Кровожадный Жнец

Путь от Главного Госпиталя до моих трущоб показался мне бесконечным. Солнце палило нещадно, нагревая черепичные крыши Конохи, но меня знобило. Бумажный пакет с лекарствами оттягивал руку, шурша при каждом шаге, и этот звук казался мне громче криков уличных зазывал. Семьдесят процентов. Я шел по обочине, машинально огибая лужи, оставшиеся после ночного дождя, и прокручивал в голове слова Сенджу. Это не просто цифра. Это приговор моему старому стилю боя. Больше никаких отчаянных рывков на пустом резерве. Никаких «двойных кибакуфуд на крови», если это вычерпает меня до дна. Если я перешагну этот невидимый порог, мои каналы не просто заболят - они разлетятся на куски. Я свернул в узкий переулок, оставляя позади шумный торговый квартал. Здесь пахло сыростью, гниющим деревом и помоями. Привычный запах. Мой район. Добравшись до своего барака, я толкнул рассохшуюся дверь. Она поддалась с противным скрипом. Внутри было душно. Я бросил бумажный пакет на колченогий стол, прошел к раковине и открыл кран, чтобы набрать стакан воды. Трубы недовольно гудели. Я оперся руками о край раковины и уставился на капающую воду. Нужно было перестраивать всё. Свою тактику, свои привычки, свои рефлексы. Если я не могу давить объемом чакры, значит, я должен давить эффективностью. Каждое движение должно быть просчитано. Если я бью кунаем - это должен быть удар, который убивает сразу, чтобы не тратить энергию на второй. Если я использую технику - она должна бить наверняка. Мне нужны яды, которые действуют мгновенно. Мне нужны ловушки, которые не требуют подпитки. Я вытер мокрые руки о штаны и подошел к столу. Внутри пакета обнаружились три тяжелые стеклянные банки с темной, почти черной мазью и две небольшие ампулы с прозрачной жидкостью. Релаксант. Я взял одну ампулу. Стекло холодило пальцы. Слегка надломив узкое горлышко, как это делали ирьенины в полевых условиях, я вылил содержимое в стакан с мутной водопроводной водой. Жидкость мгновенно растворилась, не оставив ни цвета, ни запаха. Ну, с Ками. Вливаю в себя всё залпом. Аргх! Вкус оказался омерзительным. Горький, вяжущий, с отчетливым металлическим привкусом, который мгновенно осел на языке. Я скривился, с трудом подавив рвотный рефлекс, и тяжело опустился на скрипучий стул. Действие препарата началось минут через десять. Сначала по телу разлилась непривычная, ватная тяжесть. Мышцы, которые я держал в постоянном напряжении с самого выхода из леса, вдруг обмякли. А затем эта тяжесть добралась до груди. Тупое, пульсирующее жжение в районе солнечного сплетения, к которому я успел привыкнуть за эти дни, начало медленно отступать. Словно на тлеющие, раскаленные угли плеснули ледяной водой. Боль не ушла полностью, но она притупилась, спряталась куда-то в глубину, позволяя мне наконец-то сделать полный, глубокий вдох без того, чтобы внутри всё стягивало колючей проволокой. — Работает, клановая стерва, — глухо пробормотал я в пустой комнате. Я открутил крышку одной из банок. В нос ударил резкий, земляной запах с примесью чего-то терпкого и пряного. Вытяжка из красного лотоса. Я зачерпнул немного густой, маслянистой мази пальцами и, стянув футболку, начал медленно втирать ее в кожу над очагом чакры и вдоль основных узлов на руках. Мазь сначала обжигала холодом, а затем начинала агрессивно греть, проникая глубоко под кожу. Я втирал ее методично, жестко массируя рубцы, заставляя мышцы и ткани впитывать это дерьмо до последней капли. Закончив процедуру, я даже не стал одеваться. Просто рухнул на жесткий футон. Ватная тяжесть от релаксанта брала свое. Глаза слипались. Перед тем как окончательно провалиться в темноту, я подумал о завтрашнем дне. Три дня отдыха, которые нам обещали бюрократы, были фикцией. Сенджу дала это понять кристально ясно. Дождь захлебывался в крови, и Конохе нужно было свежее мясо. Завтра утром мы с Реном и Кенджи снова окажемся у распределительного щита. И я должен быть готов.

***

Утро наступило резко. Никакого будильника, просто внутренние часы, выверенные армейской паранойей, выдернули меня из сна еще до того, как рассветные лучи коснулись крыш трущоб. Я сел на футоне, прислушиваясь к телу. Вялость от релаксанта ушла, оставив после себя странную, звенящую ясность. Жжения в каналах почти не было. Рубцы никуда не делись, я чувствовал их, но они словно стали мягче, эластичнее. Мазь сработала как смазка для заржавевшего механизма. Я осторожно потянулся к чакре, вытягивая мизерную каплю - ровно столько, чтобы почувствовать отклик. Она прошла по правому каналу плавно, без вчерашнего скрипа и агонии. Семьдесят процентов. Я мысленно поставил себе жирную, красную отметку на внутреннем датчике. Я поднялся, быстро умылся под холодным краном и съел вчерашний холодный рис с жестким мясом. Желудок недовольно урчал, но энергию нужно было восполнять. Втирая новую порцию мази в грудь, я мысленно прокручивал план действий. Оделся быстро. Чистая, черная футболка. Старые, но еще крепкие штаны. Я методично, затягивая каждый ремешок до идеальной плотности, надел разгрузку. Рассовал по карманам бинты, леску, две пустые капсулы - мои контейнеры для будущих ядов. Обычные кунаи легли в набедренный подсумок. Свой самодельный кунай с шершавыми долами я достал последним. Протер лезвие ветошью. Оно всё так же тускло и хищно блестело. Я закрепил его на предплечье, спрятав под рукавом куртки, которую накинул сверху. Оружие последнего шанса. Окинув пустую комнату последним взглядом, я вышел за дверь, щелкнув замком. Коноха только просыпалась. Над улицами висел легкий утренний туман. Торговцы только начинали открывать ставни своих лавок, а редкие прохожие кутались в плащи от утренней сырости. Я шел в сторону административного квартала, туда, где возвышалось безликое, серое здание распределительного центра. Шаг был ровным, дыхание размеренным. Никаких лишних движений. Площадь перед зданием штаба уже гудела. Здесь не было празднующих гражданских. Только шиноби. В основном такие же помятые, мрачные ветераны в пыльных жилетах или потрепанных куртках. Группы сбивались в кучи, тихо переговариваясь, кто-то курил, пуская дым в серое небо, кто-то спал прямо на ступенях, натянув капюшон на глаза. Атмосфера была тяжелой, пропитанной ожиданием неизбежного дерьма. Я остановился у края площади, прислонившись спиной к каменной ограде, и скрестил руки на груди. Взгляд привычно заскользил по толпе, выискивая знакомые габариты. Ждать пришлось недолго. Минут через десять из переулка вынырнула массивная фигура Рена. Здоровяк выглядел чуть лучше, чем вчера - видимо, свинья и нормальная кровать пошли ему на пользу. За ним, постоянно оглядываясь, семенил Кенджи. Веснушчатый натянул на себя новую, явно купленную на вчерашние деньги куртку, но его глаза всё так же нервно бегали по сторонам. Они заметили меня и направились в мою сторону. — Ну что, стратег-кун? — хрипло поприветствовал меня Рен, останавливаясь рядом и доставая из кармана зубочистку. — Выглядишь так, словно ночью разгружал вагоны. — Выгляжу так, как должен выглядеть тот, кто не верит штабным обещаниям про три дня отдыха, — ровно ответил я, отлипая от стены. Кенджи нервно поправил подсумок со взрывными печатями. — Думаете, нас пошлют обратно? Сразу? — Не обратно, — я посмотрел на тяжелые, дубовые двери распределительного центра, из которых как раз вышли двое хмурых чунинов с кипой свитков. — Суна закончилась. Но там, на западе, Дождь вообщем-то, все только начинается. И судя по количеству мяса, которое они согнали сюда этим утром... у нас будут новые билеты в первый ряд. Я оттолкнулся от ограды. — Ладно... Пошли. Узнаем, в какое болото Коноха решила слить нас на этот раз. Мы протолкнулись сквозь тяжелые дубовые двери. Внутри распределительного центра стоял гул, от которого закладывало уши. Огромный зал с высокими, сводчатыми потолками больше напоминал растревоженный муравейник. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахами пота, мокрой шерсти плащей, дешевого табака и едких чернил. Вдоль стен тянулись длинные доски с приколотыми к ним листами стандартных миссий, но возле них терлись только свежевыпущенные генины и чунины, работающие на гражданских заказах. Для нас, ветеранов резерва и фронтовиков, предназначались зарешеченные окна в дальней части зала. Там не было права выбора. Там просто выдавали путевки в ад. Мы встали в одну из очередей. Впереди нас стояла команда потрепанных шиноби. Один из них, с перевязанной головой, хрипло ругался с клерком за решеткой, требуя обещанный отгул по ранению. — У меня приказ из штаба! — монотонно, как заведенная кукла, чеканил клерк, даже не поднимая глаз от бумаг. — Отмена всех увольнительных. Нехватка личного состава на западном направлении. Отказываетесь подчиняться - вызову патруль Анбу за дезертирство. Следующий! Шиноби с бинтами на голове грязно выругался, сплюнул на каменный пол, но свиток с заданием забрал. Возражать против системы, которая перемалывает людей тысячами, было бессмысленно. Подошла наша очередь. Я подошел к окошку, Рен и Кенджи встали по бокам, словно конвоиры. За решеткой сидел пожилой чунин с глубокими залысинами и синяками под глазами. На его пальцах чернели несмываемые пятна от чернил. — Имена, подразделение, — сухо бросил он, протягивая руку. — Куро, Рен, Кенджи. Четвертая резервная группа. Вчера прибыли с Южного фронта, — я положил на стойку наши металлические жетоны. Клерк