Кровожадный Жнец

Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в рассохшихся ставнях, резанул по глазам с такой резкостью, что я инстинктивно дернулся. Рука сама собой метнулась под подушку, пальцы сжались, ища привычную ребристую рукоять куная, но наткнулись лишь на комки свалявшейся ваты в старом матрасе. Я резко сел, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, гоняя по венам остатки несуществующего адреналина. Тишина. Только мерный, раздражающий звук капающей воды из неплотно закрытого крана на кухне, да отдаленный лай собаки где-то на соседней улице. Ни криков, ни лязга железа, ни свиста рассекаемого воздуха. Я в Конохе. В своей убогой конуре в генинских трущобах. Осознание этого факта приходило медленно, словно продираясь сквозь густой туман. Я спустил ноги с футона и уставился на свои ступни. Грязные, покрытые мозолями и ссадинами. Вся моя одежда, которую я так и не снял вчера вечером, провоняла потом, кровью и тем специфическим кисловатым запахом, который въедается в кожу после длительного использования низкосортных военных стимуляторов. Я провел ладонью по лицу. Кожа казалась чужой - грубой, пересушенной ветрами пустыни, с неровностями свежих, затянувшихся рубцов там, где ее сжег жар от совместных стихийных техник. Внутри, в районе солнечного сплетения, где располагался очаг чакры, ощущалась непривычная, тугая тяжесть. Словно вместо гибких, живых каналов, по которым должна струиться энергия, внутри меня свернулся клубок жесткой, ржавой проволоки. Старик-ирьенин в госпитале «Оазиса» не соврал. Мой организм, пытаясь выжить, залатал прорехи в каналах самым грубым и жестоким способом, сожрав часть моей собственной жизненной силы. Теперь, когда я пытался просто почувствовать свою чакру, она отзывалась не легким теплом, а тупым, тянущим жжением, словно я пропускал кипяток по старым трубам. С этим нужно было что-то делать. Если я пущу этот процесс на самотек, в следующем бою мои каналы просто лопнут от перенапряжения. Я тяжело поднялся, игнорируя хруст в суставах, и подошел к раковине. Повернул ржавый вентиль. Трубы натужно завыли, выплюнули сгусток рыжей, мутной жижи, а затем ударили тонкой струей ледяной воды. Я подставил руки под струю, набирая полные ладони, и плеснул себе в лицо. Вода обожгла холодом, смывая остатки липкого, тревожного сна. Я тер лицо, шею, затылок, пытаясь оттереть этот невидимый слой пепельной пыли, который, казалось, въелся мне в самые кости. Над раковиной висел осколок зеркала. Я поднял взгляд и замер. Оттуда на меня смотрел подросток, но в его глазах не было ничего подросткового. Взгляд стал тяжелым, мутным, словно присыпанным пеплом. Щеки ввалились, скулы заострились так, что об них можно было порезаться, а на шее темнела полоса от того самого пореза, который я получил в стычке с первой тройкой суновцев. Тц. Ну и урод... — Идеальное оружие, чтоб вас всех перекосило, — хрипло пробормотал я своему отражению, сплевывая воду в раковину. Я стянул с себя жесткую, пропитанную грязью куртку и бросил ее в угол. Туда же полетели штаны и бинты, которые я не менял с самого марш-броска. Оставшись голым, я методично, куском жесткого дешевого мыла, начал отмывать свое тело. Я тер кожу до красноты, до боли, смывая кровь смертников из арьергарда Песка, грязь от взрыва, спасшего жизнь джонину Дану Като, и пот собственных страхов. Прохладная вода понемногу приводила мысли в порядок. Я больше не был на передовой. У меня было три дня относительной свободы, прежде чем штабная бюрократия снова засунет меня в какую-нибудь дыру. Три дня и тонкий конверт с парой тысяч рё. Вытеревшись жестким полотенцем, которое воняло сыростью, я подошел к столу. Вытряхнул из разгрузки свои скудные пожитки: самодельный кунай с шершавыми долами, пару стандартных кунаев, моток лески, две пустые капсулы из-под антидотов и тот самый бумажный конверт. Я вытащил купюры и разложил их на поцарапанной деревянной столешнице. Две тысячи триста рё. В Конохе на эти деньги можно было купить десяток порций рамена, новый комплект стандартной гражданской одежды и, может быть, пару дешевых сюрикенов из паршивой стали, которая гнется при столкновении с нормальным железом. Для шиноби, даже генина, это были копейки. Цены на качественное снаряжение, взрывные печати, а тем более на профессиональные медицинские препараты и яды, исчислялись десятками, а то и сотнями тысяч. Мой взгляд скользнул к самодельному кунаю. Металл тускло поблескивал в лучах утреннего солнца. Это оружие спасло мне жизнь. Но оно было грубым, выкованным в спешке на чужом горне за пару ночных часов. Чтобы выжить дальше, мне нужны были инструменты. Нормальный металл. Клещи, молот, напильники. И место, где я смогу всё это использовать, не привлекая внимания. Желудок свело болезненным спазмом, напомнив о том, что последний раз я нормально ел еще в Оазисе. Я натянул на себя чистые, но застиранные до серости штаны и простую черную футболку, которую нашел в глубине шкафа. Разгрузку надевать не стал - в мирной Конохе ходить обвешанным подсумками означало привлекать