Кровожадный Жнец

Холод. Липкий, въедающийся глубоко в кости... Холодно! Что... Вспышка ослепительной боли где-то в боку. Хруст. Снова темнота. ...Глухой гул. Будто кто-то бьет в гигантский барабан под водой. Или это стучит мое собственное сердце? Вкус меди и тухлой тины на языке. Провал. ...Серая муть. Дождь. Капли бьют по лицу, как мелкая дробь. Я попытался вдохнуть, но горло свело судорогой. Темнота захлестнула меня с головой. Я открыл глаза. На этот раз сознание зацепилось за реальность, не желая снова падать в черную яму. Зрение фокусировалось мучительно долго. Прямо перед моим лицом колыхалась зеленая ряска и плавал какой-то дохлый жук. Я лежал щекой в жидкой, вонючей грязи. Попытка сделать вдох едва не стоила мне потери сознания. Легкие словно набили битым стеклом и залили кислотой. Из горла вырвался влажный, булькающий хрип, а губы разомкнулись, выплевывая в воду сгусток густой, почти черной крови. Осознание собственного состояния накатывало волнами животного ужаса. Кровь в венах казалась кипящей смолой. Перед глазами на периферии зрения непрерывно мерцали фиолетовые пятна - отголоски газа Саламандры. Кончики пальцев на левой руке жгло так, будто с них живьем снимали кожу, а всё тело бил крупный, неконтролируемый озноб. Правой стороны тела для моего мозга просто не существовало - там была лишь тупая, пульсирующая пустота. Ядовитый туман... даже те жалкие крохи, что я успел вдохнуть на стене, прежде чем сигануть вниз, добрались до кровотока. Если токсин уже разъедает слизистую, то внутренние органы начнут отказывать через... Нет... Нет! Я оборвал этот мысленный поток с такой жестокостью, словно перерезал его ножом. Не накручивать! Тихо! Паника жжет кислород и ускоряет пульс. Ускоренный пульс быстрее разгоняет яд по венам. Отчаяние - это роскошь, которую я сейчас не могу себе позволить. Я жив. Спина цела, иначе я бы не чувствовал этот простреливающий холод в ногах. Болото смягчило удар. Нужно встать. Первая попытка опереться на левую руку закончилась жалким провалом. Мышцы, истощенные до предела и отравленные газом, просто не выдержали моего веса. Рука подломилась, и я рухнул лицом обратно в ледяную жижу, наглотавшись тухлой воды. К-хх... Ар-ргх... Я выплюнул грязную воду. Вдох. Медленный, прерывистый выдох. Вторая попытка. Я зарылся немеющими пальцами левой руки глубоко в ил, нащупал под водой твердый, узловатый корень. Вцепился в него мертвой хваткой. Скрипнув зубами так, что на губах выступила свежая кровь, я потянул себя вверх. Мышцы дрожали, как перетянутые канаты. Грязь с громким чавканьем неохотно отпустила мое тело. Я с трудом перекатился на спину, а затем, цепляясь за корень, заставил себя сесть. Голова закружилась, мир накренился, но я удержал равновесие, привалившись спиной к гнилому стволу. Я тяжело дышал, пытаясь проморгаться и сфокусировать взгляд. Вокруг стояла оглушающая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь вечным шепотом дождя, бьющего по листьям и воде. Я сидел в неглубокой заводи, скрытой под гигантским сплетением мертвых корней. Никакого форта. Никаких криков умирающих шиноби Конохи. Никаких дождевиков. Взгляд скользил по серым стволам, по бескрайней глади темной воды, по густым зарослям камыша. Ни следов битвы, ни трупов, ни отблесков чакры. Только бесконечное, мертвое болото Амегакуре. Я... Я был абсолютно один. Запрокинул голову, тяжело опираясь затылком о гнилой ствол. Сквозь переплетение мертвых ветвей на меня смотрело абсолютно ровное, свинцовое небо. Тц. Ни намека на солнце. Ни единого просвета, в котором ночью могли бы показаться луна или звезды. Сплошной, непроницаемый серый саван. В Академии нас учили ориентироваться по Полярной звезде, по направлению роста мха и по муравейникам. Здесь мох жрал стволы со всех сторон равномерно, потому что всё вокруг было одной сплошной сыростью, муравьи в этом болоте не выживали в принципе, а небо Дождя скрывало свои звезды так же надежно, как местный правитель - свои секреты. Как же хорошо вышло. Идеально. Я