, вдруг вспыхнули ровным, густым зеленым светом - настолько плотным, что он казался почти материальным. Это был уровень контроля, недоступный рядовому медику. — Лежи тихо. Не трать остатки сил, — бросил старик, проводя светящейся ладонью над моей грудью. — Вы... кто? — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы. — Тот, кому поручили разобраться, почему три куска резервного дерьма вернулись живыми после столкновения с элитой Песка, — спокойно ответил ирьенин. — Разведка обследовала квадрат 12-Бис. Вы убили тройку диверсантов. Элиту, уровень способностей которых штаб оценивает не ниже А-ранга. И сделали вы это в ближнем бою. Я промолчал, сглотнув вязкую слюну. Хвастаться не было сил, да и нечем тут было хвастаться - мы выжили на чистом животном инстинкте и слепой удаче. Старик погасил чакру и скрестил руки на груди, сверля меня взглядом. — Я лично вызвался обследовать вас троих. Думал, штабные проглядели чьих-то бастардов. Думал, у вас скрытый геном или вы те самые гении, что рождаются раз в поколение и неосознанно активируют свои таланты в критической ситуации. Он криво, почти разочарованно усмехнулся. — Но вы не гении. Я просветил ваши тела до самых костей. Никаких клановых мутаций. Никакого скрытого потенциала. Ваши очаги чакры - самые заурядные, крошечные резервуары, характерные для бесталанного мусора, которым обычно затыкают дыры на фронте. И все же... вы убили элиту. И что еще важнее - вы сейчас живы. Старик придвинул табуретку и тяжело сел рядом с моей койкой. — Ты знаешь, как тренируют увеличение объема чакры? — спросил он. — Выжигают... под ноль, — прохрипел я. — Очаг... опустошается. Потом еда, отдых... каналы расширяются, чтобы компенсировать... дефицит. — Верно. Это базовый принцип. Мышца рвется, заживает и становится толще, — кивнул ирьенин. — Но этот процесс требует времени. Требует покоя и наблюдения медика, иначе истощенные каналы просто ссохнутся и атрофируются. Вы же, идиоты, опустошали свои очаги под ноль каждый день. Вы работали на износ, выжигали чакру до сухого остатка, не получая ни нормального пайка, ни медицинского восстановления. При таких нагрузках вы должны были стать калеками еще неделю назад. Каналы должны были лопнуть от истончения. Он наклонился ближе, его единственный зрячий глаз лихорадочно блеснул. — Но они не лопнули. Я обследовал твою систему циркуляции, Куро. И системы твоих дружков. Это не изящная сеть шиноби. Это уродливое, бугристое месиво из шрамов. Ваши каналы порваны во множестве мест, но они... заварены. Вы восстанавливаете чакру с пугающей, неестественной скоростью. В разы быстрее любого здорового генина. И я долго не мог понять, в чем дело, пока не взял образцы вашей крови и не сопоставил их с вашим анамнезом. Старик достал из кармана халата пустую серую капсулу - из тех, что нам выдавали вместе с пайками. — Вы жрали армейские стимуляторы. Базовые антидоты и обезболивающие. Дрянь, которая лишь глушит рецепторы, — он брезгливо покрутил капсулу. — Но фокус не в них. Фокус в том, что вы жрали их, находясь в эпицентре концентрированного фона чужой чакры - когда поглощали остаточный фон после совместного дзюцу в каньоне, когда дышали ядовитыми испарениями Песка. Ваше тело находилось в состоянии непрерывного, предсмертного ужаса. Старик подался назад, откидываясь на спинку табурета. — Это не талант, парень. Это биологическая паника. Ваши тела поняли, что если они не восстановят чакру мгновенно, вы сдохнете. И так как нормальных ресурсов у вас не было, организм нашел другой выход. Вы не восстанавливаетесь. Вы пожираете сами себя. По спине пробежал холодок, несмотря на жару в палатке. — Что... это значит? — выдавил я. — Это значит, что ради этой грубой регенерации каналов и мгновенного восполнения резерва, ваш очаг конвертирует чистую жизненную энергию Ян напрямую в чакру, минуя духовную составляющую, — жестко отрезал старик. — Ваш организм искусственно ускоряет деление клеток, чтобы сшивать порванные каналы сырым мясом. Вы регенерируете, да. Вы быстрее приходите в норму после абсолютного истощения. Но за каждый такой фокус, за каждое такое "чудесное" восстановление, вы расплачиваетесь годами собственной жизни. Ирьенин тяжело поднялся, глядя на меня сверху вниз. — Вы похерили свои тела, превратив их в грубое, уродливое оружие, которое может убить элиту. Но это оружие стремительно ржавеет изнутри. Продолжите в том же духе - и даже если вас не прирежут суновцы, к тридцати годам вы станете дряхлыми стариками, харкающими кровью. Если, конечно, вообще доживете. Он развернулся и направился к выходу из палатки. — Спите, герои... Завтра вас снова пошлют на убой. Ну спасибо за доброе слово... Чёрт, как же мне плохо.. Я закрыл глаза, и в наступившей темноте попытался прислушаться к собственному телу. Обратить внутренний взор к очагу чакры - туда, где раньше я чувствовал лишь приятную, тяжелую пульсацию после тяжелых миссий. Теперь же, после слов старика, эта тяжесть ощущалась иначе. Словно вместо гибких, живых каналов внутри меня пульсировали спазмированные, покрытые рубцами узлы. Старик был прав. Но он не понимал главного - мы ведь даже не пытались так тренироваться. Вся эта херня с регулярным опустошением резерва под абсолютный ноль... мы делали это не ради того, чтобы стать сильнее или бросить вызов природе. Мы просто отчаянно, зубами и когтями цеплялись за жизнь. Каварими на последних каплях чакры, чтобы уйти от ядовитого клинка. Рывок на пределе истощения, чтобы не сгореть в каньоне. Двойная взрывная печать, активированная на собственной крови, когда к горлу уже приставили лезвие. Каждый раз, когда мы вычерпывали свой