Кровожадный Жнец

Утро не принесло света. Оно принесло лишь смену цвета теней под грязным брезентом палатки — с абсолютно черного на болезненный, серо-зеленый. Дождь барабанил по крыше всё с той же монотонной, сводящей с ума регулярностью. Ни тише, ни громче. Бесконечный метроном Страны Дождя. Я открыл глаза и несколько минут просто лежал, вслушиваясь в собственное тело. Действие второй ампулы релаксанта плавно сходило на нет. Очаг чакры отозвался тупой, но терпимой пульсацией. Рубцы не лопнули. Мазь Сенджу, втертая ночью, всё еще слабо грела кожу, не давая сырости окончательно сковать грудную клетку. Семьдесят процентов. Жить можно. Я повернул голову. Рен спал на спине, его могучая грудь тяжело вздымалась. Повязка на плече побурела, но свежей крови не было видно. Кошачья живучесть силовиков всегда меня поражала. На соседней койке сидел Кенджи. Он не спал. Он обхватил колени руками и пустым, остекленевшим взглядом смотрел на струйку воды, стекающую по центральному столбу палатки. Темные круги под его глазами выделялись на бледном лице, как синяки. Он всё еще думал о тех стеклянных банках. Я сел на койке, разминая затекшую шею. Мой прагматичный, высушенный войной мозг еще ночью, в короткие часы полудремы, разложил этот «специфический груз» по полочкам, выведя циничную, но абсолютно логичную формулу. — Перестань жрать себя, Кенджи, — тихо, чтобы не разбудить остальных в бараке, произнес я. — В этих колбах нет никакой мистики или тайных ритуалов. Это просто логистика. Веснушчатый медленно перевел на меня взгляд. — Логистика? Везти через полстраны чьи-то вырезанные сердца? — Запчасти, — поправил я, стягивая с веревки влажную, но хотя бы чистую футболку. — Ирьенинам на передовой нужны запчасти, чтобы латать наших тяжелых. Кому-то пробило легкое, кому-то выжгло печень кислотой. В полевых условиях проще пересадить орган, чем выращивать новый. — Но почему везти оттуда? — голос Кенджи дрогнул. — Мы же в Дожде. Здесь каждый день мрут сотни. Врагов, союзников... Зачем тащить это дерьмо из Конохи или с фронта Суны? Я натянул футболку, поморщившись от прикосновения холодной ткани. — Потому что местные - это ходячие токсичные отходы, Кен. Я застегнул разгрузку и начал проверять ремешки. — Ты читал про Амегакуре, но, видимо, пропустил главное. Здесь правит Ханзо Саламандра. Этот ублюдок пропитал своим ядом всё. Землю, воду, воздух. Возле него вообще невозможно дышать без последствий. Шиноби Дождя живут в этой среде с рождения. Они жрут пищу, выращенную на этой воде. Их органы адаптировались к фоновому яду призывного животного Ханзо. Я вытащил из-под рукава свой кунай и внимательно осмотрел лезвие. Смола с ядом Чиё никуда не делась. Идеально. — Если наш медик вырежет почку или глаз у мертвого дождевика и пересадит раненому шиноби Листа... этот раненый просто сдохнет от токсического шока прямо на операционном столе. Никто из ирьенинов не будет тратить часы драгоценного времени на сложнейшие анализы вражеской требухи, пытаясь выяснить, убьет ли она пациента или приживется. Им нужно чистое мясо. Чистое - значит привезенное извне. Вот мы его и привезли. Кенджи замолчал. Моя сухая, хирургическая логика, лишенная всякой морали, медленно вытесняла из его головы мистический ужас. Это была просто работа мясников, поставленная на конвейер. Ничего больше. — Собирайся, — я толкнул Рена в уцелевшее плечо. — Шесть утра скоро. Штабная палатка ждать не будет. Здоровяк с кряхтением сел, протирая заспанные глаза. Он хмуро осмотрел свое плечо, пошевелил пальцами. — Заживает, — буркнул он. — Но махать дубиной двумя руками сегодня будет хреново. Мы вышли из барака в серое, дождливое утро. Лагерь уже жил своей угрюмой жизнью. Деревянные настилы скрипели под ногами сотен людей. Кухня, видимо, всё же заработала - откуда-то тянуло запахом пустой рисовой баланды. Мимо нас, глухо матерясь, протащили на носилках двоих шиноби. Один был без сознания, у второго вместо правой ноги до самого бедра было замотано кровавое месиво. Ирьенины работали здесь на износ. Возможно, именно для этого парня мы вчера отбивали те колбы в грязи. Центральная площадь лагеря представляла собой широкий, вытоптанный пятачок, залитый водой. Посередине возвышался массивный шатер из плотного, непромокаемого материала, увенчанный символом Конохи. Мы подошли к штабной палатке за десять минут до назначенного времени. Там уже собралось около тридцати человек. В основном - остатки нашей вчерашней конвойной группы, выжившие после засады на тракте. Все выглядели помятыми, серыми и злыми. Ровно в шесть пологи шатра раздвинулись. Наружу вышел джонин. Это был не наш вчерашний нервный командир со шрамом. Этот человек выглядел старше, его волосы были коротко стрижены ежиком, а на лице застыло выражение глубокой, вековой усталости. Он окинул наш строй тяжелым взглядом, и шум дождя словно стал тише. — Для тех, кто только прибыл — я командующий южным сектором Четвертого лагеря, — голос у него был тихим, но разносился над площадью идеально четко. — Вы доставили груз. Молодцы. Забудьте об этом. Вы больше не курьеры. Вы - боевой резерв передовой линии. Он достал из-под плаща планшет с закрепленными на нем листами бумаги. Капли дождя мгновенно начали барабанить по записям. — Ситуация на фронте дрянь, — без всяких предисловий продолжил командующий. — Дождь перешел в глухую оборону, используя знание местности. Они заминировали каждый метр, отравили колодцы и превратили леса в сплошные зоны смерти. Мы несем неприемлемые потери при попытках прочесывания. Он сделал паузу, обводя нас взглядом. — Поэтому тактика меняется. Больше никаких массированных зачисток. Вы будете разбиты на мобильные звенья по три-четыре человека. Ваша задача - проникать за линию фронта, уничтожать патрули, нарушать линии снабжения и вскрывать их ловушки. Война на истощение. Окопная резня. Я почувствовал, как Рен напрягся рядом со мной. Окопная резня. Это означало, что нас просто бросают в это болото, как мясо на приманку. Выживут те, кто умеет ползать в грязи тише врага. Командующий начал зачитывать имена и формировать звенья, прикрепляя к каждой тройке генинов одного опытного чунина или джонина для контроля. — ...