брошен в бесконечную грязную лужу без малейшего ориентира. Но оставаться на месте было нельзя. Сидеть в ледяной воде с ядом в крови - верный способ превратиться в корм для пиявок еще до наступления темноты. Нужно было идти. Куда угодно. Я сцепил зубы, впился онемевшими пальцами левой руки в шершавую, влажную кору дерева и заставил себя подняться. Колени дрожали, угрожая подломиться в любую секунду. Суставы сухо скрипели. Правая рука безжизненным, тяжелым грузом болталась сбоку - импровизированная перевязь, которой я приматывал ее к груди, давно размокла, порвалась в бою и сползла. Шаг. Мой левый сапог с мерзким, чавкающим звуком погрузился в вязкий ил. Ледяная жижа мгновенно залилась за голенище. Я медленно, до скрипа в позвоночнике, перенес вес тела вперед и потянул вторую ногу. Правый сапог застрял в сплетении скрытых под водой корней. Я дернул ногой, тупая боль прострелила от бедра до самой шеи, но стопа высвободилась, подняв со дна облако черной мути. Я перешагнул через толстый, покрытый белесой слизью корень, выступающий над поверхностью. Подошва предательски скользнула. Меня повело в сторону, и я со всего размаху влетел левым плечом в ствол соседнего дерева, чудом не рухнув обратно в болото. Кусок гнилой коры откололся, больно оцарапав мне скулу. Я замер, прижавшись щекой к дереву, тяжело и со свистом втягивая влажный воздух. Сердце билось неровно, с пугающими замираниями, разгоняя токсин по венам. План. Мне нужен план. Я снова медленно переставил ноги, продвигаясь в случайном направлении, просто чтобы не стоять на месте. Пытался заставить свой отравленный мозг работать. Первое - укрытие. Сухое место. Пещера под корнями, дупло исполинского дерева, заброшенный схрон дождевиков - что угодно, лишь бы там не было воды по щиколотку. Там я смогу перетянуть правую руку ремнем от подсумка, чтобы она не тянула меня к земле, и попытаться хоть как-то стабилизировать дыхание. Второе - куда идти потом? Если я упал с южной стены форта, значит, теоретически, наши лагеря снабжения должны быть... где-то там. За спиной? Или правее? Я попытался вспомнить схему секторов, которую мельком видел в штабном шатре. Бесполезно. Перед внутренним взором плясали только фиолетовые круги и искры. Мой внутренний компас был сломан так же надежно, как и плечо. Может, попытаться найти ручей и пойти по течению? Но Гнилые топи не текли — они просто стояли, гнили и воняли. Я остановился, тяжело навалившись грудью на очередного мертвого гиганта, и всмотрелся в серую, дождливую пелену впереди. Туман густо клубился над стоячей водой, искажая силуэты. Вон тот изогнутый ствол метрах в тридцати от меня подозрительно напоминал сгорбленного шиноби Амегакуре в плаще, замершего перед броском. А те густые кусты крупной осоки - идеальное место для засады вражеского сенсора. Я сощурился, пытаясь пробить воспаленным взглядом серую муть, пока глаза не начали слезиться от напряжения и жжения. Дерево оказалось просто деревом. Кусты - просто кустами. Моя собственная паранойя сейчас стала моим главным врагом, заставляя истощенный организм впрыскивать в кровь драгоценные крохи адреналина из-за пустых теней. Отлепившись от ствола, я снова сделал неуверенный шаг. И еще один. Вода вокруг монотонно булькала, капли били по макушке, а я брел сквозь этот бесконечный лабиринт Топей, медленно превращаясь в живого мертвеца, чья единственная цель - просто переставить ногу еще один раз. *** Время в Гнилых топях измерялось не часами или минутами. Оно измерялось шагами. И каждый следующий шаг выкачивал из меня те крохи жизни, что еще оставались на дне моего сломанного тела. Я брел, волоча ноги по вязкому дну. Правая рука, лишенная опоры, раскачивалась в такт движениям, как мертвый маятник. С каждым рывком изувеченный сустав терся костью о кость, посылая в мозг короткие, электрические разряды боли. Я пытался прижимать ее к телу локтем левой руки, но тогда терял равновесие и рисковал снова рухнуть в воду. Туман сгущался. Серая мгла обволакивала меня, сужая