резерв досуха, это был животный инстинкт выживания. У нас просто не было выбора. Но теперь... теперь всё менялось. Осознание того, что каждое такое «чудесное спасение» пожирает годы моей жизни, отрезвляло лучше ледяной воды. Мы гордились тем, что выковали из себя непробиваемое железо, но какой в этом толк, если это железо проржавеет и рассыплется в прах, не дожив до тридцати? Я не собирался харкать кровью и дохнуть дряхлым стариком в теле молодого парня только потому, что Коноха привыкла затыкать нами дыры на фронте. С соседней койки раздался глухой, болезненный стон. Рен тяжело заворочался, заскрипев пружинами. — Куро... — его голос был похож на скрежет камня о камень. — Этот... старый хрен... Я слышал половину. Я повернул голову. Здоровяк лежал на животе, из-под бинтов на его спине сочилась свежая сукровица, но глаза были открыты. Мутные от обезболивающего, но совершенно осмысленные. — Слышал, значит, — тихо ответил я. — Значит, понимаешь, в какой мы заднице. — Ян-чакра... жрет саму себя, — Рен тяжело сглотнул, скривившись от боли в горле. — Вот почему мы... после конвоя... так быстро встали на ноги. Мы жгли свою жизнь, чтобы залатать дыры. Кенджи, лежавший по другую сторону от меня, тоже слабо пошевелился. Он не открывал глаз, но его дыхание изменилось. Он тоже не спал. — Мы не могли иначе, — прошептал веснушчатый, его голос дрожал. — В ущелье... если бы я не ударил той печатью, он бы свернул мне шею. Я даже не думал о чакре... — Я знаю, мелкий. Никто не винит тебя, — ровно произнес я, глядя в серый брезентовый потолок. — Мы делали то, что должны были, чтобы выжить. Но больше мы так делать не будем. Хватит играть в героев-расходников. Я приподнялся на локтях, игнорируя протестующий скрип шейных позвонков, и посмотрел на своих сокомандников. — Слушайте меня внимательно. С этого момента опустошать очаг под ноль - абсолютное табу. Самый последний, крайний аргумент. Мы прибегаем к этому только в том случае, если выбор стоит между немедленной смертью от вражеского куная и гниением изнутри. Во всех остальных ситуациях мы экономим энергию так, словно это глоток воды посреди пустыни. Рен мрачно кивнул, его массивные челюсти сжались. — Нужно менять тактику. Мы привыкли пожирать своими тушами урон, Куро. Привыкли вытаскивать бои на чистом упрямстве и дурной силе. — Значит, отвыкаем, — жестко отрезал я. — Оставим прямые столкновения благородным клановым ублюдкам. Мы начнем действовать как нормальные, прагматичные шиноби. Больше скрытности. Больше ловушек, ядов, грязных трюков. Использовать окружение, стравливать врагов, бить в спину. Если для убийства элиты нужно потратить весь резерв чакры - мы просто не вступаем в бой с элитой. Если нужно бежать - бежим. — Старик сказал, что мы уже похерили каналы, — тихо подал голос Кенджи. — Что мы сломаны. — Старик смотрел на нас как на бракованный инструмент, — я усмехнулся, и потрескавшиеся губы снова закровили. — Поломанные каналы или нет - мы живы. Наша задача теперь - научиться контролировать этот процесс. Не давать организму впадать в панику. Тренировать контроль чакры так, чтобы техника, на которую мы раньше тратили половину резерва, теперь сжирала лишь десятую часть. Эффективность вместо грубой силы. В палатке повисла тишина, прерываемая лишь капанием физраствора в наши вены. Страх перед ранней смертью, который старик-ирьенин попытался посеять в наших душах, не сломал нас. Он сделал нас осторожнее. Опаснее. Если раньше мы были готовы сжечь себя дотла, лишь бы забрать врага с собой, то теперь всё изменилось. Мы будем выживать. Холодно, расчетливо и максимально подло. И пусть штабные командиры подавятся своими планами на наш счет. — Спите, — наконец бросил я, откидываясь обратно на жесткую подушку. — Завтра нам нужно будет жрать, восстанавливаться и думать, как жить по новым правилам. Игра только начинается.

***

Утро в «Оазисе» никогда не начиналось с пения птиц или ласковых лучей солнца. Оно начиналось с лязга металлических тазов, хриплых стонов новоприбывших раненых и въедливого запаха хлорки, которым санитары пытались отмыть пропитанные кровью доски пола. Я проснулся от того, что кто-то грубо выдернул иглу капельницы из сгиба моего локтя. — Подъем, резерв. Освобождайте койки, — раздался над ухом раздраженный, усталый голос дежурной медсестры. Под ее глазами залегли такие черные мешки, что казалось, она не спала с начала этой войны. — У вас стабильные показатели. Регенерация в норме. На ваше место сейчас положат чунинов с оторванными конечностями. Живо на выход. Я медленно сел, спустив ноги на холодный пол. Тело тут же отозвалось хором протестующих скрипов, но... это была обычная мышечная боль. Не та парализующая, ледяная агония пустых каналов, к которой я привык. Я посмотрел на свои руки. Места, где вчера кожа отслаивалась кровавыми лоскутами от ожогов, покрылись плотной, блестящей розовой коркой. Шрамы стянулись за одну гребаную ночь. Слова старика-ирьенина набатом ударили в виски: «Ваш организм конвертирует Ян-чакру напрямую. Вы пожираете сами себя». Меня едва не вывернуло наизнанку от осознания того, какую цену мое тело заплатило за эту «чудесную» ночную регенерацию. Я словно физически почувствовал, как стрелка моих биологических часов с жутким хрустом провернулась на несколько месяцев вперед. Справа раздался тяжелый, сиплый выдох. Рен поднялся со своей койки, глухо матерясь сквозь стиснутые зубы. Он осторожно повел плечами. Свежие бинты на его спине больше не кровоточили, а глубокий порез на щеке, оставленный диверсантом, затянулся уродливым, багровым рубцом. Здоровяк поймал мой взгляд, и в его маленьких глазках я