ненужные взгляды патрулей Учиха, которые и так шныряли повсюду, охраняя порядок. Кунай я закрепил на предплечье, спрятав его под длинным рукавом легкой куртки. Оружие должно быть близко. Всегда. Выйдя на улицу, я вдохнул полной грудью. Свежий утренний воздух Конохи. Пахло мокрой землей после ночного дождя и жареным тестом из ближайших лавок. Трущобы уже просыпались: кто-то ругался из-за пролитой воды, где-то плакал ребенок. Обычная, суетливая жизнь низов, которым было плевать на то, кто выиграл войну, лишь бы цены на рис не поднимали. Я неспешно двинулся в сторону торгового квартала. Мне нужно было поесть, чтобы организм перестал жрать собственные мышцы, а затем - пройтись по ремесленным рядам. Я хотел посмотреть на цены. Понять, сколько стоит аренда самого паршивого горна в этой деревне или хотя бы покупка базового инструментария, чтобы оборудовать себе верстак прямо в квартире. Если я не могу найти Кузнеца-сана, значит, мне придется стать им для самого себя... Хотя, о чем это я. Конечно, Кузнеца-сана в Конохе не было и быть не могло. Старик безвылазно сидел в своем забытом богом пограничном гарнизоне, смолил трубку и клепал железо для таких же бедолаг, каким был я до распределения в резерв. Искать его здесь, среди сытых торговых кварталов Центра, было глупостью, вызванной банальной усталостью и ностальгией по тому единственному месту, где меня не пытались убить. Я заставил себя выкинуть эти мысли из головы. Ностальгия - непозволительная роскошь. На часть своих скромных сбережений я закупился на рынке: взял мешок дешевого колотого риса, связку вяленого мяса, которое приходилось грызть, как подошву, и немного овощей. Вернувшись в свою клетушку, я небрежно сбросил продукты на стол. Обустраивать быт не было ни сил, ни желания. Сейчас меня заботило только одно - мое собственное тело, которое превратилось в бомбу замедленного действия. Я вышел из дома и неспешным шагом направился к ближайшему общественному полигону. Тренировочная зона представляла собой широкую поляну, изрытую воронками от старых техник и окруженную густым лесом из вековых деревьев с ободранной корой. Едва выйдя из-за деревьев, я краем глаза зацепил движение - на поляне уже кто-то был. Команда. Джонин и тройка генинов отрабатывали командное взаимодействие. Раздавался звон сюрикенов, короткие команды и хлопки тайдзюцу. Я не стал присматриваться. Мне было глубоко плевать, кто там потеет. Повернув в сторону, я прошел по дуге, держась края леса, и углубился в заросли, пока шум их тренировки не превратился в неразборчивый фон. Найдя подходящую полянку, скрытую кустарником, я скинул сандалии и сел на жесткую, покрытую хвоей землю в позу лотоса. Нужно было разобраться с очагом. Классические упражнения Академии здесь уже не работали. Прилепить лист ко лбу? Я мог удерживать его там сутками, даже во сне. Хождение по вертикальным поверхностям? Да, мой контроль в этом аспекте всё еще был далек от клановых идеалов, я оставлял вмятины на коре, когда нервничал, но сейчас тратить время на полировку этого навыка было нерационально. Проблема крылась не в выводе чакры наружу, а в ее циркуляции внутри. Я закрыл глаза и погрузился в себя, концентрируя внимание на солнечном сплетении. Вот он. Мой очаг. И отходящие от него каналы. Я мысленно потянулся к ним потоком энергии - и тут же мысленно поморщился. Если у нормального шиноби чакра течет по каналам, как вода по гладкому бамбуковому желобу, то у меня она скрежетала, натыкаясь на бугры и узлы грубой рубцовой ткани, оставшейся после экстренной Ян-регенерации. При малых объемах это было терпимо. Но если я попытаюсь резко прогнать через эти «ржавые трубы» плотный боевой поток, трение сожжет каналы изнутри. Я просто лопну. Значит, нужно сгладить углы. Я начал формировать из своей чакры тончайшую, острую нить. Не мощный поток, а хирургическую иглу. Это требовало чудовищной концентрации. Лоб мгновенно покрылся испариной. Я медленно, миллиметр за миллиметром, погнал эту нить по правому каналу руки, заставляя ее вращаться, словно крошечное сверло. Когда «нить» наткнулась на первый рубец, меня прошибло судорогой. Боль была такой, словно мне под кожу загнали раскаленный гвоздь. Челюсти сжались до скрежета зубов. Я заставил поток чакры мягко, но настойчиво огибать узел, сглаживая его края, приучая свою энергетическую систему к этому извращенному ландшафту. Это была ювелирная, выматывающая психику работа. Никаких красивых вспышек, никаких разрушенных скал. Только я, тишина леса и внутренняя агония, от которой темнело в глазах. Я не знаю, сколько прошло времени. Час? Три? Когда я наконец позволил нити чакры рассеяться и открыл глаза, солнце уже перевалило за полдень, а моя черная футболка насквозь пропиталась холодным потом. Руки дрожали так, словно я перекидал тонну угля. Но результат был. Один канал на правой руке стал чуть более проходимым. Болезненным, стянутым, но уже не таким смертельно опасным при нагрузке. Тяжело выдохнув, я откинулся спиной на шершавый ствол дерева, вытянул гудящие ноги и отцепил от пояса флягу. Вода