радиус видимости до жалких пяти метров. Звуки тоже исказились. Барабанная дробь дождя превратилась в сплошной, давящий гул, сквозь который прорывался только мой собственный, сиплый хрип. В какой-то момент дно под левым сапогом внезапно ушло вниз. Я не успел среагировать и с глухим всплеском провалился в подводную яму. Ледяная вода мгновенно сомкнулась на уровне груди, обжигая холодом. Паника, древняя и животная, ударила в голову. С одной рабочей рукой и парализованной половиной тела выплыть из глубокой топи было невозможно. Я судорожно забил левой рукой по воде, пытаясь нащупать дно, инстинктивно запрокидывая голову, чтобы не наглотаться грязи. Носок правого сапога чудом зацепился за какой-то подводный уступ. С диким рычанием, раздирая горло, я рванулся вперед, выталкивая себя на более мелкое место. Упав на колени туда, где вода едва доходила до пояса, я зашелся в мучительном приступе кашля. Каждая судорога диафрагмы отдавалась огнем. На воду изо рта брызнула розовая слюна. Яд Саламандры продолжал свою медленную, разрушительную работу, разъедая меня изнутри. — Не здесь... — прохрипел я сам себе, едва ворочая языком. — Только не в луже... Я заставил себя подняться. Снова. Спустя еще, кажется, целую вечность слепого блуждания, я увидел это. Сквозь пелену дождя проступил массивный, черный силуэт. Это было дерево-исполин, поваленное, судя по всему, очень давно. Его чудовищная корневая система была вывернута из земли, образуя подобие земляного свода высотой в человеческий рост. Дождь не пробивался сквозь плотный щит из спрессованной грязи и камней, застрявших в корнях. Под навесом было темно, пахло прелой листвой и пылью, но главное - там не было стоячей воды. Только влажная, черная земля. Я побрел к этому укрытию, уже не разбирая дороги. Последние метры я преодолел практически ползком, цепляясь здоровой рукой за выступающие корешки. Оказавшись под сводом, я рухнул на бок. Земля здесь была холодной, но она не пыталась меня утопить. Я тяжело дышал, глядя на серую стену дождя в паре метров от моего лица. Отдыхать было рано. Если я усну так, болтающаяся правая рука доконает меня фантомными болями или я просто выверну ее до конца во сне. Я сел, привалившись спиной к земляной стене. Дрожащими пальцами левой руки нащупал застежку на своем подсумке. Расстегнул. Вытянул длинный, брезентовый ремень крепления. Действовать одной рукой было сущим адом. Я зажал один конец ремня в зубах. Левой рукой осторожно, стараясь не тревожить убитый сустав, поднял правую кисть и прижал ее к животу. Затем начал обматывать ремень вокруг своего торса, фиксируя предплечье намертво. Каждое движение стягивающего ремня вызывало глухой стон, который я не мог сдержать. Я тянул ремень зубами, помогал левой рукой, завязывал узел вслепую, опираясь только на осязание и упрямство. Когда всё было закончено, правая рука была жестко притянута к груди. Она всё еще болела, но больше не висела мертвым грузом. Я откинул голову назад. Затылок стукнулся о твердый корень. Меня колотило. Холод, истощение и яд смешались в один токсичный коктейль, который сейчас циркулировал по моим венам. Фиолетовые пятна перед глазами стали больше, они пульсировали в такт замедляющемуся сердцебиению. Прикрываю глаза. План минимум был выполнен... Я нашел укрытие. Я зафиксировал руку. Дальше... дальше мой мозг отказывался работать. Я просто лежал в темноте под корнями мертвого дерева, слушая, как где-то снаружи бесконечно идет дождь, и проваливался в тяжелое, липкое забытье, не зная, открою ли я глаза снова. *** Забытье не принесло облегчения. Оно лишь стерло границу между реальностью и бредом. Я вынырнул из темноты от того, что начал захлебываться собственным кашлем. Горло спазмировало, выталкивая наружу густую, солоноватую слюну. Я перекатился на левый бок, стараясь не издать ни звука, и сплюнул в черную землю. В груди что-то влажно хрипело при каждом вдохе. Лихорадка набрала силу. Меня трясло так мелко и часто, что я слышал, как стучат мои собственные