прочитал то же самое мрачное осознание. Ему тоже было страшно от того, насколько быстро он заживает. Кенджи слез с койки молча, словно тень. Его лицо осунулось, веснушки казались черными пятнами на фоне мертвенно-бледной кожи, но движения стали удивительно экономными, лишенными вчерашней нервозной суеты. — Одеваемся и на выход, — коротко бросил я, стягивая с изножья кровати свою обгоревшую, пропитанную пылью и потом куртку. Никто из нас не проронил больше ни слова, пока мы не покинули пределы медицинской палатки. Влажный, парной воздух Оазиса ударил в легкие. Лагерь уже гудел, как растревоженный улей: мимо пробегали отряды связистов, на стрельбищах глухо ухали взрывы, а в сторону командного шатра спешно неслись хмурые джонины. Похоже, вчерашняя стычка в ущелье и появление элиты Суны заставило командование сильно напрячь булки. Мы целенаправленно направились к полевой кухне. Желудок сводило от дикого, животного голода - организм, потративший колоссальные ресурсы на экстренную штопку наших ран, теперь истерично требовал калорий. В этот раз нам повезло чуть больше. То ли из-за утренней смены, то ли из-за того, что мы выглядели как восставшие из ада упыри, повар молча плеснул в наши миски не только стандартный рис, но и густую, жирную похлебку с кусками жесткого мяса. Мы устроились в тени того же самого раскидистого дерева, подальше от чужих глаз. Ели в молчании, яростно и быстро, словно боясь, что еду отберут. Только когда дно моей миски показалось из-под остатков бульона, я отставил ее в сторону и вытер губы рукавом. — Итак, — негромко начал я, наклонившись вперед. Рен и Кенджи тут же прекратили жевать, обратив всё внимание на меня. — С философией мы определились ночью. Мы выживаем любой ценой и больше не жжем свой резерв дотла. Но одной философии мало. Чтобы играть грязно, нам нужны инструменты. С голыми руками и тупыми кунаями в спину не ударишь. — Каптенармус нам ничего не даст, — мрачно прожевав кусок мяса, буркнул Рен. — Ты же видел этого гниду. Для них резерв - это мясо. Максимум, на что мы можем рассчитывать — это стандартный набор: кунаи, сюрикены, пара базовых печатей и те самые бесполезные ампулы с антидотом. — Значит, мы перестанем рассчитывать на каптенармуса, — я достал из подсумка свой самодельный кунай и принялся задумчиво крутить его в пальцах. Металл холодил ладонь. — Если Коноха не дает нам яды, растяжки и качественные ловушки, мы будем доставать их сами. Кенджи нервно оглянулся, понизив голос до едва слышного шепота: — Воровать со складов штаба? Куро, если нас поймают Анбу, трибунал поставит нас к стенке быстрее, чем мы успеем пискнуть. — Я не идиот, — хмыкнул я. — Своих мы грабить не будем. По крайней мере, не напрямую. Мы будем мародерить. Рен аж удивленно приподнял бровь. — Мародерить? Отряды зачистки сметают всё ценное с трупов еще до того, как осядет пыль. Вчерашние диверсанты наверняка уже разобраны на запчасти в аналитическом отделе. — Это так. Но отряды зачистки забирают свитки, ценное оружие и секреты, — я сжал рукоять куная. — Им плевать на мелочи. Им плевать на обрывки чакро-нитей, на разбитые механизмы кукол, из которых можно выкачать остатки яда, на тонкую леску или нестандартные шипы. Мы будем первыми, кто спускается на трупы. Нам нужно учиться извлекать токсины из желез убитых нами же врагов. Нам нужны иглы, шипы, лески. Кенджи, ты неплохо обращаешься с взрывными печатями. Твоя задача теперь - не просто кидать их во врага, а учиться делать нестандартные растяжки. Модифицировать их. Комбинировать с ядовитыми шипами или ослепляющим порошком. — Я... я попробую, — Кенджи сглотнул, но в его глазах больше не было страха. Там разгорался холодный, расчетливый блеск. — А я, — я убрал кунай обратно в ножны, — найду способ соорудить нам нормальное железо. У меня есть кое-какой опыт в работе с металлом. Мне нужно только найти здесь портативный горн или напроситься к лагерным ремонтникам на пару часов ночью. Если мы будем охотиться на элиту, наше оружие должно быть пропитано ядом. Достаточно одной царапины, чтобы суновец захлебнулся собственной кровью. Мы будем бить их их же методами. — Звучит как план, — Рен криво усмехнулся, потирая свой новый шрам на щеке. — Скрытность, яды и удары в спину. Прямо как крысы. — Выжившие крысы, Рен, — поправил я его, поднимаясь на ноги. — Мертвые львы никому не нужны. Погнали к штабной палатке. Посмотрим, в какую задницу командование решит засунуть нас сегодня. И в этот раз мы подготовимся к ней сами. До штабной палатки мы так и не дошли в полном составе. На полпути, проходя мимо технического сектора лагеря, мой нос уловил знакомый, ни с чем не сравнимый запах. Смесь раскаленного угля, кислого пота и шипящего в воде металла. Воздух здесь дрожал от жара, а ритмичный звон молотов перекрывал гул полигонов. Ремонтные мастерские «Оазиса». — Идите к командиру без меня, — бросил я Рену и Кенджи, останавливаясь. — Я догоню. Есть одно дело. Рен только пожал плечами, и они растворились в толпе. Я свернул к открытым брезентовым навесам. Здесь кипела работа. Десятки оружейников в прожженных фартуках суетились вокруг горнов, правя затупившиеся кунаи и выправляя вмятины на бронепластинах. Глядя на это, я невольно вспомнил старика. Кузнеца-сана. Человека, который не вышвырнул меня на улицу после того, как я чуть не подох под ногами разведчика Камня в его кузне. Который заставил меня сутками стоять у мехов со сломанными ребрами, учил слушать звон углеродистой стали и дал шанс выбраться из грязи, выбив для меня ту рекомендацию в Академию. Я не был идеальным мастером, но за тот месяц я впитал базу так глубоко, что она въелась