казалась самым вкусным нектаром в мире. Я жадно глотал, чувствуя, как влага остужает пересохшее горло. Сквозь шелест листвы я услышал приближающиеся шаги. Не крадущиеся, скрытные перебежки, а уверенный, спокойный шаг людей, которые знают, что находятся на своей территории. Шаги остановились метрах в пяти от меня. Я медленно оторвал флягу от губ, закрутил крышку и поднял взгляд, не меняя расслабленной позы. Натренированная в каньоне паранойя тихо щелкнула тумблером: ноги готовы к рывку, левая рука небрежно опущена на бедро, в дюйме от куная. Передо мной стояла та самая команда с полигона. Первым я оценил джонина-наставника. Высокий, поджарый, в стандартной разгрузке, с легкой небритостью на подбородке. Моя память, заточенная запоминать угрозы, быстро выудила нужную информацию. Я видел его. Там, на фронте Песка. Мы не пересекались в прямом бою и даже не знали имен друг друга, но я помнил, как он прикрывал отход раненых на одном из флангов во время пыльной бури, перекидываясь со мной парой коротких, матерных фраз о погоде и суновцах. Значит, он тоже только что вернулся из той мясорубки и сразу взял своих сопляков на полигон. Профессионал. Затем мой взгляд скользнул по генинам. Первым в глаза бросился парень с гербом в виде красно-белого веера на плече. Учиха. Стоит расслабленно, подбородок чуть вздернут - врожденное, вбитое с молоком матери высокомерие. Но вот его глаза... темные, цепкие, лишенные детской наивности. Этот ублюдок не сидел в деревне, перебирая бумажки. Он убивал. Глядя на то, как он машинально держит пальцы в миллиметре от подсумка с кунаями, я почти уверенно мог сказать, откуда его притащили. Дождь. Амегакуре. Фронт, который сейчас разгорался всё сильнее, превращаясь в беспросветное болото крови. Почему кланового ветерана выдернули с горячего направления обратно в Коноху? Политика клана? Или их берегут для чего-то другого? Второй генин меня почти не заинтересовал. Хмурый парень с колючим взглядом и высоким воротником, скрывающим нижнюю часть лица. Видимо, Абураме или кто-то из похожих тихушников. Стоит, молчит, анализирует. Полезный, но предсказуемый типаж. А вот третья... Мой взгляд остановился на куноичи команды. Темные волосы, аккуратные, но жесткие черты лица человека, привыкшего к дисциплине. Но главное - глаза. Глубокого, насыщенного фиолетового цвета. Внутри меня словно провернулся заржавевший механизм. Я прищурился, вглядываясь в ее лицо, игнорируя настороженные взгляды парней из ее команды. Фиолетовые глаза. Решительный, чуть упрямый изгиб губ. Картинки прошлого замелькали в голове со скоростью брошенного сюрикена. Темная, пропахшая железом и кровью кузня. Мертвое тело шпиона Камня на полу. Мои сломанные ребра, от которых каждый вдох казался пыткой. И девчонка, которая одним бесшумным, идеальным движением перерезала ублюдку горло, спасая мою никчемную жизнь. Дочка того самого джонина-командера, чья рекомендация, выбитая Кузнецом-саном, стала моим единственным билетом в Академию. Билетом из грязи в этот кровавый, но дающий шанс на выживание мир шиноби. Кира. Я не искал Кузнеца-сана, потому что знал, что он далеко. Но я наткнулся на ту, благодаря которой этот старик вообще обратил на меня внимание. Карма - странная штука. Иногда она бьет под дых в самый неожиданный момент. Я медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение в мышцах сменяется тяжелым, холодным спокойствием. Я сидел на земле, привалившись спиной к шершавой коре дерева, и медленно закручивал крышку фляги. Одно движение. Второе. До упора. Капля воды сорвалась с резьбы и упала на сухую хвою. В лесу было душно, пахло нагретой смолой, но между мной и четверкой шиноби, застывших в пяти метрах, воздух казался наэлектризованным, как перед грозой. Я не делал резких движений, но мое тело было сжато в пружину. Левая рука, опустившая флягу, теперь расслабленно покоилась на бедре. Для них это выглядело как поза отдыхающего, уставшего парня. Но для того, кто понимал механику ближнего боя, это была идеальная стартовая позиция: достаточно одного рывка корпусом вперед, чтобы пальцы сомкнулись на рукояти спрятанного под рукавом куная. Джонин смотрел на меня сверху вниз. Его взгляд был спокойным, цепким. Он не видел во мне врага, но он видел угрозу - ту самую дерганую, непредсказуемую угрозу, которую излучают все, кто только что вернулся из мясорубки. Наконец, он чуть изменил позу, перенеся вес на другую ногу. — Не помешали? — ровно спросил он. — Смотря что вам нужно, — так же ровно, без вызова ответил я. Голос после нескольких часов боли прозвучал глуше обычного. Джонин кивнул в сторону поляны, с которой они пришли. — Мы отрабатывали взаимодействие. И где-то полчаса назад фон на краю полигона начал... фонить. Это не было похоже на тренировку. Скорее на то, что кто-то либо умирает от внутреннего кровотечения, либо пытается засунуть себе в каналы битое стекло. В военное время такие всплески на территории деревни принято проверять, знаешь ли... Вот оно что. Моя «хирургическая» полировка узлов. Я так увлекся попытками сгладить рубцы внутри