зубы. Под кожей, казалось, ползали тысячи раскаленных игл - яд Саламандры медленно, методично выжигал нервные окончания, превращая кровь в кислоту. Я приоткрыл глаза. Ничего не изменилось. Тот же полумрак под сводом из вывернутых корней, та же серая стена дождя в метре от моего лица. Но теперь эта картина плыла и двоилась. Фиолетовые пятна перед глазами сливались в причудливые, дерганые узоры. Нужно успокоить пульс. Иначе токсин доберется до сердца быстрее, чем я успею сгнить в этой норе. Вдох... раз, два, три. Пахнет прелой землей и железом. Выдох... раз, два, три. Я заставил левую руку сдвинуться с места. Пальцы казались чужими, толстыми и неповоротливыми. Ощупал пояс. Подсумок на месте. Сдвинул защелку. Внутри нащупал гладкий бок армейской фляги. Вытаскивать ее пришлось мучительно долго, чтобы не звякнуть металлом о пряжку. Я поднес горлышко к губам и зубами скрутил крышку. Два глотка. Больше нельзя. Вода отдавала резиной и хлоркой, но для моего сожженного горла она была чистейшим нектаром. Я задержал воду во рту, позволяя ей немного остудить воспаленную слизистую, прежде чем сглотнуть. В этот момент я это услышал. Шум дождя в Гнилых топях - это сплошная, ровная стена белого шума. Он бьет по листьям, барабанит по лужам, шуршит в камышах. Мозг быстро привыкает к этому фону и начинает его игнорировать. Но звук, который донесся снаружи, выбивался из общего ритма. ...Тихий, влажный звук отрываемой от вязкого дна подошвы. Я замер, так и не успев закрутить крышку фляги. Сердце, которое я только что пытался успокоить, ударило в ребра с такой силой, что перед глазами потемнело. Ну нет... Звук повторился. Метрах в двадцати правее моего укрытия. Кто-то медленно, очень осторожно шел по мелководью, раздвигая жесткие стебли осоки. Это не могло быть животное. Местная фауна либо скользила бесшумно, либо передвигалась мелкими, частыми перебежками. Этот ритм был человеческим. Выверенный шаг шиноби, который сканирует сектор. Один? Или это передовой дозорный группы зачистки, прочесывающей болото в поисках выживших после падения форта? Я медленно, миллиметр за миллиметром, опустил флягу на мягкую землю. Левая кисть бесшумно скользнула к бедру, ложась на обмотанную кожей рукоять танто. Пальцы сжались так крепко, что костяшки побелели. Мое тело представляло собой кусок бесполезного мяса. Правая рука намертво примотана к груди. Ноги дрожат от истощения и яда. Если это враг и он заглянет под корни - у меня будет ровно один удар. Снизу вверх, на рефлексах, вкладывая в выпад последние искры угасающей жизни. Если промахнусь или не пробью броню - я труп. Снова хлюпнуло... Ближе. Метров пятнадцать. Я прижался затылком к земляной стене, вжимаясь в самую глубокую тень под сводом. Мое дыхание стало настолько поверхностным, что легкие начало жечь от нехватки кислорода. Взгляд прикипел к просвету между двумя толстыми корнями, закрывающими вход в мою нору. Сквозь серую пелену дождя мелькнуло темное пятно. Силуэт. Человек остановился у поваленного ствола соседнего дерева. Он стоял спиной ко мне, его фигура размывалась из-за ливня, но я отчетливо видел тяжелый, прорезиненный плащ. Классическая экипировка Амегакуре. Дождевик стоял неподвижно, плавно поворачивая голову влево и вправо. К чему-то прислушивается. Меня ищет? Что он тут забыл-то?! Капля пота, холодная как лед, сорвалась с моего лба и скатилась по щеке, смешиваясь с дождевой водой и грязью. Я перестал дышать вообще. Время растянулось, превратившись в густую, липкую смолу. Дождевик медленно повернулся вполоборота. Его рука, скрытая широким рукавом, потянулась к подсумку на поясе. Он сделал шаг. Прямо в сторону моего укрытия... Хлюп. Десять метров. Мои легкие горели. Кислород, запертый внутри, стремительно сгорал, превращаясь в углекислый газ. Мозг, отравленный токсином Саламандры, бился в панике, умоляя сделать хотя бы один судорожный глоток воздуха. Я игнорировал его, превратив свою волю в железные тиски, сжавшие горло. Хлюп, бля, хлюп! Восемь метров. Дождевик шел не по