мне под кожу. Я подошел к одному из крайних горнов. За наковальней стоял здоровый, потный парень с татуировкой на предплечье. Он был молод, излишне суетлив и работал с явной показухой. В его щипцах был зажат короткий прямой клинок - танто. Сталь светилась ярким желтым цветом. Парень размахнулся молотом, пробивая кромку, а затем, даже не дав металлу немного остыть до вишневого оттенка, с громким шипением сунул его прямо в корыто с холодной водой. Я поморщился так, словно мне плеснули уксусом в глаза. — Ты его перекалил, — ровным, безэмоциональным голосом констатировал я. Ремонтник вздрогнул, выдернул клинок из воды, обдав меня паром, и зло уставился на мои обгоревшие лохмотья и помятый протектор. — Чё вякнул, резерв? — рыкнул он, поигрывая щипцами. — Глаза пеплом забило? Проваливай, пока я тебе ухо не отрезал. Здесь работают специалисты, а не пушечное мясо. Пара соседних мастеров обернулись, ехидно ухмыляясь. Я не сдвинулся с места. Мой взгляд скользнул по деревянному столу рядом с горном, где лежало еще с десяток точно таких же, свежевыкованных танто. Хороший баланс. Дорогая сталь. Точно не для регулярной пехоты Юхеев. — Ты не сделал нормальный отпуск, — я скрестил руки на груди, глядя прямо в его наглые глаза. — Ты бросил желтую сталь в ледяную воду. Да, кромка сейчас твердая, как алмаз. Но сердцевина клинка стала хрупкой, как стекло. Ты создал скрытое напряжение в кристаллической решетке. — Ты кого учить вздумал, сопляк?! — парень покраснел от ярости, бросая клинок на стол и делая шаг ко мне. — Заткнись и слушай, — мой голос лязгнул металлом. — Если этот клинок возьмет в руки гражданский самурай - он прослужит год. Но это оружие шиноби. Кузнец, у которого я учился, ковал для Конохи. И если владелец пропустит через твой танто чакру и жестко заблокирует удар... твой клинок разлетится в стеклянную пыль. Прямо как мой первый кунай, если бы я так же напортачил с закалкой. — Кто заказчик? — раздался спокойный голос из-за соседнего горна. К нам подошел старший мастер - пожилой шиноби с перебитым носом. Он вытирал руки ветошью, внимательно разглядывая меня. Парень побледнел. — Это... для отряда Хатаке. Имя Хатаке в лагере произносили почти шепотом. Белый Клык Конохи. Его спецотряд недавно совершил глубокий рейд и буквально прогрыз себе путь через элитный конвой старейшин Суны. Они были героями и мясниками высшего класса. Я медленно перевел взгляд обратно на ремонтника. — Отряд Хатаке... — я криво усмехнулся. — Представь картину: человек Хатаке вступает в ближний бой с элитой Песка. Он блокирует отравленный серп твоим танто. И твой клинок, перекаленный твоими кривыми руками, разлетается на куски, пропуская лезвие с ядом прямо в сердце шиноби Листа. Парень сглотнул. Капли пота на его лбу стали холодными. — Как думаешь, что выжившие из отряда Клыка сделают с тем, кто поставил клеймо на этом клинке? Тебя не отдадут дознавателям. Тебе просто перережут горло в сортире, как саботажнику. Вокруг повисла мертвая тишина. Стук молотов в соседнем ряду стих. Старший мастер подошел к столу, взял один из готовых танто, щелкнул по нему ногтем, прислушиваясь к звону, а затем коротко, без замаха, ударил плашмя о край наковальни. Клинок издал жалобный, сухой треск и разломился ровно посередине. Как стеклянный. Ремонтник пошатнулся, осознав, что я только что спас его от мучительной смерти. Старший мастер бросил обломок под ноги нерадивому подмастерью и посмотрел на меня. В его взгляде больше не было насмешки. Только мрачное уважение. — Всю партию в переплавку. Немедленно, — тихо скомандовал мастер парню, а затем обратился ко мне. — У тебя глаз наметан, резерв. Где учился? — В одной пыльной дыре, — уклончиво ответил я. — У человека, который знал толк в железе и учил бить от земли. — Чего ты хочешь? За то, что указал на ошибку? Видимо, решил что я не хочу ему отвечать, ха... Я окинул взглядом горн, инструменты и ванны с химикатами для травления стали. — Доступ к крайнему горну. На пару часов каждую ночь, пока я нахожусь в лагере, — ровным тоном выдвинул я условия. — Инструменты и доступ к реагентам. Никаких вопросов. Я не мешаю вам, вы не замечаете меня. Мастер секунду обдумывал мое предложение. Репутация цеха и их жизни стоили куда дороже пары часов работы горна. — Договорились, пацан. Крайняя наковальня твоя. С полуночи до двух. Я коротко кивнул. Теперь у меня было место, где я мог превратить свои кунаи в оружие, способное убивать элиту. Секреты Кузнеца-сана и яды, которые мы начнем собирать с трупов Песка - скоро всё это сольется воедино. Я оставил технический сектор позади, чувствуя, как внутри медленно, виток за витком, раскручивается тугая пружина предвкушения. Впервые за долгое время у нас появился хотя бы призрачный контроль над собственной судьбой. Коноха считала нас кусками мяса с привязанными к ним кунаями. Что ж, значит, мы сделаем так, чтобы эти кунаи стали отравленными клыками. Рен и Кенджи ждали меня у нашей палатки. Здоровяк сидел на перевернутом деревянном ящике, мрачно ковыряясь щепкой в зубах, а веснушчатый методично, раз за разом, перевязывал ремни на своих подсумках, добиваясь идеальной фиксации. Увидев меня, Рен сплюнул щепку под ноги. — Ну что, решил свои дела? — Решил, — я подошел и устало опустился на сухую землю рядом с ними. — У меня есть горн и два часа каждую ночь. Осталось только раздобыть нормальный яд, чтобы было чем смазывать то, что я там выкую. Что сказали в штабе? Куда нас кидают на этот раз? Кенджи поднял глаза от подсумков. — Патрулирование третьего восточного сектора. Вдоль внешних земляных валов и тропы к дальним источникам, — ровным, почти безжизненным