себя, что не позаботился о подавлении внешнего фона. Боль, которую я испытывал, просачивалась наружу, создавая искаженный след. — Побочные эффекты, — я пожал плечами, не отводя от него взгляда. — Полевая регенерация. Пытаюсь привести очаг в норму, чтобы не сдохнуть на следующей миссии от истощения. Всё под контролем. Можете возвращаться к тренировке. Учиха, стоявший чуть позади своего сенсея, едва слышно фыркнул. Он скрестил руки на груди, демонстративно окинув взглядом мои грязные ступни, дешевые штаны и пропитанную потом футболку. — Если ты болен, тебе место в госпитале, а не в кустах на общественном полигоне, — процедил он. В его голосе звенело врожденное клановое высокомерие, замешанное на усталости. — Твои выбросы чакры сбивают концентрацию. Иди страдай в другом месте, резерв. Я медленно перевел взгляд на него. В другой ситуации я бы огрызнулся. Сейчас мне было просто лень. Я смотрел в его темные глаза и видел там отражение той же самой грязи, из которой вылез сам. Только его грязь была присыпана клановым гонором. — Учиха-сан, — мягко, но с явным нажимом произнес джонин, не оборачиваясь к ученику. — Оставь свое мнение при себе. Я скользнул взглядом дальше, на третьего генина с высоким воротником, который даже не шелохнулся. А затем... снова вернулся к ней. Кира. Она стояла чуть в стороне. Ветер трепал ее темные волосы. Фиолетовые глаза, которые я запомнил холодными и оценивающими в полумраке кузни, сейчас изучали меня с прищуренным недоумением. Она смотрела на шрам, пересекающий мою шею. На загрубевшие черты лица. Я видел, как в ее взгляде непонимание борется с узнаванием. Прошло не так много времени, но по количеству пролитой крови между нами легла целая пропасть. Я больше не был тем испуганным гражданским пацаном, харкающим кровью на каменный пол. Я молчал. Джонин уже собирался кивнуть мне на прощание, видимо, удовлетворившись ответом, как вдруг Кира сделала полшага вперед. Морщинки на ее лбу разгладились. Уголки губ дрогнули, складываясь в ту самую знакомую, язвительную ухмылку, от которой у меня в кузне обычно сводило скулы. — Дай угадаю, — её голос разрезал напряженную тишину. Звонкий, уверенный, с привычной снисходительной насмешкой. — Опять кто-то использовал тебя вместо половой тряпки, а ты решил молча поваляться в грязи, потому что под рукой не оказалось швабры, уборщик? Учиха рядом с ней резко повернул голову, удивленно вскинув бровь. Джонин тоже замер, переводя вопросительный взгляд с нее на меня. — Вы знакомы? — коротко спросил наставник. Кира не отрывала от меня глаза... — А я-то всё стояла и думала, откуда ветер приносит этот стойкий запах гари и паршивого мыла, — она хмыкнула. — Ты вообще умеешь не выглядеть так, словно тебя пережевал и выплюнул призывной медведь? Внутри меня что-то тихо щелкнуло. Натянутая до звона струна паранойи вдруг ослабла. Я почувствовал, как мышцы спины, деревянные от напряжения, чуть расслабляются. Левая рука, лежавшая в миллиметре от куная, медленно расслабила пальцы и переползла на колено... Наверно, стоило бы ей выдать улыбку, но... Это да. — На этот раз мои ребра целы, — ровно и хрипло ответил я, глядя ей прямо в глаза. — А швабру я оставил старику в гарнизоне. Здесь грязи столько, что никакая тряпка не поможет. Приходится выжигать. Она тихо фыркнула, скрестив руки на груди. — Выжигать он собрался. Судя по твоей помятой физиономии, пока что выжигают только тебя. Слова повисли в воздухе. Этот тон, эти дурацкие подколы. На секунду иллюзия мирной жизни показалась почти осязаемой. Словно не было ни каньона, ни ядов. Словно самой большой моей проблемой всё еще было вымести окалину из-под наковальни до прихода чунинов. Но это была секундная слабость. Я сидел перед ней - сломанный изнутри, с чужой кровью под ногтями. А она стояла здесь, с протектором на лбу и клановыми напарниками за спиной. Я кивнул на металлическую пластину Листа, блестящую на ее лбу, а затем снова скользнул взглядом по Учихе и второму парню. Они точно не были свежевыпущенным пушечным мясом. Раз я не видел их на том ублюдском экзамене-избиении Тогаси, значит, они надели протекторы раньше меня. И судя по тяжелому, колючему взгляду того же Учихи, они уже успели по уши вымазаться в крови. Скорее всего, в Дожде - самой долгой и грязной луже этой войны, откуда сейчас стягивали ветеранов на перегруппировку. Девочка из кабинета джонина-командера давно нету, да... Передо мной стояла куноичи, которая видела трупы не только на полу старой кузни. — Вы, я смотрю, тоже сменили метлу на кунай, — ровно произнес я, стирая из голоса насмешку. — И судя по тому, как выглядит ваша команда... мусор, который вам приходится убирать теперь, отмывается куда тяжелее. Я прав? Кира чуть прищурилась, уловив перемену в моем тоне. Ее язвительная ухмылка дрогнула, сменившись коротким, понимающим кивком. Напускная легкость испарилась. — Тяжелее, — эхом отозвалась она, и в ее фиолетовых глазах промелькнула та самая холодная, взрослая усталость. — В Дожде кровь вообще плохо отстирывается. Постоянно льет, а грязи становится только