Куро, Рен, Кенджи. Резерв, Южный фронт, — наконец произнес он. — Вашим командиром звена назначается чунин Макото. Сектор патрулирования - двадцать третий квадрат. Гнилые топи. Задача: картография вражеских минно-взрывных заграждений и ликвидация секретов. Выдвигаетесь через час. Получить сухпайки и карту у интенданта. Свободны. Из толпы к нам подошел невысокий, жилистый парень лет двадцати пяти. Лицо острое, глаза цепкие, под плащом угадывались контуры легкой, кожаной брони. На бедре - короткий меч, похожий на тот, что я вчера снял с трупа дождевика. — Я Макото, — коротко представился он, не протягивая руки. Голос звучал сухо. — Слышал про вас. Говорят, выжили в каньоне, а вчера спасли часть груза от подрыва. Надеюсь, это не просто удача. В Гнилых топях удача не работает. Там работает только паранойя и умение не дышать по команде. Он смерил взглядом Рена, потом Кенджи, и наконец остановился на мне. Его взгляд задержался на моей спрятанной правой руке, словно он пытался просчитать, какое оружие там скрыто. — Час на сборы, — бросил чунин. — Проверьте гидроизоляцию печатей, подточите железо. Встречаемся у Северных ворот. И ради ками, вымажьте лица грязью. Вы светитесь в этом тумане, как фонари. Он развернулся и ушел, растворившись в серой пелене лагеря. Я посмотрел на своих напарников. Двадцать третий квадрат. Гнилые топи. Названия здесь придумывали такие же прагматичные мясники, как и мы сами. — Пошли за пайками, — я поправил воротник плаща. — Нужно найти смолу или сажу, чтобы замазать лица... Как я понял, идем мы в болото. И если мы хотим оттуда вернуться, нам придется стать грязнее, чем мрази из Амегакуре. Вообще, час на сборы - это роскошь, если ты знаешь, что делать. Мы направились к палаткам интендантов. Очередь за пайками двигалась быстро и мрачно. Никто не ругался, не требовал порций побольше. Интендант, одноглазый чунин с протезом вместо левой руки, молча выдавал каждому по три плотных, запаянных в вощеную бумагу брикета. Сублимированный рис, сушеные водоросли и концентрат бульона, который можно развести даже в холодной воде. Жрать это было тошно, но калорий в одном таком куске хватало на сутки активного марша. Я распихал свои брикеты по глубоким карманам разгрузки. Туда же отправился запасной моток бинта. Дальше нам нужна была грязь. Искать ее в Дожде не приходилось, но обычная жидкая слякоть с настилов просто стечет с лица через десять минут под ливнем. Мы подошли к одной из погасших кухонных жаровен. Я голыми руками сгреб горсть влажной, черной золы, смешал ее с глинистой землей у основания свай и растер в ладонях до состояния густой, липкой пасты. — Наносите ровным слоем. Лоб, щеки, подбородок, шея, — я передал часть этой черной массы Рену, а остатки Кенджи. — Не оставляйте светлых пятен. Сам я подошел к луже, скопившейся на крышке пустой бочки, и, глядя в мутное отражение, начал втирать грязь в кожу. Ощущение было мерзким. Зола скрипела на зубах, забивалась в поры, лицо стянуло коркой, которую тут же начал размывать моросящий дождь, но нужный эффект был достигнут. Моя бледная кожа приобрела землисто-черный оттенок, сливаясь с темнотой плаща. Рен замаскировал лицо молча, лишь тихо зашипев, когда неловко потянул раненое плечо. Кенджи старательно размазывал золу, стараясь не задеть глаза. Мы стали похожи на оживших мертвецов. Собственно, именно ими мы и были для командования, пока не вернемся с отчетом. Оставалось железо. Я сел на корточки под навесом барака и вытащил короткий прямой меч-танто, снятый с трупа дождевика. Оружие было простым, без клановых гравировок, но сталь оказалась отменной. Я провел большим пальцем по кромке - заточка заводская, без зазубрин. Ножны были сделаны из плотного, неразмокающего дерева. Я продел ремни ножен сквозь петли на левом бедре, закрепив меч так, чтобы рукоять ложилась точно под ладонь опущенной руки. Свой модифицированный кунай с ядовитой смолой я оставил на правом предплечье. Это был инструмент для первого, скрытого удара. Танто - для открытой сшибки. Без десяти семь мы уже стояли у Северных ворот лагеря. Северная часть периметра выглядела иначе. Здесь не было широкого тракта. Частокол упирался прямо в черную, булькающую жижу. За воротами начинался мертвый, затопленный лес, где деревья росли прямо из воды, переплетаясь узловатыми, покрытыми плесенью корнями. Макото появился без опозданий. Чунин тоже вымазал лицо темной краской, сливаясь со своим плащом. Он молча окинул нас взглядом, задержавшись на повязке Рена, но ничего не сказал. — Слушать внимательно, — его голос был тихим, лишенным интонаций. — Гнилые топи - это не просто название. Это болото, которое выделяет газ. Газ скапливается в низинах. Если чувствуете запах тухлых яиц или сладковатой гнили - не дышать, немедленно менять высоту, лезть на корни. Он поправил лямку своего небольшого рюкзака. — Передвигаемся гуськом. Я в авангарде, здоровяк за мной, потом взрывник, ты, — он ткнул пальцем в мою сторону — замыкаешь. Идешь след в след. Если я наступаю на корень, вы наступаете на этот же корень. Шаг влево может стоить вам ноги - здесь полно капканов и ржавых кольев под водой, молчу уже об иных ловушках на чакре. Макото сделал паузу, убеждаясь, что мы понимаем серьезность ситуации. — Говорить запрещено. Общение только жестами Конохи. Если я поднимаю кулак - замереть и слиться с местностью. Если раскрываю ладонь - медленно отступаем назад. И последнее: не трогайте кувшинки с красными прожилками на листьях. Местные смазывают их края контактным ядом. Разрежешь лист - получишь паралич. Вопросы? Вопросов не было. Мы просто молча кивнули. — Выдвигаемся. Макото подал знак дежурным на вышке. Узкая калитка в створах ворот бесшумно приоткрылась, ровно настолько, чтобы пропустить по одному человеку. Мы выскользнули