сгреб жетоны, открыл толстую амбарную книгу, провел пальцем по исписанным столбцам. Его брови слегка дернулись. — Ага. Тройка выживших из сектора Оазиса. Те самые, что сорвали джекпот в каньоне, — он наконец-то поднял на нас выцветшие, равнодушные глаза. — Ваше везение вам пригодится. Обещанный отдых аннулирован прямым распоряжением Командующего западным направлением. Он потянулся к стеллажу за своей спиной, вытащил плотный свиток, запечатанный серой сургучной печатью, и с громким стуком шлепнул на него штамп. — Ранг миссии: C, с высокой вероятностью перехода в В. Сопровождение колонны со специфическим грузом до передового лагеря номер четыре. Граница Страны Дождя. По прибытии - поступаете в полное распоряжение местного коменданта, — клерк просунул свиток и наши жетоны сквозь прутья решетки. — Сбор у Западных Врат через сорок минут. Опоздание приравнивается к саботажу. Рен сгреб свиток своей огромной лапищей, его челюсти сжались так, что побелели желваки. — Сорок минут? — глухо зарычал здоровяк. — Вы издеваетесь? Мы даже снаряжение пополнить не успели! Каптенармусы нас просто пошлют без накладных! — Накладная внутри свитка, — равнодушно отрезал клерк, уже глядя поверх наших голов на следующих в очереди. — Получите стандартный паек на пункте сбора. Следующие! Я молча развернулся и пошел к выходу. Рен, сыпля проклятиями вполголоса, и побледневший Кенджи поспешили за мной. Выйдя на улицу, мы остановились у ступеней. — Дождь... Твою мать, только не Дождь, — пробормотал Кенджи, нервно кусая губы. — Я слышал, что там творится. Это не пустыня, Куро. Там сплошное болото. Ядовитые газы, кислотные дожди, и эти фанатики Ханзо Саламандры, которые режут глотки из-под воды. Мои взрывные печати там будут отсыревать через раз! — Значит, будешь держать их в непромокаемых чехлах. Заворачивай в промасленную бумагу, прячь под одежду, грей теплом тела, — жестко ответил я, обрывая его панику на корню. — Нытьем мы себе не поможем. Я посмотрел на серое небо, которое затягивало редкими облаками. Дождь. Самая грязная и долгая бойня этой войны. Мой мозг, зажатый в тиски моего нового лимита в семьдесят процентов, уже начал лихорадочно перестраивать тактику под новые условия. В пустыне была проблема с водой и истощением от жары. В Дожде проблема будет прямо противоположной. Влага. Постоянная, всепроникающая сырость, которая заставляет гнить одежду прямо на теле и сводит с ума. Для моего нового стиля боя вода была худшим врагом. Мой самодельный кунай с кровостоками был идеален для того, чтобы заносить яд в раны. Но яд, который мы собрали с трупов суновцев, был жидким и маслянистым. Если я нанесу его на лезвие, а потом полчаса буду бежать под проливным дождем Амегакуре, вода просто смоет отраву еще до того, как я встречу врага. — Мне нужна древесная смола, — неожиданно даже для себя произнес я вслух. Рен удивленно уставился на меня, забыв про ругань. — Чего? Какая еще смола? Куро, нас отправляют в мясорубку, а ты о елках думаешь? — Клейкая, густая смола. Желательно вишневая или сосновая, — проигнорировав его тон, я повернулся к Кенджи. — Кенджи, у тебя остались те две капсулы с ядом марионеточников? Кенджи торопливо закивал и похлопал по нагрудному карману. — Да. Как снял с их серпов, так и храню. — Отлично. У нас есть полчаса до сбора, — я перевел взгляд на Рена. — Рен, ты бежишь к Западным Вратам. Занимаешь очередь к каптенармусу, выбиваешь по накладной наши пайки, гидрокостюмы, плащи - всё, что сможешь унести, что отталкивает воду. Бей на жалость, угрожай, делай что хочешь, но без непромокаемых накидок мы там сгнием за неделю. — А вы? — нахмурился здоровяк. — А мы с Кенджи забежим на окраину рынка. Я знаю там одну лавку, где торгуют компонентами для герметизации лодок и крыш. Мне нужно сварить дрянь, которая не смоется с моего лезвия даже под водопадом. Рен не стал спорить. Он уже понял, что если я что-то придумываю - это повышает наши шансы вернуться живыми. Он коротко кивнул, развернулся и тяжелой трусцой побежал в сторону Западных Врат. — За мной, — бросил я Кенджи и быстрым шагом направился в противоположную сторону, углубляясь в переулки торгового квартала. Мы успели. Торговец-старик долго ругался, когда я вломился к нему до официального открытия, но несколько купюр из моей жалкой премии за Суну закрыли ему рот. Я купил небольшой горшочек густой, почти каменной сосновой смолы и дешевый растворитель. Прямо на ходу, пока мы быстрым шагом двигались к месту сбора, я смешал в пустой банке смолу, растворитель и несколько капель фиолетового яда суновцев. Палочкой я вымешивал эту субстанцию, пока она не превратилась в густую, липкую, токсичную пасту. Спрятав банку в самый надежный подсумок, я удовлетворенно выдохнул. Теперь у меня было оружие, которое не боялось воды. Яд, намертво въевшийся в липкую смолу, застрянет в шершавых долах моего куная. При ударе эта паста останется в ране врага, смешавшись с кровью. Смерть с доставкой. Когда мы вышли на широкую площадь перед Западными Вратами, Рен уже ждал нас. У его ног лежали три пузатых брезентовых рюкзака. — Выбил, — тяжело дыша, доложил он, пнув один из рюкзаков. — Плащи хреновые, прорезиненные только сверху, но это лучше, чем ничего. Пайки стандартные. Жрать будем рис с плесенью. Вокруг нас собиралась разношерстная толпа. Около сотни шиноби. Впереди стояли несколько массивных крытых повозок, запряженных тяжеловозами - тот самый «специфический груз», о котором говорил клерк. Командовал сбором высокий, худой джонин с глубоким шрамом через всю щеку. — Построиться! — рявкнул он, и его голос эхом отскочил от высоких стен Конохи. — Проверка снаряжения! Колонна выдвигается через пять минут! И слушайте сюда, резервное мясо! Мы идем в Амегакуре. Там нет сухого места, там нет безопасного тыла. Вода там пытается вас убить, а то, что живет в воде - пытается вас сожрать. Держим строй, смотрим в оба! Я закинул брезентовый рюкзак на плечо. Тяжелые лямки привычно впились в ключицы. Грудь отозвалась тупой, сдержанной болью - релаксант Сенджу работал, но напоминал о моем лимите. Семьдесят процентов. Яд в смоле. И два напарника, которые научились выживать. Огромные створы Западных Врат медленно поползли в стороны, открывая вид на тракты, уходящие далеко на запад. Туда, где горизонт уже затягивало плотной, беспросветной серой пеленой вечных дождей. Тяжелые створы Западных Врат Конохи сомкнулись за нашими спинами с глухим, утробным стуком, отрезав гул празднующей деревни. Этот звук всегда ощущался как удар молотка, забивающего гвоздь в крышку гроба. С этого момента ты больше не человек. Ты - ресурс. Единица боевой мощи, чья жизнь оценивается исключительно в рамках выполненной миссии. Дорога, вымощенная ровным камнем, закончилась через пару километров, сменившись широким, пыльным трактом. Мы шли в середине колонны, сразу за тремя массивными крытыми повозками, которые тащили тяжеловозы. Я шел молча, мерно отмеряя шаги и прислушиваясь к скрипу огромных деревянных колес. Этот скрип раздражал. Он был громким, ритмичным и разносился на сотни метров вокруг. В пустыне такой шум был бы самоубийством, но здесь, на территории Страны Огня, пока еще считалось относительно безопасно. Воздух менялся с каждым часом марша. Если в Конохе утро было свежим и прозрачным, то по мере нашего продвижения на запад небо начало стремительно наливаться тяжелым, свинцовым цветом. Солнце сначала превратилось в мутное, бледное пятно, а к полудню и вовсе исчезло за плотной стеной серых облаков, похожих на грязную вату. Вместе с цветом неба изменилась и сама атмосфера. Жара пустыни высушивала до костей, превращая людей в мумии, но здесь духота была иной. Воздух стал густым, липким, перенасыщенным влагой. Он оседал на коже мерзкой испариной, которая не испарялась, а впитывалась в одежду. Дышать становилось всё труднее, словно на лицо накинули мокрую, теплую тряпку. Я скосил глаза на Рена. Здоровяк, шедший слева от меня, дышал тяжело, с легким свистом. Его огромная туша выделяла столько тепла, что в этой влажности он буквально варился в собственном соку. Капли пота катились по его шрамированному лицу, смывая пыль и оставляя грязные разводы. — Ненавижу этот климат, — глухо прорычал он, дернув воротник куртки, чтобы пустить немного воздуха к шее. — В Суне ты хотя бы знал, что горишь. А здесь ты просто медленно гниешь заживо. — Привыкай. Это только предбанник, — ровно ответил я, не сбивая темпа. Мой взгляд скользнул по повозкам впереди. — Настоящая гниль начнется, когда мы пересечем границу Дождя. Я снова присмотрелся к «специфическому грузу». Повозки были накрыты плотным, просмоленным брезентом, натянутым на деревянные дуги. Никаких опознавательных знаков, кроме стандартных печатей логистического отдела. Но колеса проседали в грунт слишком глубоко. Для провизии или медикаментов это было чересчур тяжело. Железо? Взрывчатка? Компоненты для крупномасштабных фуин-барьеров? Впрочем... Я не стал спрашивать. Меньше знаешь о содержимом конвоя - меньше шансов, что тебя привяжут к столбу дознаватели, если груз пропадет. Но как боевик, я оценивал эти повозки исключительно как обузу. Если на нас нападут, эти неповоротливые деревянные коробки станут идеальными мишенями, вокруг которых нам придется строить оборону на открытой местности. Кенджи шел справа, на полшага позади меня. Он был непривычно тих. Я слышал лишь легкое шуршание промасленной бумаги - он