голосом доложил он. — Сказали, что это «тихая» зона. Приказ - наблюдение и охрана водовозов. Я криво усмехнулся. — «Тихая» зона. После того, как мы вчера наткнулись на элиту Песка, в радиусе пятидесяти километров от «Оазиса» больше нет тихих зон. Если суновцы решат отрезать лагерь от снабжения, дальние источники - первая и самая логичная цель. Они не станут атаковать в лоб. Они просто отравят воду так, что мы начнем харкать собственными кишками еще до того, как поймем, что произошло. — Именно поэтому водовозов теперь охраняют, — хмыкнул Рен. — И если что-то пойдет не так, мы сдохнем первыми, подав сигнал остальным. Классика. — Выдвигаемся на рассвете, — добавил Кенджи. — До этого времени мы предоставлены сами себе. — Отлично, — я прикрыл глаза, позволяя гудящим мышцам немного расслабиться. — Спите. Копите силы. Ночью я пойду работать с металлом, а завтра на патруле мы начнем искать способы разжиться трофеями. Кенджи, вспоминай всё, что читал в Академии про пустынные растения и токсины. Если не сможем снять яд с трупов, придется варить дерьмо из подножного корма. Остаток дня пролетел в вязкой, тяжелой дремоте. Лагерь жил своей шумной жизнью, но наша троица словно выпала из реальности, экономя каждую каплю энергии. Я чувствовал, как внутри меня медленно циркулирует чакра. Не бурлящим, разрушительным потоком, как раньше, а тонким, контролируемым ручейком. Я прислушивался к этому ощущению, запоминая его, заставляя свой организм привыкнуть к тому, что резерв больше не нужно выжигать досуха. Когда на «Оазис» опустилась ночь, принеся с собой обманчивую прохладу, я бесшумно поднялся со своей лежанки. Рен и Кенджи спали, но их дыхание было ровным и чутким — сон шиноби, готовых вскочить по первому щелчку. Технический сектор ночью выглядел иначе. Основная масса рабочих уже спала, и работали только дежурные мастера. Красный свет углей выхватывал из темноты потные, перепачканные сажей лица. Я подошел к условленному крайнему горну. Старший мастер с перебитым носом сидел неподалеку, покуривая трубку. Увидев меня, он молча кивнул на пустую наковальню и подготовленные инструменты. Свое слово он держал. Я стянул куртку, оставаясь в одной майке, и натянул грубый кожаный фартук. Привычный жар от углей ударил в лицо, заставляя остатки ожогов неприятно заныть, но я проигнорировал боль. Мой старый, тяжелый кунай лег на наковальню. Он служил мне верой и правдой, но для того, как мы собирались воевать теперь, он не годился. Обычное лезвие оставляет раны, которые легко затягиваются медицинской чакрой. Мне нужно было оружие диверсанта. Я взял клещи, сунул кусок хорошей высокоуглеродистой стали, оставленной мастером, прямо в сердцевину горна и принялся равномерно качать мехи. «Слушай металл, сопляк», — всплыл в памяти скрипучий голос Кузнеца-сана. — «Он живой. Он скажет тебе, когда готов принять форму. И никогда не бей просто рукой. Рука слаба. Бей от земли, через спину, вкладывая в удар весь свой вес». Когда заготовка приобрела нужный, ровный вишневый оттенок, я вытащил ее на наковальню. Звон молота разорвал ночную тишину. Я работал жестко и методично. Я не просто выковывал новый клинок - я переплавлял свой гнев, свой страх перед ранней смертью и свою ненависть к штабным крысам в эту полосу металла. Новый кунай получался немного длиннее и тяжелее стандартного. Но главное было не в форме лезвия. Я взял узкое, клиновидное зубило и, пока сталь была податливой, начал пробивать глубокие, извилистые долы - кровостоки - по обеим сторонам клинка. Но я не доводил их до конца, оставляя сложный, шершавый узор внутри канавки. Если такой клинок войдет во вражескую плоть, кровь не просто будет вытекать - она будет хлестать, не давая ране закрыться. А шершавые долы идеально удержат густую, маслянистую пасту яда, не позволяя ей стереться при первом же ударе о чужую броню. Достаточно будет легкой царапины. Час пролетел как одна минута. Пот заливал глаза, мышцы плечевого пояса горели огнем, но я не обращал на это внимания. Закончив с формовкой, я перешел к закалке. Нагрел клинок, внимательно следя за цветом побежалости, и плавно, под нужным углом опустил его в бадью с подогретым маслом, чтобы избежать резкого перепада температур. Металл зашипел, выплевывая едкий дым. Затем - медленный отпуск над тлеющими углями, чтобы снять внутреннее напряжение и сделать сталь вязкой и прочной. Когда я наконец вытер готовый кунай ветошью, лезвие тускло, хищно блеснуло в свете горна. Оно не было красивым. Оно было уродливым, хищным и сугубо функциональным. Инструмент для убийства. Старший мастер подошел ближе, вынимая трубку изо рта, и прищурился, разглядывая мою работу. — Жестокая форма, — хрипло констатировал он. — Такие долы делают не для баланса. Слишком много грязи будет забиваться. Или... не грязи. — Именно, — коротко ответил я, пряча остывший кунай в ножны на бедре. — Спасибо за горн, мастер. — Завтра в полночь он тоже будет свободен. Если вернешься с патруля, — он пожал плечами и отвернулся. Я стянул фартук и шагнул в прохладную темноту лагеря. Мое бедро приятно грела тяжесть нового оружия. Первый шаг был сделан. Завтра на патруле мы сделаем второй. Оазис спал, не подозревая, что трое расходников из резерва больше не собираются играть по правилам этой мясорубки. Выдвинулись мы еще до рассвета, когда над «Оазисом» висела густая, холодная серая дымка. Третий восточный сектор встретил нас монотонным, выжженным пейзажем. Скалы здесь сменялись пологими дюнами, покрытыми жестким кустарником, а узкая тропа змеилась между ними, уходя к дальним источникам - цепочке мутных, но жизненно важных озерков, откуда водовозы