из лагеря и сразу погрузились в другой мир. Едва калитка закрылась за моей спиной, как запах лагерной хлорки и дыма исчез, сменившись тяжелым, удушливым зловонием стоячей воды, разлагающихся водорослей и мокрой древесины. Дождь здесь не хлестал отвесно. Он пробивался сквозь плотный, многоярусный навес из почерневших ветвей, разбиваясь на миллионы мелких брызг. В лесу стоял густой, серый полумрак, хотя на часах было начало дня. Макото двигался впереди с грацией водяной змеи. Он не использовал чакру для того, чтобы стоять на воде - это демаскировало бы нас и тратило энергию. Вместо этого он переступал по едва заметным под водой кочкам, переплетенным корням и поваленным стволам. Его движения были плавными, перекат с пятки на носок, чтобы не создавать брызг. Рен шел за ним. Здоровяку было тяжело. Его вес играл против него в этом зыбком мире. Корни, которые легко выдерживали чунина, под Реном угрожающе скрипели и прогибались. Он старался ставить ноги аккуратно, но пару раз его сапог соскальзывал, погружаясь в вонючую жижу по колено. Кенджи семенил следом, его голова постоянно вертелась по сторонам, а руки не отрывались от подсумков со свитками. Я шел последним. Замыкающий - это тот, кто следит, чтобы нам не перерезали глотки сзади. Я двигался механически, повторяя траекторию Кенджи. Мой организм работал в режиме строжайшей экономии. Семьдесят процентов. Я не мог позволить себе даже рефлекторные выбросы энергии в ступни для стабилизации, когда нога соскальзывала с мокрого дерева. Я балансировал исключительно за счет вестибулярного аппарата и мышц. Каждое напряжение спины, каждое удержание равновесия требовало физических усилий. К концу первого часа марша мои бедра начали гореть от перенапряжения, а грудь стянуло знакомым, но пока еще терпимым корсетом ноющей боли. Болото казалось бесконечным и абсолютно мертвым. Никаких птиц. Никакого стрекотания насекомых. Только глухое капанье воды и наше тяжелое, прерывистое дыхание. Спустя два часа Макото внезапно остановился. Он не просто поднял кулак. Он медленно опустился на одно колено прямо в мелкую лужу на широком корне, вжимаясь в серое дерево, и жестом приказал нам сделать то же самое. Я мгновенно присел, оказавшись по пояс в ледяной воде, смешанной с ряской. Рен и Кенджи замерли впереди меня. Макото указал двумя пальцами на свои глаза, а затем плавно указал направление - вперед и чуть правее, где сквозь плотный кустарник виднелся просвет. Я медленно, стараясь не хлюпать водой, повернул голову и прищурился. Сначала я ничего не увидел. Только переплетение ветвей и серая пелена дождя. Но затем глаз, натренированный вычленять неестественные формы из природного хаоса, зацепился за деталь. В метрах тридцати от нас, между двумя массивными, гниющими стволами, что-то висело. Оно находилось низко, буквально в полуметре над черной поверхностью болота. Темный, бесформенный куль, с которого непрерывно стекала вода. Я всмотрелся внимательнее, и по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к дождю. Это был человек. Точнее, то, что от него осталось. Шиноби, судя по ошметкам стандартной зеленой куртки Конохи, болтался в невидимой паутине из стальных лесок. Он был подвешен за руки и за шею в позе неестественного излома. Его голова безвольно свешивалась на грудь. Рен впереди меня глухо скрипнул зубами, его рука инстинктивно дернулась к дубине. Кенджи побледнел даже сквозь слой черной золы. Но Макото не спешил отдавать приказ снять тело. Он продолжал сидеть неподвижно, изучая пространство вокруг трупа. Я тоже начал сканировать местность, понимая логику нашего командира. Никто в Амегакуре не развешивает трупы по деревьям просто для устрашения. Для этого они слишком прагматичны. В Дожде всё имеет свою функцию. Труп висел над самым сухим пятачком в радиусе полукилометра - небольшим островком твердой земли, заросшим густой осокой. Инстинкт любого шиноби, уставшего брести по пояс в ледяной жиже, кричал бы ему выйти на этот островок. Инстинкт боевого товарища требовал бы подойти и снять тело, чтобы проверить жетон и забрать его для похорон. — Идеальная приманка, — едва слышно, одним выдохом произнес я, не ожидая ответа. Макото обернулся ко мне и коротко, медленно кивнул. Он показал жестами: Ловушка. Проводит двумя пальцами по воздуху тонкую линию... Мм-м. На растяжки намекает. Множество. По кругу. Ловушка была многослойной. Если просто подойти к телу и перерезать леску на шее, труп рухнет вниз. Учитывая вес мертвого тела, его падение неизбежно натянет другие струны, которые сейчас скрыты в его одежде или привязаны к ногам. А эти струны, в свою очередь, активируют что-то в осоке на островке. Взрывные печати, облако отравленного газа или просто шквал сенбонов из кустов. Макото вытащил из подсумка небольшой, тяжелый сюрикен. Он не собирался идти туда пешком. Он собирался проверить, как работает механизм, с безопасного расстояния. Он приподнялся, занося руку для броска. И в этот самый момент я заметил то, чего не увидел он. В воде, прямо под ногами висящего трупа, не было ряби от падающих капель. Поверхность была абсолютно гладкой, маслянистой. Они не просто заминировали островок. — Стой, — я нарушил приказ о тишине, мой голос прозвучал как резкий, сухой треск. Макото мгновенно замер, бросив на меня злой, предупреждающий взгляд, но сюрикен не метнул. Я сделал осторожный шаг вперед, поравнявшись с Кенджи. — Посмотри на воду под ним, — прошептал я, не отрывая взгляда от черной лужи. — Там нет брызг. Это не вода. Это масло. Горючее масло, которое они вылили на поверхность болота. Макото прищурился. Его челюсти сжались. Он понял. Если бы он метнул сюрикен и перерезал главную струну, труп упал бы вниз. Взрывные печати, спрятанные на теле или в осоке, могли быть не осколочными, а зажигательными. Искры от взрыва подожгли бы масло на поверхности болота. Вся низина, в которой мы сейчас находились, превратилась бы в море ревущего, не гаснущего под дождем пламени. Огонь бы распространился