шел, опустив руки в карманы разгрузки, и нервно, раз за разом, перебирал кончиками пальцев свои запечатанные взрывные свитки. Проверял герметичность. Парень панически боялся, что его главное оружие отсыреет и превратится в бесполезные куски целлюлозы. — Кенджи, перестань теребить печать, — не оборачиваясь, бросил я. — От трения бумага тоже изнашивается. Ты скорее сам порвешь гидроизоляцию, чем ее промочит дождь. Шуршание мгновенно прекратилось. — Понял, Куро, — его голос слегка дрогнул. — Просто... я читал про Амегакуре. Там дожди идут неделями, не прекращаясь. Как вообще можно сражаться, когда под ногами сплошная лужа? — Молча и грязно, — я поправил лямку тяжелого брезентового рюкзака. — Забудь про красивые рывки и высокие прыжки. Грунт там не держит опору. Мы переходим на короткие дистанции. Удары в упор... И никаких широких замахов, иначе поскользнешься на чужой крови. Я говорил это не только для него, но и для самого себя. Я перестраивал свое мышление. В голове крутился невидимый циферблат с красной отметкой на семидесяти процентах. Моя правая рука, спрятанная под длинным рукавом, рефлекторно сжалась, нащупывая жесткие контуры нового куная. Липкая смола с ядом надежно застыла в глубоких долах. Она не пахла и не протекала. Мой первый костыль для новой жизни. К вечеру первого дня небо окончательно прорвало. Это не был ливень, который обрушился на нас в финале битвы с Песком. Это была мерзкая, бесконечная, ледяная морось. Водяная пыль, которая не падала с неба, а словно висела в воздухе, проникая под воротник, в сапоги, под ногти. Командир колонны, тот самый худой джонин со шрамом, отдал короткий приказ жестом. Колонна остановилась на минуту. Послышался шорох брезента - шиноби торопливо натягивали выданные плащи. Я вытащил из рюкзака свою накидку. Рен был прав: каптенармус выдал нам откровенное дерьмо. Дешевая, жесткая ткань, слабо пропитанная водоотталкивающим составом только на плечах и капюшоне. Остальная часть была обычной холстиной, которая начала намокать в первые же десять минут. Мы накинули капюшоны, превратившись в безликие серые тени, и марш продолжился. Дорога стремительно раскисала. Пыль превратилась в скользкую, рыжую грязь. Колеса повозок начали вязнуть, лошади тяжело всхрапывали, напрягая мышцы. Темп колонны упал вдвое. Если раньше мы шли ровным, быстрым шагом, то теперь марш превратился в изматывающее, механическое выдергивание ног из чавкающего месива. Темнота накрыла нас незаметно. В этой серой хмари не было ни заката, ни сумерек - просто в какой-то момент стало невозможно различить спину идущего впереди человека. Джонин-командир поднял руку, останавливая конвой на краю небольшой рощицы. — Привал! — его хриплый голос едва пробивался сквозь шорох мороси. — Костры не разводить! Внешнее кольцо дозора - по номерам, смена каждые два часа. Остальным - жрать и спать. Выступаем за два часа до рассвета! Мы свернули с дороги, увязая в мокрой траве. Земля в роще была чуть тверже из-за корней деревьев, но сухих мест здесь не существовало в принципе. Влага пропитала всё: кору, мох, опавшую листву. Мы втроем забились под ствол массивного дуба, чьи широкие ветви хоть немного задерживали воду. Рен со стоном сбросил рюкзак в грязь и тяжело осел прямо на мокрые корни. — Твою мать... — выдохнул он, стягивая капюшон. Его волосы слиплись от дождя и пота. — Я уже чувствую, как у меня между пальцев начинает расти мох. Я молча присел на корточки, прислонившись спиной к шершавому стволу. Достал из подсумка стандартный сухпаек. Бумажная упаковка уже отсырела и неприятно рвалась в руках. Внутри оказался прессованный рис, кусок жесткого, как подошва, вяленого мяса и несколько галет. В пустыне это казалось бы пищей богов. Здесь, под холодным дождем, это был просто способ не сдохнуть от истощения. Кенджи ел молча, мелко дрожа от холода. Плащ не спасал. Сырость вытягивала тепло из тела с пугающей скоростью. Я жевал жесткое мясо, концентрируясь на процессе. Нужно было переварить пищу. Нужно было дать организму энергию. — Куро, — тихо позвал Рен, прожевывая галеты. — Ты странно двигаешься. Еще с утра заметил. Ты... словно шаг короче делаешь. И спину держишь слишком прямо, как будто кол проглотил. Я замер с куском риса в руке. Здоровяк не был тонким аналитиком, но у него был звериный инстинкт на языке тела. Он провел со мной в боях достаточно времени, чтобы выучить мою механику движений наизусть. — Раны после Песка тянут, — я проглотил еду, не отводя взгляда от мокрой темноты леса. Это была полуправда, лучшая из всех видов лжи. — Каналы заживают медленнее, чем мышцы. Приходится экономить движения, чтобы не тревожить узлы. Рен нахмурился, вглядываясь в мое лицо сквозь полумрак. — В госпиталь ходил? — Был. Дали мазь, — я полез во внутренний карман разгрузки, защищенный от влаги лучше всего, и достал одну из баночек. — Сказали мазать и не дергаться без повода. Я открутил крышку. Резкий, земляной запах вытяжки из красного лотоса на секунду перебил вонь гниющей листвы. Подцепив пальцами темную субстанцию, я расстегнул куртку и немного оттянул ворот черной футболки. Кожа на груди отозвалась тупой болью от холодного воздуха. Я методично, привычным уже жестом, начал втирать мазь в район солнечного сплетения. Мазь обжигала, проникая под кожу, размягчая стянутые рубцы. Кенджи и Рен молча наблюдали за мной. Они не задавали лишних вопросов, понимая, что в нашем деле здоровье - это очень личный, интимный ресурс, о котором не треплются просто так. — Если каналы сбоят, — наконец произнес Рен, закручивая флягу, — значит, в авангард не лезешь. Я пойду первым. У меня дури хватит размахивать железом и без чакры, пока спина окончательно не сгниет от этой сырости. — Я прикрою со средней дистанции, — тихо добавил Кенджи, подтягивая колени к груди, пытаясь сохранить остатки тепла. — Печати я заизолировал. Должны сработать. Я закончил втирать мазь, застегнул куртку и плотнее запахнул дешевый плащ. Они не знали про лимит в семьдесят процентов. Не знали, что я стал дефектным. Но они инстинктивно перестраивали командную работу так, чтобы прикрыть мою слабость. Это не было дружбой из красивых книжек. Это был прагматичный инстинкт выживания стаи, где хромого волка не бросают, а ставят в середину строя, потому что его зубы еще могут порвать глотку врагу. — Добро, — коротко кивнул я, закрывая глаза. — Спим. Моя смена дежурства вторая. Если услышите звук, не похожий на шум дождя - бейте первыми. Ночь вступила в свои права, погрузив наш лагерь в абсолютную, мокрую тьму, где единственным звуком было бесконечное, сводящее с ума монотонное капанье воды по брезенту и листьям. Дождь только начинался. Моя смена наступила, когда мрак вокруг стал почти осязаемым. Я сидел, привалившись плечом к мокрому стволу дуба, и смотрел во тьму. Под дешевым плащом тело била мелкая, противная дрожь, которую я пытался подавить усилием воли. Вода была везде. Она стекала по лицу, скапливалась в складках капюшона, просачивалась сквозь дешевую ткань на плечах и ледяными змейками скользила по спине. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что этот бесконечный, монотонный шум капель сводит меня с ума. В пустыне тишина была твоим союзником. Там можно было услышать шорох осыпающегося гравия за сотню метров и понять, что к тебе идут. Здесь звук стал врагом. Шум ливня создавал сплошную стену белого шума, перекрывая всё остальное. В пяти метрах от меня мог красться отряд вражеских диверсантов, ломая ветки, а я бы даже не дернулся, потому что звук просто тонул в этой водяной симфонии. Полагаться на слух было нельзя. На зрение - тоже, видимость в этой серой ночной хмари ограничивалась вытянутой рукой. Оставалась только чакра. Но и здесь всё было через задницу. Обычно сенсоры или просто опытные шиноби распускают свою энергию тонкой сетью вокруг себя, чтобы улавливать чужие сигнатуры. Я попробовал выпустить немного чакры за пределы тела, просто чтобы прощупать периметр вокруг нашего дерева. И тут же едва не зарычал от боли. Сырой, холодный воздух, перенасыщенный чужой, природной энергией Дождя, тут же ударил по моим воспаленным каналам. Это было похоже на то, как если бы я приложил кусок льда к открытой ране. Я мгновенно втянул чакру обратно, закусив губу до металлического привкуса во рту. Семьдесят процентов. И никаких сенсорных фокусов. Я слеп и глух. Оставалось только одно: рефлексы и инстинкты. Я вытащил правую руку из-под плаща, нащупав закрепленный на предплечье кунай. Большой палец скользнул по лезвию, наткнувшись на густую, застывшую смолу в долах. Яд на месте. Вода его не размыла. Эта маленькая, прагматичная деталь успокаивала лучше любого релаксанта. Я сидел неподвижно, слившись с деревом, и до рези в глазах вглядывался в стену дождя, анализируя не формы, а искажения теней. Два часа тянулись как двое суток. Когда пришло время будить Кенджи на его смену, я просто толкнул спящего парня носком ботинка. Веснушчатый вздрогнул, мгновенно просыпаясь, и дикими глазами уставился на меня. — Твоя очередь, — одними губами, беззвучно произнес я, кивая в темноту. Кенджи судорожно сглотнул, кивнул и, дрожа крупной дрожью, поудобнее перехватил кунай. Я же просто закрыл глаза, попытавшись провалиться в подобие сна. Рассвет в Стране Дождя не приносит света. Он приносит лишь смену оттенка. Черная мгла постепенно превратилась в болезненно-серую, мутную жижу. — Подъем! Строиться! — хриплый рявк