тянули влагу для лагеря. После стычки с элитой Песка мои нервы были натянуты как струна, но первый день прошел на удивление спокойно. Мы не стали геройствовать и торчать на открытом месте. Обойдя территорию, я выбрал точку для лагеря на возвышенности, в нагромождении массивных валунов. Место было идеальным: сверху открывался прекрасный обзор на тропу и сами источники, а со спины нас прикрывала отвесная скальная стенка. Подобраться к нам незаметно было почти невозможно. — Делим сутки на три смены, — скомандовал я, скидывая тяжелый рюкзак в пыль. — По четыре часа каждый. Пока один на фишке, двое спят или чистят снаряжение. Вниз без необходимости не спускаться. Воду экономить. Костры не жечь даже ночью. Жрем холодный паек. Рен и Кенджи кивнули без споров. Урок ущелья они усвоили намертво. Так потянулась рутина. Прошел первый день, за ним второй. Пустыня плавилась от зноя, ветер гнал колючий песок, а мы сидели в своем каменном гнезде, сливаясь с камнями. Ни диверсантов, ни марионеток, ни даже заблудших скорпионов. Напряжение постепенно отпускало, сменяясь вязкой, отупляющей скукой. Мой организм, получив передышку и нормальные порции еды, с жадностью восстанавливал каналы чакры, и в этот раз я жестко контролировал процесс, не позволяя очагу вытягивать жизненные силы. На исходе второго дня, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая песок в кровавые тона, на тропе со стороны лагеря показались силуэты. Мы мгновенно подобрались. Рен вытащил кунай, Кенджи приготовил сигнальную птицу. Я припал к камню, вглядываясь в дрожащий от жары воздух. Но уже через пару минут я опустил оружие. Это были наши. Пятеро шиноби в стандартных жилетах Конохи, двигающиеся расслабленным, походным строем. Группа быстрого реагирования, которая, по идее, должна была сидеть в тылу сектора и ждать нашего сигнала. Они поднялись к нашим валунам, тяжело дыша и отряхивая пыль. Старший группы - высокий чунин с повязкой на левом глазу - устало махнул нам рукой. — Какого хера вы здесь забыли? — хмуро поинтересовался Рен, не спеша убирать кунай. — Вы должны быть на перевалочной точке. Мы сигнал не подавали. — Сами без понятия, здоровяк, — пожал плечами чунин, скидывая флягу с пояса. — Приказ штаба. Сказали выдвинуться в ваш квадрат и усилить патруль. Командование опять перетасовывает фигуры на доске. Я скептически окинул взглядом прибывших. Штаб не стал бы просто так оголять тылы, чтобы отправить нам подкрепление. Скорее всего, разведка донесла о каких-то шевелениях Суны на соседних флангах, и нас решили уплотнить превентивно. Но, признаться честно, их присутствие стало огромным облегчением. Особенно когда я разглядел двоих бойцов, замыкавших строй группы реагирования. Один был высоким, бледным парнем с темными волосами и гербом клана Курама на плече. Второй - коренастым, широкоплечим парнем с характерными красными клыками, нарисованными на щеках. У его ног тяжело дышал крупный боевой пес, чья левая половина морды была обезображена старым, рваным шрамом от когтей. Ну, явный Инузука. Присутствие клановых в такой дыре удивляло. Обычно высокомерная элита Конохи предпочитала держаться поближе к основным сражениям, где можно было заработать славу и звонкую монету. Но эти двое не выглядели заносчивыми ублюдками. — Гаку, — коротко представился Инузука, протягивая мне мозолистую, покрытую шрамами руку. Пес глухо рыкнул, но по команде хозяина лег на песок. — А это Таро. Не обращайте внимания на его манеры, он после встречи с марионетками Песка не слишком любит незнакомцев. — Куро, — я ответил на рукопожатие. Хватка у парня была стальной. — Рен, Кенджи. — Арата, — кивнул парень из клана Курама. Он оглядел наше убежище и удовлетворенно хмыкнул. — Позиция хорошая. Но слишком заметная с воздуха. Дайте мне пять минут. Арата сложил несколько печатей, и пространство вокруг наших валунов вдруг пошло мелкой рябью. Воздух исказился, а затем картинка стабилизировалась. Изнутри мы всё так же прекрасно видели пустыню, но я кожей чувствовал, что снаружи наш лагерь теперь выглядит как пустая, ничем не примечательная груда камней. — Пространственное гендзюцу маскировки, — пояснил Арата, вытирая пот со лба. — Держится долго, жрет мало. Можете расслабиться и даже развести небольшой костер без дыма. Свет за пределы купола не выйдет. Это было чертовски щедро. Ночевать под прикрытием кланового гендзюцу означало наконец-то нормально выспаться, не вскакивая от каждого шороха. Вечером мы сидели все вместе, делясь пайками. Политика, клановые интриги и деление на «элиту» и «резервный мусор» остались там, за стенами Конохи. Здесь, в пустыне, где любой мог сдохнуть в следующую секунду, все были равны. Гаку оказался отличным парнем - он без утайки рассказывал, как они с Таро вырезали засаду суновцев две недели назад, а мы, в свою очередь, поделились историей про каньон и элитного кукловода. Патрульные расположились чуть ниже по склону, обустроив свой собственный наблюдательный пункт, но оставаясь в пределах видимости. Прошел еще день. Тишина становилась почти осязаемой. Чтобы не сойти с ума от безделья, мы начали тратить время на легкие тренировки. Выжигать чакру было запрещено, поэтому мы сосредоточились на физике и контроле. Я сидел в тени валуна, раз за разом прокручивая в пальцах свой новый кунай с шершавыми долами. Баланс был немного непривычным из-за смещенного центра тяжести, но после сотни перехватов оружие наконец начало ощущаться как продолжение руки. Рен, кряхтя, отжимался на одних пальцах, растягивая заживающие мышцы спины. Кенджи сосредоточенно возился с мотком лески и взрывными печатями, тренируясь вязать сложные узлы