по масляной пленке мгновенно, отрезав нам пути к отступлению и сварив нас заживо прямо в этой жиже. Шиноби Амегакуре не просто оставили ловушку. Они превратили весь этот сектор в газовую камеру с запалом. Макото медленно опустил руку с сюрикеном, убирая его обратно в подсумок. Он повернулся к нам, его лицо под слоем грязи стало еще жестче. Он указал рукой назад. Отступаем... Мы не будем трогать тело. Мы начали плавно пятиться, стараясь не создавать ни единого всплеска. Каждое движение было выверено. Я делал шаг назад, нащупывая опору, переносил вес и ждал, пока отступят остальные. Но болото не прощает даже малейших ошибок. Рен, отступая, поставил ногу на тот же скользкий корень, по которому мы пришли. Но дерево, пропитанное влагой, не выдержало повторной нагрузки его веса. С громким, отвратительным хрустом корень обломился. Здоровяк рухнул в черную воду на спину, поднимая тучу брызг. Звук разнесся по мертвому лесу, как удар колокола. Я замер, мое сердце пропустило удар. Тишина, последовавшая за всплеском, длилась всего секунду. А затем вода вокруг островка с трупом начала пузыриться. Они не ушли. Они всё это время сидели под водой, используя трубки для дыхания, и ждали, пока мы сделаем первый шаг. И звук падающего Рена стал для них сигналом к атаке. Из черной жижи вокруг островка бесшумно, как демоны, вынырнули пять фигур в прорезиненных костюмах. Вода стекала с их масок. Их руки уже складывали печати. Бля. Пятеро шиноби Амегакуре не просто вынырнули из воды. Они разорвали ее поверхность, выпустив наружу такую плотную, удушливую волну чакры, что мне на секунду показалось, будто гравитация увеличилась вдвое. Это не были измотанные диверсанты или пушечное мясо из резерва. Это были настоящие, полноценные чунины своей деревни. Разница между нами, генинами, и ними ощущалась физически. Их присутствие давило на грудь, выбивая воздух из легких. Для них мы были просто смазкой для клинков, грязью на подошвах. Их руки мелькали с такой скоростью, что пальцы сливались в неразборчивые пятна. Серия из пятнадцати печатей заняла у них меньше секунды. Вода вокруг островка с трупом вздыбилась. Из болота с утробным ревом поднялись три огромных водяных дракона. Они были не прозрачными, а черными от донной грязи и торфа. Массы воды, уплотненные чакрой до состояния бетона, с оглушительным свистом рванули прямо на нас. — Врассыпную! В укрыт… — я попытался выкрикнуть команду, дернувшись в сторону деревьев, чтобы увести Рена и Кенджи с линии атаки. Но я даже не успел закончить слово. Драконы были слишком быстрыми. Нас бы просто размазало по гнилым стволам, переломав все кости. Вперед шагнул Макото. Он не кричал. Не делал лишних движений. Чунин просто ударил открытыми ладонями по поверхности воды прямо перед собой. Я даже не заметил, когда он успел сложить печати - если он вообще их складывал. Вода перед нами взорвалась. Но не брызгами. Из самого дна болота, пробивая толщу жижи, вырвался монолитный пласт черной земли. Он взмыл вверх на пять метров и в то же мгновение затвердел, превратившись в камень идеальной плотности. Три водяных дракона врезались в эту стену одновременно. Грохот был такой, что у меня лопнули капилляры в носу. Земля под ногами содрогнулась, нас окатило ледяным душем из остаточных брызг, но стена Макото выдержала, лишь покрывшись сетью глубоких трещин. У меня не было времени удивляться. Я быстро сместил фокус обратно к бою, потому что водяные драконы были лишь отвлекающим маневром. Шиноби Дождя не стали пытаться пробить стену снова. Они использовали ее как трамплин. В следующую секунду три темных силуэта перемахнули через каменный гребень, обрушиваясь прямо на нас. Прямое столкновение было неизбежно. Мой мозг завопил об опасности. Их скорость была запредельной. Если я буду двигаться в своем обычном ритме, я умру еще до того, как успею вытащить клинок. — Разгон! — рявкнул я своим, и влил чакру прямо в зрительные нервы и кору головного мозга, заставляя восприятие ускориться до предела. Мир вокруг внезапно изменился. Шум ливня превратился в низкий, искаженный гул. Капли дождя, летящие с неба, словно зависли в воздухе, медленно, по миллиметру опускаясь вниз. Я видел каждую деталь: перекошенное от напряжения лицо Рена, который медленно поднимал свою дубину, грязь, разлетающуюся из-под ног падающих на нас врагов. Для нас прошло уже несколько минут субъективного времени, хотя в реальности часы отсчитали едва ли пять секунд. Прямо на меня падал один из чунинов Амегакуре. В его руке был зажат длинный кунай. Я видел, как сокращаются мышцы под его прорезиненным плащом, рассчитывая траекторию удара мне в шею. Мой мозг работал с безумной скоростью, просчитывая варианты уклонения, но тело... тело, закованное в грязь и лимитированное семьюдесятью процентами резерва, просто физически не успевало за мыслью. Он приземлился в метре от меня. Вода медленно, словно густое желе, разлетелась из-под его сапог. Его кунай рванулся к моему горлу. Я попытался отклониться. Мои мышцы натянулись до предела, но я двигался как в киселе. Я успел лишь немного повернуть плечо. Вражеское лезвие с мерзким скрежетом вспороло плотную ткань моей разгрузки, прорезав кожу на ключице. Острая боль обожгла нервы, но я даже не мог позволить себе дернуться. Он уже заносил руку для второго, смертельного удара. Его пустые глаза над маской смотрели на меня как на уже остывший труп. Разница в силе была чудовищной. Он переигрывал меня на одной лишь чистой физике и боевом опыте. Я не мог использовать Шуншин всем телом - грязь не дала бы опоры, а очаг чакры просто взорвался бы от двойной перегрузки мозга и тела. Оставался только один шанс. Инстинкт выживания, вбитый в подкорку Кузнецом и войной. Я опустил правую руку к бедру, нащупав рукоять трофейного танто. Вместо того чтобы напитывать чакрой ноги или всё тело, я сконцентрировал весь доступный мне, безопасный объем энергии в одной-единственной точке - в суставах и мышцах правой руки. Плечо, локоть, кисть. Частичный