джонина-командира прорезал шум ливня. Лагерь зашевелился, издавая чавкающие звуки. Шиноби с трудом отдирали свои тела от мокрой земли. Никто не разговаривал. Сил на пустую болтовню просто не было. Мы наскоро сжевали остатки холодного пайка. Сухое мясо казалось вкуса мокрого картона, но желудок требовал топлива. Рен молча выжал подол своего плаща - на землю вылился целый литр воды - и хмуро посмотрел на свои массивные ботинки, которые превратились в комки грязи. — Выдвигаемся, — коротко скомандовал я, закидывая рюкзак. Мышцы спины болезненно хрустнули. Мы вернулись на тракт. Точнее, на то, что от него осталось. За ночь дорога окончательно превратилась в болото. Колеи, оставленные телегами вчера, заполнились грязной водой. С самого начала марша стало ясно, что этот день будет адом. Тяжеловозы, тянущие те самые загадочные повозки с грузом, храпели и мотали мокрыми гривами. Их копыта скользили, животные паниковали. Скорость колонны упала до черепашьего шага. Мы шли, проваливаясь в грязь по щиколотку, а иногда и по середину икры. Каждый шаг требовал усилия, чтобы просто вытащить ногу из засасывающего месива. Ноги наливались свинцом. Спустя два часа этого мучительного марафона колонна в очередной раз остановилась. Впереди послышался надрывный конский визг, хлесткий звук удара кнутом и матерная брань погонщиков. — Стоять! Периметр! — донеслась команда от авангарда. Мы с Реном и Кенджи мгновенно развернулись спинами к повозкам, глядя в серую стену дождя. Руки автоматически легли на оружие. Я скосил глаза, пытаясь понять, что произошло. Вторая повозка в колонне намертво застряла. Ее правое заднее колесо ушло в глубокую, размытую водой рытвину почти по самую ось. Двое огромных тяжеловозов безуспешно пытались вырвать груз из грязевого плена, но лишь сильнее скользили копытами, рискуя переломать себе ноги. Джонин со шрамом быстрыми шагами подошел к застрявшей телеге. Он мрачно оценил ситуацию, понимая, что каждая минута простоя на открытой дороге - это подарок для вражеских диверсантов. — Силовики! Все, у кого упор на тайдзюцу - сюда! Живо! — рявкнул командир. — Поднимаем эту суку на руках и выталкиваем! Остальные - держать радиус тридцать метров! Глаза не закрывать! Рен коротко переглянулся со мной. Я кивнул. Здоровяк, хрустнув шеей, двинулся к повозке, скидывая на ходу свой рюкзак в грязь. Вокруг телеги уже собралось около десятка самых крупных шиноби в нашем отряде. Они упирались плечами в скользкое, мокрое дерево, пытаясь нащупать опору ногами в этом месиве. Мы с Кенджи, согласно приказу, двинулись расширять периметр. Сделав десяток шагов от дороги, я оказался в затопленном кустарнике. Вода здесь стояла почти по колено. Она была мутной, коричневой от гниющей листвы и торфа. Ливень пузырился на поверхности этой лужи, создавая рябь, скрывающую дно. Я замер, превратившись в статую. Дыхание ровное, поверхностное. Глаза методично сканируют сектора. Лес впереди выглядел мертвым. Скрюченные, почерневшие стволы деревьев напоминали кости какого-то гигантского зверя, обглоданного дождем. Сзади раздался дружный рык - Рен и остальные силовики рванули повозку. Раздался громкий, отвратительный треск дерева. — Твою мать, ось трещит! — проорал кто-то. — Левее бери, левее! Вливайте чакру в ноги, ублюдки, иначе она нас раздавит! Шум у повозки стоял знатный. Идеальное прикрытие для атаки. Мой взгляд скользнул по поверхности мутной воды в трех метрах впереди меня. Что-то было не так. Вода там тоже пузырилась от капель дождя, но рябь расходилась... неестественно. Словно под поверхностью, в сантиметре от нее, было что-то натянуто. Что-то, обо что разбивались тяжелые капли, создавая ровную, едва заметную полосу. Я прищурился, не меняя позы. Дождь заливал глаза, но я упрямо вглядывался в эту чертову лужу. Полоса. Тонкая, прямая линия. Она тянулась от затопленного пня слева к корням мертвого дерева справа. Растяжка. Обычная леска под водой стала бы невидимой, но эта была покрыта какой-то маслянистой дрянью - видимо, чтобы не гнила в воде. И именно это масло слегка отталкивало дождевые капли, выдавая ее расположение. Они не просто ждали нас. Они знали маршрут, они знали, где грунт раскиснет сильнее всего, и заминировали подходы к дороге именно на этом участке. Если бы мы пошли вслепую прочесывать лес - мы бы в нее влетели. — Кенджи, — мой голос прозвучал как шелест мокрой травы. Веснушчатый стоял в пяти шагах от меня, вглядываясь в свою зону ответственности. Он не обернулся, только чуть повернул голову, показывая, что слушает. Молодец, рефлексы работают. — На десять часов. Три метра впереди. Линия под водой, — так же тихо, не шевеля губами, произнес я. — Не двигайся. Смотри под ноги. Боковым зрением я увидел, как Кенджи опустил глаза к воде. Его плечи мгновенно напряглись. — Вижу, — едва слышно выдохнул он. — Это не стандартная струна Конохи. Тоньше. Сплетение. — Амегакуре, — констатировал я. — Они любят прятать смерть в лужах. В этот момент за нашими спинами повозка с жутким чавканьем вырвалась из ямы. Шиноби тяжело, хрипло задышали. — Вытащили! — крикнул кто-то. — Сворачиваем периметр! Ходу, ходу! — скомандовал джонин. Мы должны были отступить обратно к дороге. Но если мы просто уйдем, оставив ловушку нетронутой, мы подтвердим врагу, который наверняка сейчас наблюдает за нами из этого мертвого леса, что мы слепые идиоты, которым просто повезло остановиться за пару метров до смерти. А если мы начнем ее снимать или орать на весь лес об угрозе - они поймут, что их обнаружили, и атакуют, пока колонна дезорганизована. Мой мозг работал с холодной, прагматичной скоростью... Нет, не могу, семьдесят процентов... Хер с ним. — Кенджи, — я сделал медленный, контролируемый полшага назад, вытягивая ногу из грязи так, чтобы не создать ни звука, ни брызг. — Отступаем к дороге. Глаза не опускай, держи сектор леса. Делаем вид, что ничего не заметили. Веснушчатый сглотнул, но выполнил команду идеально. Мы начали плавно пятиться спиной к тракту, не отводя оружия от мертвых деревьев. Я не собирался геройствовать. Пусть эти ублюдки из Дождя думают, что их ловушка всё еще ждет своего часа. И пусть думают, что мы - просто кусок слепого мяса. Если они клюнут на нашу "слепоту" и попытаются подойти ближе к тракту, чтобы атаковать в спину... Мои пальцы под мокрым плащом плотнее сжали рукоять куная с отравленной смолой. Вода стекала по моему лицу, заливая глаза, но я не моргал. Лес молчал, но я кожей чувствовал чужие, холодные взгляды, буравящие наши спины из темноты затопленного кустарника. Охота началась. Мы пятились медленно, шаг за шагом вытягивая сапоги из вязкой жижи. Я не отрывал взгляда от серой стены леса, пока моя спина не уперлась во влажный брезент вытащенной повозки. Кенджи встал рядом, его дыхание было частым, но он держал себя в руках. Колонна снова пришла в движение. Скрип осей, матерная ругань погонщиков, тяжелое чавканье сотен ног по грязи — этот шум казался мне сейчас лучшим прикрытием. Я скользнул вдоль борта повозки, занимая свое место в походном ордере. Рен, тяжело дыша после того, как рвал жилы, вытаскивая телегу, уже закинул свой рюкзак на плечи. Он покосился на нас с Кенджи. Здоровяк спинным мозгом почуял перемену в нашем настроении. Я приблизился к нему вплотную, делая вид, что поправляю лямку его рюкзака, и заговорил так тихо, чтобы мой голос тонул в шуме дождя и скрипе колес. — В лесу растяжка. Под водой. Идеальная. Нас пасут, Рен. Мышцы под мокрой курткой здоровяка мгновенно окаменели, но он не сбил шаг и не стал крутить головой. Опыт каньона вбил в нас это намертво: если понял, что ты на прицеле, не показывай этого, пока не будешь готов бить в ответ. — Сколько? — так же тихо, сквозь зубы, спросил он, глядя прямо перед собой на грязную спину идущего впереди шиноби. — Не видел. Но ловушка свежая. Они поняли, что мы остановились, и ждали, пока кто-то из периметра на нее наступит, чтобы атаковать под взрыв. Раз мы ее "не заметили" и ушли... — Значит, они пойдут следом, чтобы ударить в спину, — закончил мою мысль Рен, и его правая рука как бы невзначай легла на рукоять тяжелой дубины, висящей на поясе. — Держи внешний край. Кенджи в центр, ближе к колесам, прикрывает нас печатями, если полезут в ближний. Я страхую слепые зоны. Мы перестроились так плавно, что со стороны это выглядело как обычная попытка найти кусок дороги, где грязь не такая глубокая. Напряжение повисло в воздухе, смешиваясь с вездесущей сыростью. Каждый звук теперь казался мне предвестником смерти. Хруст ветки под колесом телеги заставлял мышцы сокращаться, готовясь к рывку. Я заставил себя расслабиться. Скованность убивает скорость, а скорость сейчас была моим единственным преимуществом перед истощением. Мы прошли метров триста. Лес по обеим сторонам тракта становился всё гуще, подступая прямо к обочинам. Ветви сплетались над головой, образуя грязный, капающий навес. Атака началась не с крика и не со взрыва. Она началась с того, что шедший метрах в десяти впереди нас чунин вдруг странно булькнул, споткнулся и рухнул лицом в лужу. Из его шеи, прямо под основанием черепа, торчало несколько длинных, темных игл. Сенбоны. Дождь идеально скрыл свист летящего металла. — ЗАСАДА! — истошно заорал кто-то из авангарда, и в ту же секунду серая пелена леса по обе стороны от тракта взорвалась движением. Они не выпрыгивали с деревьев с боевыми кличами. Шиноби Амегакуре действовали как сама вода - просачивались, растекались, заполняли пространство. Их было около двух десятков. Одетые в темные, прорезиненные плащи, с дыхательными масками на лицах, они казались безликими демонами этого болота. Двое метнулись прямо к нашей повозке. Первый сложил печати на бегу. Земля под ногами Рена вдруг вспучилась, превращаясь в жидкую, засасывающую воронку - классическая грязевая ловушка Дождя. Но Рен ждал. Он не стал тратить чакру на сложные прыжки, он просто вбил свою дубину в твердый край колеи и, используя ее как шест, перемахнул через образовавшуюся топь, обрушиваясь на врага всем своим колоссальным весом. Второй шиноби Аме взял в цель меня. Он двигался низко, почти стелясь по грязи. В каждой руке - по короткому, изогнутому клинку, идеально подходящему для того, чтобы вспарывать животы в тесноте. Раньше я бы встретил его лоб в лоб. Направил бы чакру в ноги, сделал бы взрывной рывок и попытался пробить его блок грубой силой. Чёрт, приспичило же все похерить... Так. Я не стал двигаться с места. Я позволил ему сократить дистанцию, изображая растерянность, чуть опустив плечи. В его глазах над фильтром маски мелькнуло предвкушение легкой добычи. Он выбросил левую руку вперед, метя мне клинком в ключицу. Только в тот момент, когда острие было в ладони от моей груди, я сдвинулся. Короткий, выверенный до миллиметра шаг в сторону. Вражеский клинок распорол мокрую ткань моего плаща, скользнув в сантиметре от кожи. Суновец... Тьфу ты, ублюдок из Дождя по инерции подался вперед, проваливаясь в пустоту. Его правый бок открылся ровно на долю секунды. Моя правая рука метнулась из-под накидки. Я не бил глубоко - в этой грязи лезвие могло застрять в ребрах, лишив меня оружия. Я нанес хлесткий, режущий удар своим модифицированным кунаем по незащищенному сочленению брони под его мышкой. Шершавые долы с хрустом разорвали ткань и плоть. Враг глухо рыкнул, инстинктивно отпрыгивая назад и разрывая дистанцию. Он крутанул клинками, готовясь ко второй атаке, явно считая этот порез досадной царапиной. Я не стал его преследовать. Я просто встал в стойку и смотрел на него. Дождь хлестал по нам обоим. Капли попадали на его рану, смешиваясь с кровью. Но моя смесь сработала идеально. Густая, липкая сосновая смола, смешанная с ядом Чиё, намертво вцепилась в края разреза. Вода скатывалась по ней, не в силах смыть маслянистую пасту. Яд пошел в кровь. Шиноби Амегакуре сделал шаг ко мне, занося оружие, но его нога вдруг подломилась. Фиолетовая отрава суновцев, рассчитанная на то, чтобы валить с ног за секунды, сделала свое дело. Он захрипел, его глаза расширились от ужаса, когда он понял, что не может вдохнуть сквозь свою чертову маску. Паралич диафрагмы. Он рухнул в грязь лицом вниз, судорожно дергаясь, пока его тело не обмякло окончательно. Я тяжело выдохнул, стряхивая кровь с клинка. Один труп. — Держим радиус! Не дайте им подойти к колесам! — орал джонин-командир, поливая противников потоком огня, который в этом ливне превращался в облака обжигающего пара. Сбоку грохнуло - Кенджи подорвал одну из своих печатей, отшвырнув взрывной волной очередного убийцу. Рен добивал своего противника, втаптывая его в грязь. Засада была стремительной, но мы не дрогнули. Бойня на грязном тракте только набирала обороты, и я крепче перехватил рукоять своего отравленного железа, вглядываясь в серую пелену. Я адаптировался. Мой новый, экономный стиль работал, и теперь я собирался проверить, насколько его хватит в этом бесконечном болоте. Пар от техник Катона, которые использовал наш командир, смешался с ледяным ливнем, породив густой, удушливый туман. Видимость, и без того паршивая, упала до пары метров. Мир сузился до куска развороченной грязной дороги, бортов повозки и размытых силуэтов, которые то выныривали из серой пелены, то снова растворялись в ней. Я стоял над дергающимся в конвульсиях телом шиноби Амегакуре и тяжело дышал. Воздух казался жидким, он не приносил облегчения горящим легким. Долго праздновать локальную победу мне не дали. Слева, откуда только что доносился треск ломаемых веток, вынырнули еще две тени в прорезиненных плащах. Они двигались слаженно, словно хищники, загоняющие добычу. Никаких криков, никаких лишних жестов - только глухое, влажное шлепанье подошв по лужам. Один из них на бегу начал складывать печати. Его пальцы мелькали с пугающей скоростью. Я мгновенно оценил обстановку. Бежать назад нельзя - там повозка. Уходить в сторону - значит подставить спину второму ублюдку... Мой внутренний предохранитель кричал, что тратить чакру на грубую защиту сейчас - непозволительная роскошь. Шиноби Аме закончил серию. Вода в глубокой колее прямо передо мной внезапно вспенилась, оторвалась от земли и скрутилась в толстый, плотный жгут. Водяной хлыст со свистом рассек воздух, метя мне на уровень коленей, чтобы переломать ноги и бросить в грязь. Я не стал напитывать мышцы энергией для сверхбыстрого уклонения. Вместо этого я просто позволил собственному телу обмякнуть и рухнул на спину, прямо в чавкающее месиво. Ледяная жижа ударила в затылок, просочилась за шиворот, обжигая разгоряченную кожу, но тяжелый водяной хлыст с влажным гулом пронесся в ладони над моим лицом, обдав брызгами. Второй враг, вооруженный коротким прямым мечом, уже прыгнул, чтобы добить меня, пока я лежу. Он метил острием мне в грудь, вкладывая в удар весь свой вес. Мой расчет строился на его уверенности. Я перекатился в сторону с такой скоростью, на которую только были способны мои промерзшие мышцы. Клинок врага с чавканьем вонзился глубоко в то место, где секунду назад была моя грудь, почти наполовину уйдя в вязкую землю. Мечник потерял равновесие, подавшись вперед. Я, всё еще находясь на земле, резко выбросил правую ногу, подбивая его под колено, а левой рукой перехватил его запястье. Это был грязный, уличный прием, лишенный всякого изящества, но в этом болоте он сработал. Враг рухнул рядом со мной, поднимая тучу брызг. Мы сцепились в грязи, как две бешеные собаки. Он попытался вырвать руку с мечом, но я навалился на него всем весом, блокируя движение. Вблизи от него пахло мокрой резиной и тиной. Его левая рука, свободная от оружия, метнулась к моему горлу. Пальцы в жесткой перчатке сомкнулись на моей шее, перекрывая кислород. В глазах начали лопаться красные вспышки. Я захрипел, чувствуя, как его хватка железнеет благодаря влитой чакре. Моя левая рука всё еще блокировала его меч, а правая была зажата между нашими телами. Не паниковать. Только холодный расчет. Я изогнул кисть правой руки, сжимающей мой шершавый кунай, под неестественным углом, сдирая кожу на костяшках о его жесткую разгрузку. Мне нужно было всего пару сантиметров пространства. Лезвие с намертво въевшейся отравленной смолой скользнуло по его боку. Не глубоко. Этого и не требовалось. Зубчатые долы порвали ткань его плаща и оставили рваную, кровоточащую борозду на ребрах. Хватка на моем горле мгновенно ослабла. Враг дернулся, из его горла сквозь фильтр маски вырвался сдавленный хрип. Яд Чиё, попав в открытую рану, начал действовать с пугающей скоростью. Мышцы убийцы из Дождя свело судорогой. Я с силой оттолкнул его обмякающее тело от себя и с трудом поднялся на колени, жадно глотая влажный воздух. Шея горела огнем. Первый шиноби, тот, что использовал водяной хлыст, уже выхватил кунаи и бросился на меня, поняв, что его напарник мертв. Но добежать он не успел. Справа мелькнула огромная тень. Рен, весь покрытый слоем рыжей грязи, словно вылепленный из нее голем, с ревом обрушил свою дубину на спину врага. Раздался тошнотворный хруст ломаемого позвоночника. Шиноби Аме сложился пополам и рухнул лицом в воду, больше не издав ни звука. Здоровяк тяжело оперся на свое оружие, сплевывая кровь. Ему тоже досталось - на его плече зияла глубокая резаная рана, из которой сочилась кровь, мгновенно размываемая ливнем. — Живой?! — прохрипел он, не сводя глаз с тумана. — Пока дышу, — я поднялся на ноги, отряхивая руки, хотя это было абсолютно бесполезно. Грязь покрывала меня сплошным панцирем. Сзади раздался оглушительный взрыв. Мы резко обернулись. Кенджи стоял у заднего борта нашей повозки, выставив перед собой кунай. Взрывная волна от его печати раскидала двоих нападавших, но хлопок был каким-то неестественно глухим, без яркой вспышки. Вода всё-таки сделала свое дело - формула на бумаге отсырела, и взрывчатка сработала вполовину мощности. Враги, которых отбросило взрывом, начали медленно подниматься из луж. Они были контужены, но живы. И тут случилось то, чего я боялся больше всего. Один из диверсантов Дождя, поняв, что охрану так просто не прорвать, сменил тактику. Он проскользнул под днищем соседней повозки и двумя быстрыми, расчетливыми ударами короткого меча подрезал сухожилия одной из тяжеловозов. Огромный конь издал душераздирающий, пронзительный визг. Животное встало на дыбы, отчаянно забив передними копытами по воздуху, а затем всей своей многотонной массой рухнуло на бок, прямо в грязную жижу. Упряжь натянулась струной. Соседняя лошадь в панике рванулась в сторону, пытаясь высвободиться. Раздался громкий треск дерева - дышло повозки не выдержало напряжения и лопнуло. Массивная деревянная конструкция, лишившись опоры и баланса, накренилась. Колеса, стоявшие на скользком краю колеи, поехали вниз. Повозка с тем самым «специфическим грузом» медленно, словно в дурном сне, завалилась на бок. Брезентовый полог с треском порвался о