больше. Учиха глухо, раздраженно цокнул языком, явно недовольный тем, что его сокомандница разоткровенничалась с каким-то оборванцем из резерва. — Кира. Мы теряем время, — сухо бросил он, поворачиваясь к джонину. — Сенсей, мы выяснили причину фона. Угрозы деревне нет. Пошли на полигон, у нас еще отработка формации, помните? Джонин-наставник перевел взгляд с меня на свою ученицу, явно считывая повисшее напряжение, затем кивнул. — Идем, — скомандовал он. Потом посмотрел на меня и добавил уже мягче: — Парень. Я понимаю, что после Суны каналы горят. Но если будешь дальше шлифовать их "наживую", без медикаментозной поддержки - останешься калекой. Зайди в госпиталь. Для вернувшихся с фронта базовые мази и релаксанты выдают бесплатно. Он развернулся и неспешным шагом направился обратно к деревьям. Учиха и второй генин молча последовали за ним. Кира задержалась на секунду. Она посмотрела на мою левую руку, всё еще лежащую на колене, затем перевела взгляд на лицо. — Постарайся не сдохнуть от своей "регенерации" до следующей встречи, уборщик, — бросила она напоследок, и в этот раз в ее голосе не было издевки. Только сухое, напутствие шиноби, который знает цену жизни... Все так же не способна правильно выразить заботу, да? Она развернулась и исчезла за деревьями вслед за своей командой. Я остался один. Лес снова наполнился привычным шелестом листьев. Я поднял левую руку и посмотрел на свои пальцы. Они больше не дрожали. Неожиданная встреча сбросила напряжение лучше любой медитации. Бесплатные мази в госпитале - это, конечно, хорошо... Я тяжело поднялся на ноги, подхватил флягу и двинулся в сторону города. Нужно было найти способ заработать денег или найти инструменты до того, как истекут мои три дня отдыха. Иначе на следующую миссию я пойду с тупым железом и сгорающим очагом. Я остался один. Лес снова наполнился привычным шелестом листьев, щебетом каких-то непуганых птиц и отдаленным гулом мирной деревни. Слова этого джонина-наставника всё еще крутились в голове. Я опустил взгляд на свою правую руку. Пальцы не дрожали, но глубоко под кожей, там, где невидимой паутиной расходились тенкецу, всё еще пульсировало глухое, тупое жжение. Моя попытка «отшлифовать» узлы каналов хирургической нитью чакры дала микроскопический результат, но цена оказалась слишком высокой. Я не был ирьенином. Я действовал вслепую, опираясь лишь на собственные, извращенные болью ощущения. Если я случайно поцарапал стенку канала, то при следующем боевом выбросе чакры он просто разорвется. И тогда я стану даже не калекой - я стану трупом, потому что внутреннее кровотечение от разрыва очага убивает за минуты. Я тяжело выдохнул, закидывая флягу на пояс. Моя паранойя кричала, что идти к официальным медикам - значит засветить свои уродливые мутации, привлечь внимание бюрократов или аналитиков. Но холодный, расчет, который не раз спасал мне шкуру, говорил обратное. Если я сдохну от собственных кривых рук, мне уже будет плевать на внимание аналитиков. Мне нужен был профессиональный диагноз. Хотя бы для того, чтобы понимать, насколько глубоко я в заднице. Я поднялся с земли, машинально отряхнув штаны от налипшей хвои. Тело затекло от долгого сидения в одной позе, в пояснице неприятно стрельнуло. Выйдя из-под тени вековых деревьев полигона, я направился в сторону центральных улиц Конохи. Переход от тишины тренировочной зоны к кипящей жизни гражданских кварталов всегда давался тяжело. Я шел по обочине широкой, вымощенной камнем улицы, и каждый звук казался мне слишком громким. Мимо пронеслась стайка смеющихся детей с деревянными кунаями, играющих в шиноби. Один из них, пробегая, случайно задел меня плечом. Мои мышцы мгновенно сократились, рука дернулась к бедру, глаза автоматически просчитали траекторию перехвата шеи пацана. Чёрт! Я заставил себя выдохнуть и разжать кулак. Это просто ребенок. Просто гражданский ребенок в безопасной деревне. Солнце припекало, заливая улицы золотистым светом. По обе стороны дороги тянулись бесконечные ряды лавок. Толстый торговец в расшитом халате громко расхваливал свежие фрукты из Страны Рек. Две женщины у лотка с тканями яростно торговались, размахивая руками. Запах жареной лапши, благовоний, конского навоза от проезжающих телег и дешевого парфюма смешивался в тошнотворный, липкий ком. Я смотрел на этих людей и не чувствовал с ними абсолютно ничего общего. Они жили в пузыре. Они праздновали победу, даже не представляя, как пахнет сгоревшее мясо в каньоне, и как звучит хруст ломаемых костей, когда марионетка Песка втаптывает твоего товарища в грязь. Мой взгляд, вопреки моей воле, продолжал сканировать толпу. Я машинально отмечал слепые зоны в переулках, оценивал толщину деревянных навесов - выдержат ли они вес человека, если придется уходить по крышам, вычленял из шума отдельные, нетипичные звуки. Дорога до Главного Госпиталя Конохи заняла около сорока минут неспешного шага. Здание возвышалось над соседними постройками массивной, белоснежной глыбой. Огромные окна, широкие каменные ступени, символ Листа над главным входом. Никаких