Шуншин. Уродливый, калечащий прием, который используют только от полного отчаяния, потому что он рвет связки... Хер с ним! Враг начал опускать свой кунай мне в глаз. Удар! Моя правая рука просто исчезла из реальности. Я сам не видел собственного движения. Только почувствовал чудовищный, рвущий хруст в собственном плечевом суставе, словно его вырвали из гнезда. Лезвие танто появилось уже по ту сторону вражеского тела. Никакого сопротивления плоти. Никакой отдачи. Мой клинок, разогнанный пространственным искажением до немыслимой скорости, прошел сквозь бок шиноби Амегакуре, разрубив прорезиненную броню, плоть, ребра и позвоночник так же легко, как бумагу. Время с оглушительным треском вернулось в нормальный ритм. Дождь снова обрушился стеной. Шум боя ударил по ушам. Верхняя половина тела чунина Дождя просто съехала в сторону с тошнотворным, влажным звуком. Фонтан почти черной крови ударил мне в лицо, заливая глаза горячим и липким. Враг рухнул в воду двумя отдельными кусками мяса... Ха.. Ха-ха! Сдохни, мраз- — Ааргх! Я закричал, падая на колени. Моя правая рука повисла плетью, боль в разорванных связках плеча заставляла мир перед глазами мигать красным. Я выпустил рукоять танто, потому что пальцы просто отказались слушаться. Медленно поднимаю голову, оглядывая местность... Вроде живы... Макото был настоящим монстром. Он не просто защищался - он танцевал среди этой грязи. Его короткий клинок был покрыт плотным слоем обычной концентрированной чакры, отчего сталь глухо гудела, рассекая капли дождя. Он ушел от удара второго диверсанта, проскользнул ему под руку и одним текучим, экономичным движением отделил голову врага от плеч. Третий нападавший налетел на Рена. Здоровяк, пожертвовав уже раненым левым плечом, принял удар вражеского меча на предплечье, позволяя лезвию глубоко войти в мясо, но взамен свободной рукой намертво схватил чунина за горло. С ревом, от которого заложило уши, Рен просто вмял противника в дерево с такой силой, что хруст черепа перекрыл шум ливня. Кенджи, тяжело дыша, стоял поодаль. Перед ним в воде плавали ошметки четвертого врага - веснушчатый успел наклеить взрывную печать прямо на летящий в него кунай и отбить его обратно гидровзрывом. Пятый шиноби Амегакуре, поняв, что засада обернулась бойней, попытался уйти под воду, чтобы раствориться в болоте. Но Макото был быстрее. Он сложил короткую печать Конца и с силой вбил пятку в торчащий из воды корень. Грязь на дне лужи прямо под ногами ныряющего дождевика внезапно ожила, взметнулась вверх и намертво сковала его лодыжку, мгновенно затвердев, как бетонный капкан. Враг с глухим плеском рухнул лицом в воду. Чунин Конохи оказался рядом в один короткий скачок. Выверенный удар тяжелой рукоятью танто в основание черепа — и последний противник обмяк, потеряв сознание. Тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и барабанным боем ливня, снова опустилась на Гнилые топи. Я стоял на коленях в окровавленной воде, прижимая покалеченную правую руку к груди. Очаг чакры горел, но лимит выдержал. Плечо пульсировало такой болью, что темнело в глазах... Ай! Чёрт, теперь и по голове выдало... Макото подошел к оглушенному дождевику, грубо перевернул его на спину, вытащив лицо из воды, и проверил пульс на шее. — Жив, — констатировал командир, убирая меч в ножны. Он перевел тяжелый, оценивающий взгляд на меня, затем на разрубленный пополам труп моей жертвы. — Частичный Шуншин на ударную руку? Ты вообще больной, парень. Связки порвал? — Работают. Наверное, — прохрипел я, сплевывая кровь и стискивая зубы, пытаясь просто пошевелить пальцами. Они дрогнули, отозвавшись вспышкой агонии в предплечье. — Жить буду. Макото хмыкнул, доставая из подсумка моток стальной проволоки. — Наша миссия - картография заграждений и ликвидация секретов, — сухо напомнил он, затягивая петлю на руках бессознательного врага так туго, что пальцы того мгновенно побелели. — Зачем нам ползать по болоту вслепую и искать мины своими ногами, если у нас теперь есть язык, который сам их ставил? Он рывком вздернул пленника на ноги, перекинув его обмякшее тело через плечо. — Приведите себя в порядок, обработайте раны. Мы уходим с этой точки, пока на кровь не пришел патруль, и найдем сухое место. Там мы начнем выбивать из него безопасный маршрут. Рен, хрипло дыша, достал из своего подсумка бинт и начал неумело заматывать новую рану на предплечье. Кенджи подошел ко мне, его руки всё еще тряслись от отката адреналина. — Куро, давай перевяжу, — тихо предложил он, глядя на то, как я баюкаю правую руку. — Не трогай. Нужно просто жестко зафиксировать, чтобы сустав не гулял, — процедил я. Я вытащил зубами из кармана разгрузки длинный кусок ткани, отрезанный утром от плаща дождевика, и с помощью веснушчатого туго примотал искалеченную руку к туловищу. Сука... Боль была адской, но фиксация дала иллюзию контроля. Теперь я мог сражаться только левой рукой и только в крайнем случае. Макото не дал нам времени на долгие сборы. Как только мы закончили перевязки, он жестом приказал следовать за ним. Мы углубились в самые непролазные дебри двадцать третьего квадрата. Болото становилось всё гуще, деревья росли так плотно, что приходилось протискиваться между ними боком. Командир явно знал, куда идет. Спустя полчаса изматывающего пути он вывел нас к массивному, поваленному от старости дереву, чьи корни образовали подобие естественной, наполовину сухой пещеры над водой. Чунин без церемоний сбросил пленника на влажную землю под корнями. Дождевик застонал, приходя в себя. — Встаньте на периметр. Радиус десять метров. Сигнальте, если услышите шаги, — бросил Макото нам троим. Сам он сел на корточки перед связанным шиноби Амегакуре. Тот мутно моргнул, его взгляд сфокусировался на протекторе Конохи на лбу Макото. Глаза врага расширились, он попытался дернуться, но проволока намертво впилась в запястья. — Ну здравствуй, местный, — негромко, почти ласково произнес Макото. Он достал из подсумка обычный