торчащие из земли мертвые корни. Из-под разорванной ткани в грязь посыпались длинные, плотно заколоченные деревянные ящики, обитые железными полосами. Один из ящиков от удара о камень раскололся, и его содержимое вывалилось в воду. Я замер, не веря своим глазам. Чё за нахер?! Из расколотого ящика в грязную лужу высыпались десятки прозрачных, герметичных стеклянных колб. Внутри колб, плавая в какой-то бледно-зеленой жидкости, находились человеческие органы. Глаза, вырезанные с кусками нервных окончаний. Куски тканей. И целые, законсервированные сердца, от которых отходили неестественно черные, пульсирующие даже в этом растворе кровеносные сосуды. Мы охраняли не припасы. Мы конвоировали биоматериалы. Жатву, собранную с полей Суны или других фронтов, которую кто-то из командования Конохи решил переправить в лаборатории передового лагеря. — Какого дьявола... — выдохнул Кенджи, уставившись на плавающие в грязи колбы. Его руки затряслись. — Глаза не пялить! Держать строй! — истерично сорвал голос джонин-командир, прорубаясь сквозь строй врагов к упавшей повозке. Его лицо исказилось от паники, которой я не видел даже тогда, когда нас окружали марионеточники. Потерять этот груз означало для него участь хуже смерти. — Защищать ящики любой ценой! Но шиноби Амегакуре тоже увидели, что выпало из телеги. Их движения неуловимо изменились. Если раньше они пытались убить нас, то теперь их целью стало уничтожение этих ящиков. Они поняли, что Коноха везет нечто крайне ценное и отвратительное. Один из врагов, проигнорировав Кенджи, метнулся прямо к рассыпанным колбам, занося ногу для удара, чтобы раздавить стекло. Я рванул с места. Лимит в семьдесят процентов требовал экономии, но сейчас на кону стояло не просто выполнение миссии, а выживание нас всех. Если этот груз будет уничтожен, штабные дознаватели сгноят нас в подвалах за халатность. Я не использовал чакру для ускорения, я вложил все свои физические силы в этот рывок, скользя сапогами по жидкой грязи. Я не успевал ударить его кунаем. Вместо этого я с разбегу, словно снаряд, врезался плечом в спину шиноби Амегакуре, сбивая его с ног в сантиметре от колб. Мы покатились по земле, утопая в ледяной луже, поднимая фонтаны грязной воды и перемалывая собственными телами раскисший грунт. Вода заливалась в рот, в нос, мешая дышать, но я продолжал удерживать врага, нащупывая свободной рукой его уязвимые места под прорезиненной броней. Грязь забилась в нос и рот, отдавая вкусом железа и гнили. Мы скатились в глубокую колею, до краев заполненную ледяной водой. Шиноби Амегакуре оказался тяжелее и проворнее, чем я рассчитывал. Оказавшись в родной стихии, он действовал с пугающей эффективностью. Едва мы рухнули в лужу, он перехватил инициативу, извернулся всем телом и навалился на меня сверху, вдавливая мои плечи в вязкое дно. Его руки в жестких перчатках сомкнулись на моем горле, с силой погружая мою голову под воду. Инстинкт самосохранения взвыл, требуя немедленно выпустить мощный импульс чакры, чтобы отбросить врага. Внутренний барьер тут же напомнил о себе тупой болью в груди. Семьдесят процентов. Если я сейчас сорвусь, мои каналы лопнут, и я захлебнусь собственной кровью еще до того, как этот ублюдок меня утопит. Я открыл глаза под водой. Мутная, коричневая взвесь щипала роговицу. Сквозь искаженную толщу воды я видел лишь размытый темный силуэт, нависающий надо мной. В легких начало жечь. Воздуха катастрофически не хватало. Я перестал бессмысленно дергаться и бить его по бронированным предплечьям. Моя левая рука нащупала в грязи тяжелый, склизкий камень. Я перехватил его поудобнее и наотмашь, вслепую, ударил врага сбоку по голове, туда, где кончалась маска. Удар получился глухим, вода погасила часть инерции, но шиноби Дождя рефлекторно дернул головой, и его хватка на моем горле ослабла на долю секунды. Этого хватило. Я изогнулся всем телом, как выброшенная на берег рыба, подтянул правое колено к животу и с силой вбил его ему в пах. Враг глухо мычал сквозь фильтр, его вес сместился. Я вырвал правую руку с зажатым кунаем из грязи. Бить в грудь было бесполезно - плотная прорезиненная ткань могла выдержать скользящий удар. Я вогнал лезвие ему прямо под подбородок, в мягкую ткань шеи над самым краем дыхательной маски. Кровь мгновенно смешалась с мутной водой, окрасив ее в почти черный цвет. Враг задергался, его пальцы разжались, отпуская мое горло. Я с силой оттолкнул его от себя, выныривая на поверхность. Воздух с хрипом ворвался в легкие. Я откашлялся, выплевывая грязную жижу и судорожно втягивая кислород. Дождь бил по лицу, смывая грязь с глаз. Тело шиноби Амегакуре всплыло рядом, перевернувшись на спину. Отравленная смола в ране сделала свое дело, парализовав его, а вода довершила начатое - он захлебнулся, не в силах даже попытаться выплыть. Я оперся на четвереньки, тяжело поднимаясь из колеи. Вокруг творился первобытный хаос. Звон стали, крики, хлюпанье грязи и шипение пара. Наш командир со шрамом окончательно потерял самообладание. Вид рассыпанных колб с биоматериалами превратил расчетливого джонина в фанатика. Он стоял прямо над расколотыми ящиками, игнорируя то, что стал идеальной мишенью, и буквально поливал лес техниками Катона. Пламя с шипением испаряло дождь, но его радиус действия был ничтожен из-за ливня. — Не подпускать их к грузу! — орал он так, что на его шее вздулись вены. — Вырезать всех! В кольцо! Остатки нашего авангарда, потерявшие уже пятерых человек убитыми, начали медленно стягиваться к поваленной повозке, образуя живой щит. Шиноби Амегакуре тоже перестроились. Поняв, что внезапная атака захлебнулась, они отступили на край тракта, полукольцом охватив опрокинутую телегу. Они больше не лезли в ближний бой. Они выжидали, методично забрасывая наш строй кунаями с привязанными взрывными печатями. Их бумага, в отличие от нашей, была идеально изолирована. Грохнуло слева. Двоих наших чунинов раскидало в стороны, их плащи превратились в кровавые лохмотья. — Кенджи! Рен! Ко мне! — крикнул я, укрываясь за массивным деревянным колесом сломанной повозки. Здоровяк ввалился за укрытие, тяжело дыша. Его левая рука плетью висела вдоль туловища - видимо, кто-то из нападавших всё же достал его клинком или сенбоном в плечо. Кенджи подскочил следом, сжимая в дрожащих пальцах свой последний сухой взрывной свиток. Парень был бледен как смерть, его взгляд то и дело соскальзывал на зеленоватую жидкость и куски плоти, разбросанные в грязи у наших ног. — Что это за дрянь, Куро? — прохрипел Кенджи, отворачиваясь от колбы с чьим-то вырванным глазом. — Мы ради этого должны здесь сдохнуть? — Заткнись и не смотри туда, — жестко оборвал я его, выглядывая из-за спицы колеса. — Нам плевать, что в банках. Наша задача - уйти отсюда на своих ногах. Ситуация была патовой. Враг прижал нас к разбитой повозке, планомерно расстреливая с дистанции. Командир, растративший огромный запас чакры на бесполезный в дождь огонь, тяжело опирался на колени, пытаясь восстановить дыхание. Мы застряли в грязи, как мишени в тире. Внезапно один из шиноби Амегакуре, стоявший чуть позади их группы, шагнул вперед. Он вытащил из-за пазухи массивный, черный свиток и начал быстро разворачивать его прямо под проливным дождем. — Твою мать... — глухо выдохнул Рен, прищурившись. — Куро, это фуиндзюцу. И судя по размеру свитка, он сейчас не просто лужу взорвет. Он собирается снести эту повозку вместе с нами. Я сцепил зубы, оценивая расстояние. Метров пятнадцать вязкой грязи, луж и трупов. Мой внутренний стопор снова заверещал про лимит, про хрупкие каналы и экономию. Но я одернул сам себя. Семьдесят процентов. Это не пять. И даже не тридцать. Я не потратил в этой стычке еще ни единой капли чакры, выезжая исключительно на грязных приемах и яде. Мой резерв был полон ровно настолько, насколько это было физически безопасно. Если я продолжу трястись над каждой каплей энергии, пока нас берут на прицел масштабной техникой, я сдохну абсолютно здоровым, с целыми каналами, но разорванный на куски. Время замедлилось. — Рен, Кенджи. Прикройте спину, когда я начну отходить, — бросил я, не оборачиваясь к ним. Я закрыл глаза на долю секунды и потянулся к своему очагу. Это было первое напрямую боевое применение чакры после госпиталя. Энергия хлынула по каналам вниз, к ногам. Я ожидал агонии, но релаксант и клановая мазь Сенджу действительно отработали свои деньги. Боль была, да - тупая, тянущая, словно мышцы слегка свело судорогой, - но рубцы внутри тенкецу выдержали давление. Каналы расширились, пропуская плотный поток. Особенно, если сравнить с моей попытки податься в сенсоры... Я открыл глаза. Мир обрел звериную четкость. Я оттолкнулся от телеги. Грязь под моими сапогами взорвалась фонтаном рыжей жижи. Шуншин. Техника телесного мерцания. Пятнадцать метров по открытому, раскисшему пространству я пролетел меньше чем за секунду. Воздух со свистом ударил в лицо, срывая капюшон. Шиноби Амегакуре, охранявшие фуиндзюцу-мастера, даже не успели поднять оружие. Они только начали поворачивать головы в мою сторону, реагируя на всплеск грязи и хлопок вытесненного воздуха. Я возник прямо перед мастером печатей. Его глаза над дыхательной маской расширились. Он как раз заканчивал вливать чакру в развернутый черный свиток, символы на котором уже начали наливаться зловещим синим свечением. Он не ожидал, что кто-то из зажатой в угол охраны Конохи рискнет на прямой