брезентовых палаток, пропитанных кровью досок и стонов, раздающихся из каждой щели, как это было в «Оазисе». Здесь всё дышало порядком, стерильностью и огромным бюджетом. Я поднялся по ступеням и толкнул тяжелую стеклянную дверь. Запах ударил в нос мгновенно. Концентрированная смесь хлорки, спирта, каких-то горьких целебных трав и едва уловимого, металлического запаха кварцевых ламп. Просторный холл был залит холодным светом. Я направился к длинной стойке регистратуры, за которой сидели несколько девушек в белых халатах. Очередь была небольшой - в основном гражданские с бытовыми травмами да пара хмурых генинов. Подождав, пока старушка с забинтованной рукой отойдет от окна, я шагнул вперед и облокотился на прохладную пластиковую столешницу. Девушка, уставшая шатенка с кругами под глазами, подняла на меня взгляд. Она профессионально, за долю секунды, просканировала мой внешний вид: грязные мозолистые руки, отсутствие клановых опознавательных знаков, серую застиранную футболку и глубокий шрам на шее, торчащий из-под воротника. — Имя, звание, подразделение, причина обращения? — механическим, заученным голосом спросила она, пододвигая к себе пустой бланк и берясь за ручку. — Куро. Генин. Четвертая резервная группа. Возврат с фронта Суны, — так же коротко ответил я. — Боли в очаге чакры и каналах после боевых нагрузок. Прошу провести базовое обследование и выдать мази для регенерации. Девушка быстро записала данные. Услышав про фронт Суны, она чуть смягчилась, подняв глаза. — Полис шиноби? Или номер жетона? Я продиктовал свой номер. Она чиркнула еще пару строк, поставила печать на бумажке и протянула ее мне. — Второй этаж, правое крыло. Кабинет триста двенадцать. Ожидайте в коридоре, вас вызовут. Я молча кивнул, забрал талон и пошел к лестнице. Второй этаж встретил меня длинным, идеально чистым коридором, выкрашенным в бледно-зеленый цвет. Вдоль стен стояли жесткие деревянные скамейки. Людей здесь было немного. Возле одного из кабинетов спал, откинув голову на стену, чунин с перебинтованной грудной клеткой. Чуть дальше сидел молодой парень, баюкающий руку, закованную в гипс. Я нашел нужную дверь с табличкой «312. Осмотр и диагностика энергосистемы», сел на свободную скамейку напротив и приготовился ждать. Ожидание в больнице - это особый вид пытки. Ты сидишь в тишине, нарушаемой лишь шагами медсестер, и у тебя слишком много времени на то, чтобы накручивать себя. Я прикрыл глаза, стараясь выровнять дыхание. Если этот мозгоправ от медицины начнет задавать слишком много вопросов про мои рубцы, я скажу, что сожрал пачку армейских стимуляторов, чтобы убежать от марионеток. В конце концов, это была почти правда. Дверь кабинета 312 со щелчком открылась спустя минут двадцать. Оттуда вышел бледный генин, застегивая рубашку, а следом выглянул мужчина в стандартном белом халате поверх зеленой формы Конохи. — Следующий. Куро, — громко произнес он, заглядывая в карту. Я поднялся и шагнул в кабинет. Внутри всё было стандартно: кушетка, застеленная одноразовой бумажной простыней, шкафчики с медикаментами, яркая лампа под потолком. Ирьенин закрыл за мной дверь. Это был мужчина лет тридцати, с редеющими русыми волосами и очками в тонкой металлической оправе. Судя по его расслабленным движениям и легкой скуке на лице - типичный диагност C-ранга, который целыми днями осматривает растяжения и легкие истощения чакры. — Присаживайся на кушетку, снимай футболку, — скомандовал он, подходя к раковине и тщательно моя руки. — Значит, вернулся с фронта. Жалобы на боли в каналах? Выжигал очаг досуха? — Приходилось, — коротко ответил я, стягивая футболку через голову и оставаясь с голым торсом. Холодный воздух кабинета неприятно мазнул по коже. Ирьенин вытер руки полотенцем, подошел ко мне и сел на табурет напротив. — Обычное дело для фронтовиков. Вы, резервисты, не умеете контролировать расход, а потом приходите с истонченными стенками тенкецу, — он вздохнул с ноткой профессионального превосходства. — Сиди ровно. Расслабься. Сейчас просветим твою систему. Он сложил пару коротких печатей. Его ладони мгновенно окутались мягким, приятным изумрудным светом. Техника Мистической Ладони. Не лечебная, а именно диагностическая версия. Он поднес светящиеся руки к моей груди, не касаясь кожи, и начал медленно опускать их вниз, к солнечному сплетению. Я сидел неподвижно, глядя прямо перед собой в белую кафельную стену. Сначала всё шло как обычно. Ирьенин водил руками, его лицо выражало легкую, рутинную скуку. Зеленый свет мягко пульсировал, отражаясь в стеклах его очков. Но когда его ладони достигли района моего очага чакры и задержались там, сканируя глубинные структуры, скука на лице медика вдруг дрогнула. Он нахмурился. Придвинулся чуть ближе, щурясь сквозь очки. Зеленое свечение на его руках стало ярче, плотнее. Он медленно провел ладонью вдоль моего правого плеча, повторяя тот самый маршрут, который я пытался «отшлифовать» в лесу. Его брови поползли вверх. Дыхание участилось. — Что за... — едва слышно пробормотал он, переводя взгляд с моей груди на