кунай и начал неспешно, методично чистить ногти острием лезвия. — Вы очень красиво подвесили того трупака. Горючее масло - отличная придумка. Уважаю. Но сейчас у нас с тобой будет очень откровенный разговор о топографии вашего болота. Шиноби Дождя презрительно скривил губы, скрытые маской. — Нах пошёл, дуболюб. Я ничего не скажу. — Скажешь, — ровно ответил Макото, не отрываясь от своего занятия. — Вы, дождевики, фанатики, это правда. Вы готовы умирать за Ханзо. Но вот проблема: я не собираюсь тебя убивать. По крайней мере, не сразу. Я служил в дознавательном отделе Корпуса военной полиции до того, как меня перевели в этот ад. И я знаю, как болят разрезанные вдоль нервные волокна. Макото поднял взгляд. Его глаза были абсолютно мертвыми. — У тебя есть ровно десять секунд, чтобы начать описывать маршрут патрулей и точки закладок взрывных печатей в этом квадрате. Десять... девять... Я отвернулся, вглядываясь в серое переплетение ветвей. Мое плечо дергало тупой болью в такт биению сердца. Рен стоял в паре метров левее, намертво сжимая дубину уцелевшей рукой. Ровно через десять секунд из-под корней дерева раздался короткий, булькающий крик, мгновенно перешедший в глухое мычание - Макото видимо засунул ему в рот тряпку, чтобы звук не разносился по лесу. *** Прошло около двадцати минут. Крик сменился судорожными, прерывистыми всхлипами. — Принято, — наконец раздался спокойный голос Макото. — Видишь, как всё просто? Раздался влажный хруст ломаемых шейных позвонков. Чунин выбрался из-под корней. Его руки по локоть были в крови, которую он теперь флегматично смывал в луже. — Схема готова, — он вытащил из-за пазухи небольшой кусок пергамента, на котором неровными, красными от крови мазками был набросан маршрут. — Они заминировали восточную гряду и перекрыли проход через отравленные заводи. Но западный коридор чист. Там только один пост дальнего обнаружения. Он обтер руки о плащ убитого и посмотрел на нас. — Мы идем туда. Вырежем секрет и вернемся в лагерь с чистой картой. Справитесь, генины? Я посмотрел на свою примотанную к телу руку. На побледневшего Кенджи. На Рена, который истекал кровью из двух ран. — Веди, командир, — ровно ответил я. — Чем быстрее вырежем, тем быстрее окажемся под крышей. Западный коридор Гнилых топей встретил нас чуть большей плотностью мертвых деревьев и запахом, от которого к горлу подкатывала тошнота. Здесь пахло не просто стоячей водой, а застарелым, гниющим мясом и химической кислятиной. Тот самый газ, о котором предупреждал Макото. Мы шли по переплетениям гигантских, скользких корней, возвышающихся над булькающей жижей на метр-полтора. Спускаться вниз было равносильно самоубийству - там, в низине, стелился едва заметный, зеленоватый туман. Идти по скользкому дереву, балансируя одной левой рукой, оказалось той еще пыткой. Правая рука, туго примотанная к торсу, пульсировала в такт каждому удару сердца. Порванные связки плеча мстили за минутную слабость, посылая в мозг волны горячей, слепящей боли при каждом неудачном шаге. Я дышал через нос, ритмично, стараясь не сбивать дыхание. Семьдесят процентов резерва. И одна рабочая рука. Теперь я действительно соответствовал этому болоту — сломанный, но всё еще способный убивать. Рен тяжело пыхтел впереди меня. Его левое предплечье, на которое он принял удар меча, кровоточило, несмотря на тугую повязку. Кровь капала на прогнившую кору, но дождь тут же смывал ее следы. Кенджи замыкал наш строй, его шаги были самыми тихими, но я слышал, как нервно щелкают его зубы от холода и напряжения. Макото вел нас уверенно, то и дело сверяясь с кровавым куском пергамента. Дознавательский опыт чунина не подвел - выбитая из дождевика информация оказалась точной. Мы миновали две зоны, которые на карте были отмечены крестами, и я кожей чувствовал, что там, под водой, скрыта смерть в промышленных масштабах. Спустя час изматывающего балансирования над газовыми лужами, Макото плавно опустился на живот, распластавшись по широкому корню. Он не стал оборачиваться, просто вытянул левую руку назад и сжал кулак. Мы мгновенно повторили его маневр. Я прижался щекой к мокрой, шершавой древесине. Холод мгновенно пробрался под одежду, но я заставил себя замереть. Медленно, стараясь не задеть примотанную правую руку, я подтянулся вперед, чтобы увидеть то, что заметил командир. Метрах в сорока впереди лес образовывал небольшую, почти правильную чашу. Деревья здесь были толще, их кроны сплетались так плотно, что дождь превращался в густую водяную пыль. В центре этой чаши возвышался настоящий исполин - ствол в обхват пятерых человек, почерневший и лишенный листьев. Пост дальнего обнаружения. Секрет. С земли его было не заметить. Диверсанты Амегакуре устроили гнездо на высоте примерно пятнадцати метров. Между тремя толстыми ветвями была натянута маскировочная сеть, искусно вплетенная в местный мох и гниль. Если бы я не знал, что искать, я бы решил, что это просто нарост на дереве. Оттуда, сверху, болото просматривалось как на ладони. Любой патруль Конохи, попытавшийся бы пройти по западному коридору, был бы замечен еще за полкилометра, и на их головы обрушился бы град взрывных печатей. Макото попятился назад, жестом приказывая нам сделать то же самое. Мы отползли за ствол ближайшего дерева, чтобы скрыться из прямой зоны видимости. Чунин собрал нас вокруг себя. Говорить было нельзя, звук мог отразиться от воды и уйти прямо наверх. Макото перешел на язык жестов, быстрый и жесткий. «Трое. Один, Сон. Два, Наблюдение», — пальцы Макото быстро сложились в нужные комбинации. Он указал на ствол исполина. «Левый, Внутри, Я. Тихо. Вы, Правый. Одновременно» Он посмотрел на Рена и Кенджи, ожидая подтверждения. Здоровяк кивнул, перехватывая дубину. Кенджи достал кунай, его пальцы уже не дрожали - холод и усталость выжгли остатки паники. Затем взгляд чунина остановился на мне. Он посмотрел на мою перевязанную руку, потом на мое лицо, скрытое слоем черной золы. «Ты, Здесь. Контроль, Периметр, Вниз. Добить. Наступление, Подай