для растяжек вслепую. Наступил вечер. Пустыня стремительно остывала, и холодный ветер, пришедший на смену дневному зною, приятно холодил разгоряченную кожу. Мы с Реном сидели на краю уступа, глядя на темнеющее море песка. — Знаешь, — Рен лениво потянулся, хрустнув шеей. — Если мы выживем в этой мясорубке и вернемся в Коноху... я первым делом сожру целого жареного поросенка. Огромного, истекающего жиром, с острым соусом. А ты? — А я найду нормальную кузню и выкую себе нормальный меч, а не этот огрызок рессоры, — усмехнулся я, убирая кунай в ножны. — И буду спать неделю на мягкой... Мои слова оборвались. Из-за скалистой гряды в двух километрах от нас - как раз с той стороны, где находилась перевалочная база и запасные позиции группы реагирования - с оглушительным, резким свистом в черное небо взмыла яркая, кроваво-красная точка. Она расцвела над пустынью ослепительным малиновым светом, медленно опускаясь на парашюте и заливая скалы тревожным заревом. Красная сигналка. Запрос немедленной помощи. Прорыв противника. Скука и расслабленность слетели с нас в долю секунды. — Тревога! — рявкнул чунин-командир группы реагирования, выскакивая из-под купола гендзюцу. Гаку уже был на ногах, а Таро глухо, угрожающе зарычал, оскалив клыки в сторону красного света. — Собираемся! Живо! — скомандовал я, пинком отправляя свой рюкзак под ближайший камень. Брать с собой лишний вес было самоубийством. Мы хватали подсумки, крепили оружие и на ходу застегивали разгрузки. Кенджи судорожным движением рассовал свои модифицированные печати по карманам. Заметав следы нашего пребывания - засыпав песком остатки сухпайков - мы единым, слаженным рывком сорвались с позиции. Восемь теней, сливаясь с темнотой, стремительно понеслись по остывающему песку навстречу красному зареву. Игра в тихий патруль закончилась. Начиналась работа. Мы рванули по пустыне, как свора гончих, почуявших кровь. Гаку со своим псом летели впереди, вынюхивая засады, Арата замыкал, а мы втроем держали центр, экономя дыхание. В голове крутились худшие сценарии: вырезанный дозор, прорыв элитных кукловодов, массовое отравление. Красная сигналка - это всегда предвестник бойни. Но когда мы, скользя по осыпающемуся гравию, ввалились на территорию перевалочной базы, нас встретила лишь гнетущая тишина. Ни лязга металла, ни запаха крови, ни всполохов дзюцу. Только горстка измотанных шиноби Конохи, которые в бешеном темпе сворачивали оборудование и гасили чакро-лампы. — Где враг?! — рявкнул чунин-командир нашей группы реагирования, выхватывая кунай. Гаку и Таро угрожающе зарычали, сканируя темноту. Старший на базе, сутулый шиноби с замотанным бинтами предплечьем, даже не вздрогнул. Он затянул ремень на бауле со свитками и устало посмотрел на нас. — Уберите железо. Врагов нет. По крайней мере, здесь. — Какого хера тогда красный сигнал? — тяжело дыша, выдавил Рен, опуская оружие. — Это код общего, экстренного сбора, — ответил сутулый, закидывая баул на плечо. — Приказ пришел по каналам связистов пару минут назад. Бросать позиции. Всем отрядам, дозорам и секретам немедленно стягиваться в «Оазис» на максимальной скорости. Разговоры потом. Рванули! Мы даже не успели переглянуться. Если командование снимает внешнее кольцо обороны и сгоняет всех в одну точку - это означает либо полную катастрофу и эвакуацию, либо генеральное наступление. Обратный путь слился в один сплошной, изматывающий марш-бросок. Мы бежали так, словно за нами гналась сама Смерть. Сердце бухало в ребрах, легкие горели от холодного ночного воздуха. Я на ходу проверял крепление своего нового куная, ожидая, что над лагерем вот-вот поднимется столб черного дыма. Но «Оазис» был цел. Никаких следов прорыва или осады. Стены стояли нетронутыми. Однако, стоило нам приблизиться к воротам, как странности начали наслаиваться одна на другую. Патрульных снаружи критически не хватало - те редкие двойки, что мы встречали на подходе, лишь коротко кивали нам, не проронив ни слова, их лица были напряжены до предела. У самого входа дежурные чунины даже не стали проверять наши протекторы или задавать вопросы. Они просто расступились в стороны. — Внутрь, быстро! — хрипло крикнул один из стражей, указывая рукой во впадину. — Все к командному центру! Мы перемахнули через земляной вал и замерли. Внешний вид «Оазиса» изменился до неузнаваемости. Десятки палаток, которые еще утром стояли между деревьями, были спешно демонтированы и унесены к краям впадины. Центральная часть лагеря превратилась в огромную, вытоптанную площадь. И эта площадь была забита людьми. Сотни, может, тысячи шиноби. Зеленые жилеты сливались в сплошное, колышущееся море. Стоял густой, низкий гул голосов, бряцание снаряжения и тяжелое дыхание огромной армии, сжатой в одном месте. Сквозь эту плотную толпу протиснуться было нереально. Гаку и Арата переглянулись, безошибочно ориентируясь в этом хаосе по клановым гербам, мелькавшим впереди. — Держитесь за нами, — бросил Гаку, и его пес, грозно рыкнув, начал прокладывать нам путь, раздвигая толпу массивным телом. Шиноби недовольно огрызались, но, видя оскал Таро и гербы кланов, пропускали нас. Нас вывели к одному из широких секторов ближе к центру, где кучковались в основном ударные отряды и ирьенины. — Что вообще происходит? — Кенджи нервно озирался, пытаясь рассмотреть что-то за спинами впереди стоящих джонинов. — Отсюда же ни хера не видно. Нас что, сдают? Арата, парень из клана Курама, снисходительно усмехнулся, поправляя подсумок. — Сдают? Очнись, веснушчатый. Это финал. Сюда лично прибыл Сандайме. Сарутоби-сама в лагере. Рен аж присвистнул, его маленькие глаза округлились. Я