мое лицо. Я молчал, сохраняя каменное выражение. Ирьенин снова опустил глаза на свои руки. Он придвинул ладони вплотную к моей коже. Зеленый свет начал слегка подрагивать, словно натыкаясь на невидимое препятствие. На лбу медика выступила испарина. Он провел сканирующей техникой по левому боку, затем снова вернулся к очагу. Его глаза за стеклами очков округлились от шока и откровенного непонимания. Он смотрел на мою энергетическую систему так, словно вскрыл человека и обнаружил у него внутри часовой механизм вместо сердца. — Парень... — голос ирьенина внезапно охрип. Он погасил чакру на руках, словно обжегшись, и резко отодвинулся на табурете назад. — Что ты... как ты вообще сидишь здесь? Как ты дышишь? — Обычно. Вдыхаю и выдыхаю, — ровно ответил я, не двигаясь с места. — Так что там? Воспаление? — Воспаление?! — медик нервно сглотнул, снимая очки и протирая их дрожащими пальцами. — У тебя там не воспаление. У тебя там скотобойня! Твои каналы... они выглядят так, словно их порвали в клочья изнутри, а потом залили раскаленным свинцом! Эта рубцовая ткань... она неестественная. Она слишком плотная. Это не просто истощение, это агрессивная, самопожирающая мутация очага. Он вскочил на ноги, нервно расхаживая по маленькому кабинету. — Я читал о подобном в хрониках времен Первой Мировой... последствия использования запрещенных стимуляторов на основе тяжелых металлов или передозировки сырой Ян-чакры. Но твоя система... она адаптировалась к этому уродству. Медик резко остановился, посмотрел на меня, затем на дверь, принимая решение. — Так, генин. Сиди здесь. Ни к чему не прикасайся, не пытайся использовать чакру. Вообще не напрягайся. Понял меня? Я медленно кивнул. — Я сейчас вернусь, — бросил он, подхватывая со стола какую-то папку. — Моей квалификации здесь не хватит. Я даже лезть туда своей медицинской чакрой боюсь, чтобы не спровоцировать цепную реакцию. Мне нужно вызвать дежурного мастера. Быстрее молнии он вылетел из кабинета, с силой захлопнув за собой дверь. Я остался один, сидя на жесткой кушетке в полуголом виде. В кабинете повисла звенящая тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов. Значит, всё оказалось еще хуже, чем я думал. Старик в Оазисе был фронтовым мясником, который видел всякое, и он просто констатировал факт. А этот кабинетный лепила чуть в обморок не упал, разглядев, что война сделала с моими внутренностями. И теперь он побежал за кем-то из старших ирьенинов... Не скажу, что я удивлен, но точно не рад. Я стиснул зубы. Привлечение внимания старших специалистов - это записи в медкарте. Записи в медкарте - это вопросы от командования. А мне нужно было просто получить мазь и рецепт, чтобы выжить. Минутная стрелка на часах сдвинулась на три деления. Я сидел, как статуя, просчитывая варианты, пока в коридоре не послышались быстрые, тяжелые шаги двух человек. Шаги остановились прямо перед дверью моего кабинета. Ручка резко дернулась вниз. Дверь распахнулась с такой силой, что едва не ударилась о стену. Первым в кабинет буквально втиснулся давешний диагност, нервно теребя в руках мою карту. За ним, чеканя шаг, вошла девушка. Молода - на вид не старше двадцати пяти, - но от нее исходила такая плотная, тяжелая аура уверенности, что диагност C-ранга на ее фоне казался испуганным стажером. Стандартный белый халат сидел на ней идеально, под ним угадывалась стандартная же форма шиноби. Темно-каштановые волосы были туго стянуты на затылке, открывая бледное, аристократичное лицо. И герб. На ее плече, поверх халата, была нашита эмблема, которую в Конохе знали абсолютно все. Лес с тысячей рук. Клан Сенджу. Не Цунаде, конечно, но кровь тех самых монстров, чья жизненная сила стала фундаментом этой деревни. Ирьенин А-ранга из клана, который специализировался на регенерации. Хуже для меня и придумать было нельзя. Она молча подошла к кушетке. Диагност попытался что-то забормотать про «аномальные узлы» и «рубцевание тенкецу», но она просто подняла руку, обрывая его на полуслове. Ее карие, пугающе внимательные глаза впились в мое лицо. — Тебя отправляют на другой фронт? — голос у нее был холодным, с легкой хрипотцой, без малейших намеков на врачебное сочувствие. Строго по делу. Я привычно хотел пожать плечами, мол, откуда мне, пушечному мясу, знать планы штаба. Мои плечевые мышцы уже дрогнули, начиная движение, но взгляд Сенджу вдруг потяжелел. Она прищурилась так, что меня словно придавило к кушетке невидимой плитой. Этот взгляд не терпел увиливаний. Он требовал четкого ответа. Я замер, остановив жест на полпути. — Напрямую мне ничего не говорили, — ровно ответил я, глядя ей в глаза. — Но завтра я должен явиться в распределительный центр для уточнения по последующему назначению. Миссии C или D ранга. Она едва заметно скривила губы, словно услышала чью-то очень глупую ложь, и наконец перевела взгляд на мою грудь. — С-ранг. Как же, — сухо бросила она. — Штаб не даст ветеранам с Суны отсиживаться на прополке грядок, пока Дождь захлебывается в крови. Она не стала тратить время на прелюдии. Не было ни «расслабьтесь», ни «сейчас будет неприятно». Сенджу просто сложила одну единственную печать, и ее руки вспыхнули. Это не был тот бледный, мерцающий свет, который демонстрировал диагност. Чакры в ее ладонях было столько, что воздух вокруг них слегка исказился, а зеленый свет казался густым, как древесная смола. От него веяло первобытной, концентрированной жизнью. Она приложила светящиеся ладони прямо к моей груди, в район солнечного сплетения. Ох ты-ж... Я стиснул зубы так, что они скрипнули. Ощущение было не из приятных. Мои изуродованные, воспаленные каналы вдруг заполнило чужое, мощное тепло, которое начало бесцеремонно прощупывать каждый рубец, каждый заваренный кровью и Ян-чакрой узел. Сенджу закрыла глаза, ее пальцы едва заметно перебирали по моей коже, словно она играла на невидимом инструменте. Минута. Две. Диагност в углу даже дышать старался через раз. Наконец, она резко отдернула руки. Свет погас. Она открыла глаза, и в них плескалась профессиональная злость пополам с брезгливостью мастера, увидевшего грубую, варварскую подделку. — Ты идиот, генин, — припечатала она, вытирая руки бумажным полотенцем. — Твои тенкецу истончились до предела от перегрузок, и твой организм, в панике пытаясь не дать тебе сдохнуть, начал жрать собственную жизненную силу, чтобы заварить дыры. Ты спаял свои каналы сырым мясом. Она бросила полотенце в урну и оперлась руками о край моей кушетки, нависая надо мной. — Но это была только половина проблемы. Скажи мне, смертник, какого дьявола ты сегодня утром пытался сделать со своими каналами? Я похолодел. Она увидела всё. Моя "хирургическая нить". — Пытался... расширить пропускную способность, — неохотно признался я. — Сгладить рубцы. Сенджу издала короткий, злой смешок. — Сгладить? Ты взял рашпиль и прошелся им по воспаленным, едва затянувшимся шрамам внутри собственной системы циркуляции! Если бы у тебя было чуть больше чакры или чуть меньше контроля, ты бы просто прорезал стенку правого канала. И я бы сейчас не разговаривала с тобой, а заполняла свидетельство о смерти от обширного внутреннего кровоизлияния. Она развернулась к диагносту. — Хидеки, пиши рецепт. Выдашь ему из моего личного резерва. Концентрированный релаксант для энергосистемы, две ампулы. И мазь на основе вытяжки из корня красного лотоса. Три банки. Диагност судорожно закивал, начав строчить в бланке. Сенджу снова повернулась ко мне. Ее гнев утих, сменившись ледяным прагматизмом. — Слушай меня внимательно, Куро из резерва. Я не могу перекроить твои каналы. Никто не может. Эта дрянь с тобой навсегда. Мазь, которую тебе дадут, нужно втирать в кожу над основными узлами дважды в день. Она проникнет внутрь и сделает рубцовую ткань более эластичной. Релаксант выпьешь сегодня на ночь. Он снимет воспаление, которое ты сам себе устроил утром. Она сделала паузу, убеждаясь, что я ловлю каждое ее слово. — Но это не лечение. Это костыли. Если ты завтра пойдешь в распределительный центр и тебя отправят в мясорубку... Если ты снова выжжешь свой очаг под ноль... никакая Ян-чакра тебя больше не спасет. Твои «заплаты» лопнут, как перекаленное стекло. Ты понял меня? Твой лимит теперь - семьдесят процентов от резерва. Перейдешь эту черту - сдохнешь. Я молча смотрел на эту девушку из элитного клана, которая только что вынесла мне окончательный приговор, подтвердив худшие опасения. Семьдесят процентов. — Понял, — мой голос прозвучал глухо, но твердо. — Семьдесят процентов. Спасибо за диагноз. И за мазь. Сенджу несколько секунд изучала мое лицо, пытаясь найти там следы паники или отчаяния. Не нашла. Только мрачную, деловую сосредоточенность. — Одевайся, — коротко бросила она, отворачиваясь. — И постарайся не убить себя до того, как это сделает враг. Это портит статистику госпиталя. Она вышла из кабинета так же стремительно, как и появилась. Диагност Хидеки, с облегчением выдохнув, протянул мне бумажный лист с печатью. — В аптеку на первом этаже. Они всё выдадут, — сказал он, отводя взгляд. Ему явно было некомфортно находиться рядом с живым трупом. Я молча стянул с кушетки свою черную футболку, накинул ее на плечи и вышел в коридор. Спустившись на первый этаж, я обменял рецепт на увесистый бумажный пакет, в котором звякнули стеклянные баночки и ампулы. Девушка-провизор посмотрела на подпись Сенджу с благоговением, но я не стал задерживаться. Я вышел из госпиталя на залитую солнцем улицу. Толпа всё так же шумела, торговцы кричали, жизнь била ключом. Но для меня правила игры снова изменились. Семьдесят процентов. Если раньше я мог компенсировать недостаток техник животным выживанием и сжиганием чакры до капли, то теперь этот путь был для меня закрыт. Я лишился своего главного козыря - дурной выносливости загнанной крысы. Я крепче сжал бумажный пакет с лекарствами. Значит, придется компенсировать это чем-то другим. Идеальным контролем. Убойными ядами. И железом, которое не знает промаха. Три дня отдыха. У меня было ровно три дня, чтобы превратить свою квартиру в лабораторию и кузню, и научиться убивать так, чтобы не тратить ни капли лишней чакры...