Сигнал», — приказал Макото жестами. Я коротко кивнул. Спорить было глупо. Лезть по отвесному, скользкому стволу на пятнадцать метров с одной рукой и без возможности полноценно использовать чакру для контроля поверхностей — значит просто сорваться вниз и похоронить всю операцию. Макото достал свой танто, перехватил его обратным хватом и, словно призрак, скользнул к основанию дерева-исполина. Рен и Кен двинулись следом, выбирая более пологий угол для подъема. Я остался внизу. Моя задача была проста: стать тенью среди корней. Я сполз в мутную воду по грудь, спрятавшись за широким выступом корня. Ледяная жижа обожгла тело, но грязь и ряска на поверхности служили идеальной маскировкой. В левой руке я сжимал свой модифицированный кунай с отравленной смолой. Я смотрел наверх. Макото двигался невероятно. Он не лез, он словно перетекал по коре. Чакры в его ступнях и свободной руке было ровно столько, чтобы удерживать вес тела, не оставляя вмятин на гнилой древесине. Рену и Кенджи было тяжелее. Они поднимались медленнее, здоровяк тихо сопел, напрягая здоровое плечо. Они подобрались к краю маскировочной сети одновременно. А дальше всё произошло за доли секунды. Макото рывком перемахнул через край укрытия. Послышался глухой, влажный звук удара стали о плоть. Ни крика, ни стона. Профессиональная работа. Но правый дозорный Амегакуре оказался не так прост. Он успел отреагировать на движение. Когда Рен, подтянувшись, попытался обрушить свою дубину ему на голову, дождевик перекатился в сторону. Удар здоровяка пришелся по толстой ветке, разнеся ее в щепки. Звук разорвал тишину леса. Враг, уходя от удара, сорвался с края платформы, но успел выхватить кунай с привязанной взрывной печатью. Он не стал бросать его в Рена - он просто бросил его себе под ноги, прямо в гнездо, пытаясь активировать механизм самоуничтожения, чтобы забрать нападавших с собой и подать сигнал тревоги на весь сектор. Кенджи среагировал инстинктивно. Он не стал бить врага. Он просто бросился на этот кунай животом, накрывая его своим телом и вливая чакру, чтобы заглушить реакцию печати своей собственной, водяной стихией. Шиноби Дождя, лишившись опоры, полетел вниз. Прямо ко мне. Он падал молча, раскинув руки, его плащ хлопал на ветру. Гравитация не оставила ему шансов перегруппироваться. Он рухнул спиной на толстый корень в двух метрах от меня. Раздался жуткий хруст - его позвоночник сломался от удара, но он был жив. В его глазах, видимых сквозь прорези маски, плескалась дикая боль и ярость. Он попытался поднять руку, чтобы сложить хотя бы одну печать. Я не дал ему этой возможности. Я рванулся из воды, как брошенная пружина. Вода скатилась с моего плаща. Моя левая рука сработала четко, на одной лишь мышечной памяти. Я вбил зазубренное, вымазанное ядом лезвие прямо ему в горло, пробивая пластиковый фильтр маски и перерезая трахею. Смола мгновенно попала в кровь. Его тело дернулось в последней, жалкой судороге, паралич сковал мышцы, и он замер, захлебываясь собственной кровью. Я вытащил кунай и замер, тяжело дыша. Лес снова погрузился в тишину. Взрыва наверху так и не последовало. Спустя минуту над краем маскировочной сети показалась голова Макото. Он посмотрел вниз, оценил труп с перерезанным горлом и мой поднятый вверх большой палец левой руки. Чунин коротко кивнул и жестом приказал подниматься. Я спрятал оружие и начал медленный, мучительный подъем. Лезть с одной рукой по мокрому дереву - это балансирование на грани падения. Я цеплялся левой рукой за выступы коры, упирался коленями, подтягивал тело, и снова искал хват. Плечо стреляло болью, перед глазами плыли цветные пятна. Когда я наконец перевалился через край маскировочной сети, я рухнул на доски платформы, жадно хватая ртом влажный воздух. Внутри укрытия пахло кровью и дешевым табаком. Два трупа дождевиков валялись в углах — работа Макото была ювелирной. Рен сидел, привалившись к стволу, и тяжело дышал. А Кенджи... веснушчатый лежал на спине, обхватив руками живот. Он был бледен, как полотно, но жив. — Заглушил... — прохрипел Кен, кашляя. — Я влил в нее гидропечать... она просто зашипела и сгнила... Макото деловито обыскивал тела убитых и небольшие сундуки, стоявшие под брезентом. — Отличная работа, — сухо констатировал чунин, разворачивая найденный в сундуке свиток. Его глаза пробежали по строчкам. — Расписание патрулей, частоты сигнальных вспышек и полная схема минных полей западного сектора. То, что нужно. Штаб будет доволен. Он свернул свиток, спрятал его в защищенный тубус на поясе и посмотрел на нас. — Мы взяли джекпот, резерв. Но теперь нам нужно убраться отсюда. Если они не выйдут на связь через двадцать минут - сюда стянется весь резерв Дождя из этого квадрата. Макото подошел к краю платформы, оценивая обратный путь. — Спускаемся. Идем в максимальном темпе. Бой не принимать, при контакте — уходим в рассыпную и встречаемся в лагере. Выживание — приоритет. Документы у меня. Я молча поднялся на ноги. Правая рука окончательно онемела, превратившись в бесполезный, болящий кусок мяса, привязанный к телу. Мы начали спуск. Обратный путь к лагерю предстоял еще более тяжелым. Адреналин от боя прошел, оставив после себя лишь холодную, липкую усталость и понимание, что Гнилые топи еще не закончили пытаться нас убить. ...