прорыв в лоб. Моя правая рука с зажатым кунаем уже шла по дуге. Я не бил в человека. Я бил по бумаге. Лезвие с хрустом вошло в центр пергамента, разрезая сложную вязь символов. Влитая в печать чакра, лишившись структуры, с глухим хлопком дестабилизировалась, обдав нас обоих снопом безопасных синих искр. Техника была сорвана. Враг инстинктивно отшатнулся, бросая испорченный свиток, и попытался выхватить кунай с пояса. Но моя инерция еще не угасла. Не останавливая движения, я шагнул вперед, вплотную к нему, и левой рукой наотмашь, жестко, вбил основание ладони ему прямо в дыхательную маску. Раздался хруст ломаемого пластика и хрящей. Фильтр вдавился ему в лицо. Шиноби Дождя захрипел, запрокидывая голову. Мой правый кунай метнулся вверх, прошивая незащищенное горло. Я выдернул лезвие, мгновенно разворачиваясь на каблуках. Двое охранников уже пришли в себя. Они бросились на меня с двух сторон, их мечи блеснули сквозь стену дождя. Я оказался глубоко в их строю, отрезав себя от повозки. Вливать чакру в ноги для еще одного Шуншина было рискованно - два резких скачка подряд могли спровоцировать трещины в спаянных узлах, та и теперь они будут ожидать, нашелся псих, который использует это посреди боя. Придется выходить ногами. Я пригнулся, пропуская один клинок над головой, и толкнул оседающее тело мертвого мастера печатей прямо на второго атакующего, выигрывая себе секунду. И в этот момент сзади, со стороны нашей повозки, раздался свист. — ЛОЖИСЬ! — заорал Кенджи. Я не стал проверять, что именно он бросил. Я просто рухнул лицом в мокрую грязь, вжимаясь в землю. Над моей головой пролетел небольшой, плотно свернутый свиток Кенджи, обмотанный промасленной нитью. Он шлепнулся прямо в лужу между двумя бросившимися на меня шиноби Амегакуре. Взрыв был не огненным, а гидродинамическим. Печать детонировала, мгновенно испарив и раскидав воду из колеи. Ударная волна, усиленная плотностью воды, ударила по врагам, как бетонная плита. Обоих шиноби Дождя отшвырнуло на несколько метров назад, ломая им ребра и сбивая дыхание. — Куро, назад! — это был уже рев Рена. Я вскочил на ноги, поскальзываясь, но удерживая равновесие, и рванул обратно к нашему укрытию за колесом сломанной телеги. Здоровяк вышел мне навстречу, прикрывая отход своим огромным телом и вращая дубину так, что она гудела, разгоняя капли дождя. Я ввалился за деревянный борт, тяжело дыша. Грудь горела, в каналах ощущалось легкое покалывание - эхо после Шуншина, - но я был цел. Вражеский строй дрогнул. Лишившись своего козыря в виде массовой печати и потеряв еще троих бойцов, диверсанты Амегакуре начали переглядываться. Они потеряли фактор внезапности. Командир Конохи, наконец переставший поливать лес бесполезным огнем, организовал оставшихся шиноби в жесткую глухую оборону вокруг рассыпанных колб. Дождь продолжал хлестать, смывая кровь с дороги. Один из врагов, видимо старший в их группе, издал короткий, резкий свист, похожий на крик ночной птицы. Это был сигнал. Оставшиеся в живых диверсанты мгновенно разорвали дистанцию. Они отступили на пару шагов, бросили себе под ноги дымовые шашки, которые тут же смешались с туманом от испаренной воды, и буквально растворились в затопленном кустарнике, не оставив после себя ничего, кроме трупов и ряби на лужах. Тишина, нарушаемая лишь шумом ливня и стонами раненых лошадей, снова накрыла тракт. — Ушли... — хрипло выдохнул Кенджи, сползая по колесу в грязь. Его руки тряслись так сильно, что он выронил кунай. Рен тяжело оперся на дубину, сплевывая густую слюну пополам с кровью из прокушенной губы. Я медленно опустил свое отравленное железо, чувствуя, как адреналин начинает отпускать мышцы. Экзамен на адаптацию был сдан. Я мог сражаться с лимитом. Но вид раскуроченных ящиков и плавающих в лужах человеческих глаз не давал мне покоя. Джонин со шрамом, хромая на левую ногу, подошел к разбитой повозке. Он смотрел на зеленые колбы абсолютно пустыми глазами. — Собирайте... — тихо, почти с отчаянием произнес он, обращаясь к выжившим. — Собирайте всё, что уцелело. И умоляйте Ками, чтобы мы дотащили это дерьмо до лагеря. Я опустился на одно колено прямо в рыжую, пропитанную кровью лужу. Приказ есть приказ. Выживание отряда сейчас зависело от того, насколько быстро мы выполним распоряжение этого дерганого джонина и уберемся с открытого тракта. Мои пальцы, онемевшие от ледяной воды, нащупали в грязи гладкую стеклянную поверхность. Я потянул колбу на себя. Тяжелая. Внутри плескалась та самая бледно-зеленая жидкость, а в ней, покачиваясь в такт моим движениям, плавал фрагмент чьей-то печени. Стекло было скользким, перемазанным грязью, и мне пришлось обтереть его о край своего мокрого плаща, чтобы случайно не выронить. Справа от меня тихо, надрывно выдохнул Кенджи. Он стоял на четвереньках, его трясло. Парень двумя руками держал небольшую банку, внутри которой плавала пара человеческих глаз. Белки выделялись неестественно ярко на фоне мутного раствора, а обрывки зрительных нервов тянулись за ними, как хвосты жутких головастиков. Глаза смотрели прямо на Кенджи сквозь изогнутое стекло. — Куро... — его голос сорвался на жалкий, сдавленный шепот. — Чьи они? Кого мы потрошим? Это же не могут быть наши... — Это материал, Кенджи, — мой голос прозвучал ровно и сухо, словно я читал инструкцию к взрывной печати. Я поставил свою колбу рядом с ним и вырвал банку с глазами из его дрожащих рук. — Кусок плоти, который больше не принадлежит живому человеку. Враг это или союзник - уже не имеет значения. Если ты начнешь придумывать им имена и истории, ты сойдешь с ума еще до того, как мы дойдем до лагеря. Заткнись, собирай целое стекло и не смотри внутрь. Он судорожно сглотнул, зажмурился на секунду, а затем кивнул, снова опуская руки в грязную воду в поисках уцелевших образцов. Рен работал молча. Его лицо превратилось в каменную маску. Здоровяк одной уцелевшей рукой вытаскивал из развороченного ящика самые крупные колбы - в одной из них было целое сердце, пронизанное черными сосудами, - и аккуратно ставил их на уцелевший кусок брезента. Бойня обошлась нам дорого. Из почти сотни человек, вышедших из Конохи, на ногах стояло немногим больше семидесяти. Трупы наших шиноби лежали вперемешку с диверсантами Дождя. Джонин со шрамом хромал между ранеными и убитыми, отдавая короткие, рубленые приказы. — Эту повозку уже не вытащить. Ось в щепки, коня зарезали, — прохрипел он, подойдя к нашей группе. Его взгляд остановился на кучке собранных нами стеклянных банок. Их было около трех десятков. Больше половины груза из этой телеги разбилось вдребезги во время падения. — Что делать с грузом, командир? — подал голос один из чунинов авангарда. — В другие телеги не влезет, они и так перегружены, колеса вязнут. Командир скрипнул зубами. Дождь заливал его шрам, делая лицо похожим на оскаленную маску демона. — В рюкзаки, — рявкнул он. Повисла тяжелая тишина. Только шум ливня и чавканье грязи. — Вытряхивайте свои спальники, запасную одежду, всё, что не является оружием или сухпайком! — его голос сорвался на крик. — Оберните колбы в снятые с трупов плащи, чтобы не разбились, и распихайте по своим мешкам. Каждый понесет по две-три банки. По толпе выживших пробежал ропот. Одно дело - охранять деревянные ящики в безликой повозке. И совсем другое - засунуть себе за спину банку с чьими-то органами, понимая, что если ты поскользнешься или тебя ударят в спину, стекло разлетится, и эта зеленая консервирующая дрянь вместе с кусками чужой плоти впитается прямо в твою одежду и раны. — Выполнять! — взревел джонин, выпуская волну давящей, злой чакры, подавляя любые возражения на корню. — Любой, кто откажется брать груз или разобьет его по неосторожности, пойдет под трибунал! Живо! У нас нет времени, кровь привлечет новых хищников! Я молча скинул свой брезентовый рюкзак в грязь. Спорить было бесполезно. Расстегнув пряжки, я вытащил запасные бинты и сменную футболку. Подошел к убитому шиноби Амегакуре, с трудом стянул с него плотный прорезиненный плащ и разрезал кунаем на несколько широких лоскутов. Вернувшись к нашей кучке, я взял две увесистые колбы - одну с печенью, другую с каким-то бесформенным узлом тканей - и туго замотал их в куски вражеского плаща. Получившиеся свертки я аккуратно, стараясь не трясти, уложил на дно рюкзака, переложив их своими вещами для амортизации. Рюкзак мгновенно потяжелел. Но хуже физического веса было психологическое ощущение. Я кожей чувствовал холод стекла сквозь брезент. Рен засунул в свой огромный мешок три колбы, мрачно затягивая ремни одной рукой. Его раненое плечо уже перевязал кто-то из уцелевших медиков, но ткань всё равно пропитывалась кровью. Кен взял две банки поменьше, его движения были дергаными и резкими. — Раненых - на уцелевшие телеги! Мертвых оставляем здесь! Снимайте с них всё железо и печати, нам они нужнее! — продолжал командовать джонин. Никаких погребальных костров. Никаких почестей. Мы просто обчистили трупы своих же товарищей, забирая кунаи, сюрикены и уцелевшие аптечки. Я прошелся по телам диверсантов Дождя. Моя добыча составила два мотка тончайшей стальной лески, три дымовые шашки и один короткий, идеально сбалансированный прямой меч-танто, который я сунул за пояс, прямо под разгрузку. Мой модифицированный кунай был хорош для ближнего боя и яда, но танто давало преимущество в дистанции, если придется снова отбиваться от мечников. Спустя пятнадцать