лишь крепче стиснул зубы. Третий Хокаге. Бог Шиноби покинул свою комфортную резиденцию в деревне и приперся в эту пыльную задницу мира. Такое происходило только тогда, когда на кону стояло всё. — Разведка принесла вести, — негромко добавил Гаку, почесывая Таро за ухом. — Суновцев выбили из территории Страны Огня. Полностью. Они отступают. — Как? — я нахмурился. — Еще вчера элита Песка шарилась у нас под носом, а их яды выкашивали наши патрули. — Цунаде-сама, — голос Гаку наполнился почти религиозным благоговением. — Она сутками не вылезала из лабораторий. Говорят, она не просто улучшила общий антидот. Она наладила конвейер. Суновцы не успевают даже опробовать свои новые токсины на поле боя. Как только Чиё или ее марионеточники выпускают новую отраву, Цунаде-сама за считанные часы синтезирует к ней противоядие и раздает ударным отрядам. Песок лишился своего главного козыря. Они запаниковали и дрогнули. Мой мозг быстро складывал кусочки пазла. Если враг потерял преимущество и отступает, значит, Коноха не собирается давать им время перегруппироваться. Нас собрали здесь, чтобы нанести последний, сокрушительный удар и вбить гвоздь в гроб амбиций Даймё Ветра. Внезапно гул над площадью оборвался так резко, словно кому-то перерезали глотку. Ощущение чудовищного, подавляющего давления обрушилось на нас сверху. Воздух стал тяжелым, как свинец, дышать стало физически трудно от одной лишь концентрации чужой мощи. — Внимание. Одно слово. Произнесенное не криком, но усиленное чакрой настолько мастерски, что оно завибрировало прямо в костях каждого стоящего здесь шиноби. Вся армия, тысячи тренированных убийц, мгновенно выпрямилась, вытянувшись по струнке. Я скосил глаза в сторону возвышения у штабных шатров. Там стоял он. Мужчина в тяжелой боевой броне поверх черного костюма. Третий Хокаге. В его темных, жестких волосах и короткой бородке еще не было ни единого намека на седину. Широкие плечи, прямая, как стальной прут, спина - его фигура излучала первобытную, концентрированную угрозу и абсолютную власть. Рядом с ним застыли две неподвижные тени в масках Анбу - его личные телохранители, казавшиеся на его фоне лишь бледным дополнением. Даже издалека, даже просто глядя на его силуэт, я чувствовал ту самую ауру, о которой шептались в Академии. В нем не было той холодной, кабинетной прагматичности штабных крыс. Его голос, когда он заговорил снова, был голосом вожака стаи, хищника на пике своих возможностей, который лично ведет своих людей рвать глотки врагам. Он говорил недолго. О Воле Огня, о том, что каждый павший на этих песках шиноби стал фундаментом, о который разбились амбиции Скрытого Песка. О том, что враг сломлен, отброшен за границы нашего дома, и теперь пришло время завершить эту войну. Он не обещал легкой прогулки. Он обещал, что сегодня ночью Коноха поставит точку. Его слова действовали на толпу как мощнейшее гендзюцу. Я видел, как выпрямляются плечи измотанных чунинов, как загораются фанатичным блеском глаза Кенджи. Я не питал иллюзий насчет Воли Огня, для меня это была просто красивая обертка для мясорубки, но я не мог отрицать очевидное - Сарутоби Хирузен был гениальным полководцем, способным заставить людей с радостью идти на смерть. — Мы ударим тремя клиньями, — голос Хокаге разнесся над лагерем, переходя к сухой тактике. — Правый фланг. Штурмовой прорыв и уничтожение укрепленных узлов. Командует Хатаке Сакумо, при поддержке основных сил клана Хьюга. По правой стороне площади прокатился одобрительный гул. — Центр. Прямой удар по основным силам отступающего противника. Эту колонну поведу я лично. Сердца тысяч шиноби забили в едином ритме. — Левый фланг. Фланг поддержки, мобильных госпиталей и зачистки сложных участков. Командуют Цунаде и Дан Като. Арата толкнул меня локтем. — Нам повезло. Мы в секторе Левого фланга. Хокаге закончил речь коротким приказом: — Командирам флангов — распределить отряды. Выдвигаемся через час. Толпа мгновенно пришла в движение, разбиваясь на организованные потоки. Наш сектор, насчитывающий около семи сотен человек, остался на месте, пока остальные стягивались к своим точкам сбора. На деревянный помост перед нами поднялись двое. Цунаде. Я впервые видел ее так близко после той короткой встречи в палатке с ядом. Волосы стянуты в тугие хвосты, на лице - ни следа усталости, только хищная, сфокусированная злость. Рядом с ней стоял мужчина с длинными пепельными волосами, собранными в хвост, в стандартной броне джонина. Дан Като. От него веяло абсолютным, пугающим спокойствием. — Слушать внимательно, времени на сопли нет! — рявкнула Цунаде, и ее голос без всякой чакры легко перекрыл шум толпы. — Наша задача — идти следом за Центром и прикрывать их фланг. Суновцы будут огрызаться, бросать в нас ловушки, яды и смертников. Если кто-то словит отравление - не ныть! Каждому отряду прямо сейчас выдадут по три капсулы модифицированного антидота. Он жрет любую их дрянь. Дан сделал шаг вперед, беря на себя тактическую часть. — Разобьемся на мобильные звенья по четыре команды. Джонины и клановые - в авангард сектора. Ирьенины - в центре коробочки. Резерв, специалисты по ловушкам и дальнему бою - фланговое охранение и зачистка отставших врагов. Он достал из подсумка свиток и начал быстро зачитывать номера отрядов и их привязку к звеньям. Кенджи нервно переминался с ноги на ногу. Рен хрустел костяшками пальцев. Я же просто опустил руку на бедро, нащупав шершавую рукоять своего нового куная. Нас ставили во фланговое охранение. Опять чистить грязь по краям. Но в этот раз мы не будем слепо жрать приказы штаба и ждать, пока нас сожгут или отравят. Мы готовы.