Когда у тебя есть только одна рабочая рука, гравитация превращается в личного палача. Я цеплялся левой кистью за скользкую, влажную кору, упирался сапогами в узловатые наросты и буквально соскальзывал вниз, молясь, чтобы древесина не отслоилась под моим весом. Правое плечо, намертво примотанное к груди, при каждом резком рывке отзывалось ослепительной вспышкой боли, от которой перед глазами плясали черные мошки. Когда мои сапоги наконец коснулись чавкающей жижи у основания корней, я тяжело привалился к стволу, жадно хватая ртом кислый, пропитанный газом воздух. — Темп, — бросил Макото, даже не обернувшись. Он уже скользил по корням в ту сторону, откуда мы пришли. — У нас пятнадцать минут до того, как они поймут, что секрет молчит. Мы двинулись следом. Обратный путь превратился в бесконечный, изматывающий марафон на выживание. Макото гнал нас безжалостно. Он понимал, что как только в штабе Амегакуре засекут отсутствие сигналов с поста, весь этот сектор превратится в растревоженный улей. Нас будут искать. И искать будут профессионалы, для которых это болото - родной дом. Рен дышал со свистом, напоминающим работу кузнечных мехов. Его огромная туша, пропитанная водой и грязью, стала вдвое тяжелее. Левое предплечье, на которое он принял удар, продолжало кровоточить, оставляя за нами предательский, хотя и быстро размываемый дождем след. Кенджи шел на автопилоте. После того как он накрыл собой взрывную печать, парня явно мутило от отката чакры, его шаги стали дергаными, неуверенными. Я замыкал строй, концентрируясь только на одном: поставить ногу точно туда, куда наступил Кенджи. Шаг. Баланс. Перенос веса. Вдох. Выдох. Болото вокруг нас казалось живым организмом, который пытался переварить нас заживо. Ядовито-зеленый туман в низинах словно тянулся к нашим сапогам, норовя обжечь легкие сладковатой гнилью. Дождь не прекращался ни на секунду, вымывая из тела последние крохи тепла. Спустя полчаса этой гонки Макото внезапно рухнул на колени, жестом приказывая нам исчезнуть. Не просто присесть - исчезнуть. Я даже не стал раздумывать. Я просто позволил своему телу соскользнуть с широкого корня прямо в ледяную, черную лужу, поросшую густой ряской. Рен и Кенджи сделали то же самое впереди. Я погрузился в воду по самые ноздри. Запах тины и тухлятины ударил в нос, холод мгновенно сковал мышцы. Я замер, превратившись в еще одно мертвое бревно в этой затопленной яме. Через десять секунд я услышал это. Сначала это был просто легкий всплеск, не отличимый от звука падающей с веток воды. Но затем всплески обрели ритм. Кто-то бежал по болоту. Бежал быстро, уверенно, почти не касаясь поверхности воды. Сквозь мутную пелену дождя и переплетение ветвей я увидел мелькающие силуэты. Пятеро. Патруль Амегакуре, спешащий в сторону убитого нами дозора. Они двигались с пугающей грацией, их плащи сливались с серым фоном леса. Один из них, замыкающий, на секунду замедлил шаг прямо на том корне, под которым лежал Рен. Дождевик повернул голову, всматриваясь в кустарник. Мое сердце забилось так громко, что мне казалось, будто его стук разносится кругами по воде. Левая рука под водой мертвой хваткой сжала рукоять куная. Если он заметит Рена, мне придется атаковать. Одной рукой. Из-под воды. Шансы стремились к нулю. Но дождевик лишь поправил маску и рванул вслед за своим отрядом. Мы пролежали в ледяной жиже еще минут пять после того, как звуки их шагов окончательно стихли. Когда Макото наконец подал сигнал подниматься, я едва смог заставить свои окоченевшие мышцы работать. Остаток пути слился для меня в серую, болезненную муть. Мы шли, спотыкались, падали, снова поднимались. Мой лимит в семьдесят процентов издевательски молчал - я не тратил чакру, я тратил саму свою жизнь, сжигая внутренние резервы организма, чтобы просто переставлять ноги. Когда впереди сквозь пелену дождя замерцали тусклые чакро-лампы Северных ворот Четвертого лагеря, я не почувствовал ни радости, ни облегчения. Только тупое осознание факта: мы дошли. Макото сложил сигнальные печати. Ворота со скрипом приоткрылись, впуская нас в провонявший хлоркой и дымом ад нашего временного дома. Мы не пошли в медблок и не пошли в бараки. Макото повел нас прямиком к штабному шатру в центре лагеря. Мы выглядели как ожившие трупы - покрытые черной золой, которая теперь размазалась по лицам жуткими подтеками, промокшие до нитки, истекающие кровью и грязью. Охрана у шатра расступилась, пропуская командира нашего звена. Внутри шатра было относительно сухо и тепло. Командующий сектором стоял над развернутой картой, подсвеченной масляной лампой. Он поднял на нас свои уставшие, вековые глаза. Ни капли удивления или жалости. — Докладывай, Макото, — сухо бросил он. Чунин шагнул вперед, оставляя на деревянном настиле грязные следы. Он отстегнул от пояса защищенный тубус и положил его прямо на карту перед командующим. — Двадцать третий квадрат, западный коридор. Секрет снят. Три трупа. У нас на руках полная схема их минных заграждений, график патрулей и частоты связи, — голос Макото был лишен эмоций, словно он зачитывал список покупок. — Мы встретили засаду. Пятеро чунинов. Ликвидированы. Взяли языка, выбили информацию, ликвидировали. Потерь в звене нет. Командующий открыл тубус, вытащил свиток и быстро пробежался глазами по строчкам. Его напряженные плечи едва заметно расслабились. Он получил инструмент, который спасет жизни десяткам других отрядов. — Отличная работа, чунин, — командующий перевел взгляд на нас троих, молча застывших у входа. Он задержался на моей примотанной руке и кровавой повязке Рена. — Резерв не подвел. Он свернул свиток. — Звено Макото. Сдайте оружие на заточку, если нужно. Направляйтесь в медблок, пусть вас залатают. Вы освобождаетесь от патрулей на ближайшие двадцать четыре часа. Послезавтра утром получите новые вводные. Свободны. Мы молча поклонились. Выйдя из штабного шатра обратно под дождь, мы на секунду задержались. Макото повернулся к нам. Впервые за весь день в его мертвых глазах промелькнуло что-то похожее на уважение. — Вы умеете выживать, — коротко сказал он. — Отлежитесь. Послезавтра болото снова будет нас ждать, хе. Это он так пошутил? Он не стал уточнять, развернулся и пошел в сторону офицерских палаток. Я посмотрел на Рена и Кенджи. Мы были живы. Искалечены, вымотаны до предела, но живы. — В медблок, — хрипло выдавил я, первым делая шаг по шатким доскам настила. — Пусть зашивают. Мы побрели сквозь серый лагерь, превратившись в очередные безликие тени Страны Дождя. Двадцать четыре часа, значит... Ровно столько нам дали на то, чтобы вспомнить, что мы люди, прежде чем снова бросить в это болотное говно.