минут хаотичных сборов колонна, теперь состоящая только из двух повозок, снова двинулась вперед. Мы оставили позади развороченную телегу, труп лошади и десятки тел, медленно погружающихся в болото тракта. Шаг... Еще шаг. Выдернуть ногу из грязи... Поставить обратно.... Дождь не утихал ни на секунду. Влага пробралась уже повсюду. Мои сапоги хлюпали изнутри. Теперь марш превратился в изощренную пытку. К физической усталости и холоду добавился постоянный, сосущий страх упасть. С грузом за спиной я больше не мог позволить себе просто поскользнуться. Каждый шаг приходилось выверять, ставя ступню с напряжением, словно я шел по минному полю. Если я упаду на спину, колбы лопнут. Мы с Реном и Кенджи держались плотной тройкой, прикрывая друг другу фланги и спины. Мы не разговаривали. Сил хватало только на то, чтобы дышать и сканировать мертвый, серый лес по обочинам. Мой очаг чакры слегка пульсировал, напоминая о недавнем Шуншине. Релаксант всё еще действовал, сдерживая боль, но я понимал, что к вечеру его эффект сойдет на нет. Мне придется снова втирать мазь и глотать вторую ампулу, если я хочу дожить до утра. Спустя еще несколько часов изматывающего пути, когда небо из мутно-серого начало превращаться в непроглядно-черное, впереди раздался крик дозорного. — Огни! Вижу сигнальные огни! Лагерь! Я поднял тяжелую, залитую дождем голову. Далеко впереди, сквозь пелену ливня, действительно мерцали тусклые, размытые пятна желтоватого света. Передовой лагерь номер четыре. Конечная точка нашего маршрута. Мы донесли этот проклятый груз. Но радости не было. Было только четкое осознание того, что мы только что спустились еще на один круг ада, и теперь нам придется жить в этом дерьме. Мерцающие пятна света медленно приобретали очертания. Сквозь стену ливня проступили контуры передового лагеря номер четыре. Это не был тот аккуратный, геометрически правильный военный городок, каким нам казался «Оазис» в пустыне. Это была мрачная, вросшая в грязь крепость. Высокий частокол из толстых, почерневших от вечной влаги бревен ощетинился заточенными колььями. На угловых вышках тускло горели чакро-лампы, их свет едва пробивал водяную взвесь на десяток метров. Мы приблизились к массивным воротам. Колонна остановилась, тяжело и хрипло выдыхая. С вышки донесся резкий окрик, не разобрать ни слова из-за шума дождя, но наш командир со шрамом выступил вперед. Он сложил короткую серию печатей, и в его руке вспыхнул тусклый, пульсирующий огонек нестандартного цвета - зеленый с примесью синего. Сверху ответили таким же всполохом... Даже думать об этом не хочу. Створки ворот со скрипом, от которого заныли зубы, поползли внутрь. Внутри лагерь представлял собой хаотичное нагромождение брезентовых палаток и грубо сколоченных деревянных бараков, поднятых над землей на высоких сваях. Вместо дорог здесь были проложены деревянные настилы. Доски прогнили, прогибались под тяжестью шагов и были покрыты слоем склизкой грязи, которую нанесли на сапогах сотни шиноби. Под настилами чавкало настоящее болото. Запах здесь стоял тяжелый. Смесь сырой древесины, дыма от костров, которые тщетно пытались развести под навесами, резкой медицинской хлорки и гниющей плоти. Нас направили к самому большому бараку в центре лагеря. Здание охранялось так, словно внутри сидел сам Хокаге. У входа застыли четверо Анбу в стандартных плащах и фарфоровых масках. Никаких опознавательных знаков, никаких эмоций. Просто живые статуи с руками на рукоятях мечей. — Сдать груз! — хрипло скомандовал наш джонин, оборачиваясь к остаткам колонны. — Подходить по одному. Аккуратно, без резких движений. Мы выстроились в изломанную, шатающуюся очередь. Я стоял вторым. Когда шиноби передо мной снял рюкзак и вытащил замотанную в тряпки колбу, из дверей барака вышел человек. На нем был белый прорезиненный фартук поверх стандартной брони Конохи. Ирьенин-исследователь. Его глаза были абсолютно пустыми, стеклянными, как у мертвой рыбы. Он молча забрал сверток, размотал грязный лоскут, равнодушно мазнул взглядом по плавающему в растворе органу и кивнул чунину, стоящему рядом с планшетом. — Образец тридцать восемь-Б. Целостность подтверждена, — монотонно продиктовал ирьенин, унося колбу в недра барака. Подошла моя очередь. Я осторожно, стараясь не делать лишних рывков спиной, стянул тяжелый брезентовый рюкзак. Лямки впились в пальцы. Поставив его на скользкий настил, я расстегнул ремни и вытащил два увесистых свертка. Передавая их в руки исследователю в фартуке, я кожей чувствовал, как меня трясет. Не от страха перед содержимым, а от банального, звериного холода и отката адреналина. Ирьенин принял колбы. Звякнуло стекло. — Образцы сорок один и сорок два. Принято. Следующий. Никто не спросил, сколько наших парней осталось лежать в грязи на тракте ради этих банок. Никто не поинтересовался, каково это - нести за спиной куски людей, зная, что в любой момент можешь поскользнуться и раздавить их. Для этой машины смерти мы были просто курьерами, доставившими посылку. Следом подошел Кенджи. Он отдал свои банки так поспешно, словно они жгли ему руки, и тут же отшагнул назад, тяжело дыша. Рен молча выгрузил три колбы, его лицо под слоем грязи оставалось непроницаемым. Когда последний шиноби сдал свой груз, джонин со шрамом выдохнул так, словно из него выпустили весь воздух. Его плечи опустились. Миссия была выполнена. — Распределение по баракам — сектор «С», — к нам подошел местный дежурный чунин, указывая рукой куда-то в темноту, в сторону ряда длинных, приземистых строений на окраине лагеря. — Вода для умывания в бочках у входа. Горячей еды сегодня не будет, кухня залита. Завтра в шесть утра сбор у штабной палатки. Свободны. Мы развернулись и побрели по шатким доскам в указанном направлении. Сектор «С» оказался скоплением длинных брезентовых палаток, натянутых на деревянные каркасы. Внутри пахло прелой шерстью и потом. Узкие проходы между двухъярусными койками были забиты мокрыми вещами, висящими на натянутых веревках. Кто-то стонал во сне, кто-то тихо ругался, пытаясь высушить носки над крошечной, едва тлеющей жаровней чакры. Мы с Реном и Кеном нашли пустой угол в самом конце палатки. Три свободные нижние койки, застеленные жесткими, влажными матрасами. Я скинул мокрый плащ, бросил его прямо на грязный пол и тяжело осел на край кровати. Как только я перестал двигаться, тело вспомнило обо всем. Релаксант Сенджу, который держал меня на плаву последние часы, окончательно выветрился из крови. Очаг чакры полыхнул болью. Это не было поверхностным жжением. Боль скрутила узлы глубоко внутри, там, где я прогонял чакру для Шуншина. Я стиснул зубы так, что они заскрипели, и согнулся пополам, упираясь локтями в колени. Дыхание перехватило. Казалось, что вместо крови по моим жилам пустили битое стекло. — Куро? — голос Кенджи донесся до меня словно сквозь толщу воды. Я поднял трясущуюся руку, останавливая его. — Нормально... — выдавил я, с трудом расстегивая мокрую разгрузку и вытаскивая заветный бумажный пакет с лекарствами. Бумага уже почти разлезлась от влаги, но стекло внутри было цело. Я вытащил вторую ампулу релаксанта. Отломил горлышко дрожащими пальцами, едва не порезавшись. Воды не было, запивать было нечем. Я просто запрокинул голову и вылил горькую, вяжущую жидкость прямо в горло. Судорожно сглотнул, давясь. Следом пошла банка с мазью. Я стянул грязную, прилипшую к телу футболку. Кожа была бледной, покрытой мурашками от ледяного сквозняка, гуляющего по палатке. Зачерпнув густую субстанцию, я начал яростно, до синяков втирать ее в грудь. Рен сидел на соседней койке. Он скинул разгрузку, оставшись в одной сетчатой майке. Его левое плечо представляло собой жуткое зрелище. Повязка, наложенная медиком на тракте, насквозь пропиталась грязной водой и кровью. Здоровяк стиснул зубы, подцепил край грязного бинта большим пальцем и резко дернул. Ткань отошла с влажным хрустом, обнажив длинный, рваный порез. Края раны уже начали воспаляться, приобретая нехороший синюшный оттенок. В этих болотах любая царапина без должной обработки могла привести к ампутации за пару дней. — Дай сюда, — хрипло сказал я, закрывая банку со своей мазью. Я вытащил из подсумка чистый моток бинта, который чудом остался сухим во внутреннем кармане, и маленькую фляжку со спиртовым раствором. Пересел к Рену. — Терпи. Я щедро плеснул спиртом прямо в открытую рану. Рен зашипел, его мышцы превратились в камень, здоровенный кулак сжался так, что побелели костяшки, но он не издал ни звука. Я быстро и туго перебинтовал плечо, фиксируя узел. Кенджи сидел на своей койке, обхватив голову руками. Он смотрел в одну точку на грязном полу. Его трясло. — Глаза... — тихо пробормотал он. — Куро, я закрываю веки, и вижу эти чертовы глаза в стекле. Зачем они им? Мы охраняли расчлененку. Мы убивали за нее. Я вернулся на свою койку. Боль в груди начала медленно отступать, сменяясь знакомой химической тяжестью релаксанта. Семьдесят процентов. Я выжил. Мы все выжили. Я лег на жесткий, влажный матрас, даже не пытаясь укрыться таким же мокрым одеялом. — Спи, Кенджи, — ровно произнес я, глядя в серый брезентовый потолок. — Завтра мы убьем за что-нибудь другое. Здесь это единственное правило. Снаружи продолжал монотонно шуметь дождь. Бесконечный, глухой барабанный бой по крышам, смывающий кровь с досок, чтобы завтра утром пролить новую. Мы были в Стране Дождя. И наша война только начиналась.