прямой. Он двигался зигзагом, обходя глубокие лужи и проверяя мертвые зоны за широкими стволами. Профессионал. Он знал, что тот, кто выжил после падения со стены форта, будет прятаться, как загнанная крыса, и ударит из темноты. Шесть метров. Я видел, как вода стекает по плотной прорезиненной ткани его плаща. Видел металлическую пластину протектора Амегакуре на его лбу, тускло блеснувшую в сером свете. Его рука, засунутая в подсумок, наверняка уже сжимала кунай с взрывной печатью или отравленный сенбон. Моя левая кисть, сжимающая танто, окончательно онемела. Я больше не чувствовал ни кожи на рукояти, ни холода стали. Клинок стал продолжением моей мертвеющей кости. Одно движение. Снизу вверх. Под челюсть или в щель бронежилета на шее. Больше я не вытяну. Снова... Уже четыре метра. Фиолетовые пятна перед глазами начали сливаться в сплошную, пульсирующую пелену. Край моего зрения потемнел. Если я не вдохну в ближайшие десять секунд, я просто потеряю сознание от гипоксии, и он добьет меня, даже не запачкав руки. Два метра. Он остановился. Прямо перед поваленным стволом гиганта, под чьими вывернутыми корнями я лежал. Мой взгляд уперся в его сапоги. Черная, глянцевая от постоянной влаги резина. Подошва с глубоким протектором, специально разработанным для ходьбы по Гнилым топям. Я видел налипшие на нее кусочки бурой тины. Он стоял так близко, что сквозь монотонный шум дождя я уловил ритмичное, механическое шипение его дыхательного фильтра. Вдох... Выдох. Если он сейчас просто опустит взгляд. Если он сделает полшага вперед, наклонится и заглянет в эту черную щель под корнями... Моя грязная, перемазанная илом одежда сливалась с землей, но блеск глаз или белизну лица скрыть было невозможно. Я медленно, стараясь не скрипнуть зубами, прикрыл веки, оставив лишь узкую щелочку. Я начал плавно, по доле миллиметра, переносить вес тела на левую ногу, сжимаясь как пружина. Суставы беззвучно кричали. Яд в крови закипал. Я готовился выбросить свое сломанное тело вперед. Смертельный укус ядовитой змеи. Мой последний, жалкий аккорд на этой войне. Пауза повисла в воздухе, густая и тяжелая, как сырая земля. Он стоял и смотрел прямо в просвет корней. Я почувствовал, как сознание начало уплывать. Темнота с краев зрения сомкнулась почти полностью. Но прежде, чем мой мозг успел послать финальный импульс мертвеющим мышцам, дождевик переступил с ноги на ногу. Резина коротко скрипнула по мокрому корню. Он плавно отвернулся. В ту же секунду где-то очень далеко, километрах в двух к северу, сквозь пелену дождя пробился глухой, раскатистый хлопок. Взрывная печать. За ней - еще одна, чуть слабее. Сапоги дождевика мгновенно развернулись в сторону звука. Он замер на удар сердца, оценивая направление, а затем резко, беззвучно сорвался с места. Звуки его шагов, перешедших на бег, начали стремительно удаляться и растворяться в шуме ливня. Я продержался еще пять секунд. Десять. Когда тишина Топей снова стала абсолютной, мои железные тиски лопнули. Я судорожно, со свистящим всхлипом втянул в себя воздух. Легкие обожгло так, словно я вдохнул битое стекло. Я согнулся пополам, уткнувшись лбом в холодную, мокрую землю между собственных колен, и зашелся в беззвучном, удушливом кашле. Тело сотрясали конвульсии. Танто выпало из разжавшихся пальцев, глухо звякнув о камень. Он ушел. Я не стал трупом прямо сейчас. Но лихорадка, которую я сдерживал усилием воли, теперь ударила по мне с удвоенной силой. Холодный пот заливал глаза, меня трясло, а дыхание превратилось в прерывистые, жалкие хрипы. Я медленно завалился на левый бок, сворачиваясь в позу эмбриона на сырой земле. Нужно было лежать тихо. Нужно было восстанавливаться. Но я знал... Если я прямо сейчас просто закрою глаза и усну под этот убаюкивающий шум дождя, этот сон станет последним. С-сука... Значит, не сплю и я. Я до хруста стиснул челюсти и впился ногтями левой руки в собственное бедро, пробивая влажную ткань штанов. Боль. Боль - это единственный надежный якорь. Пока болит, я еще здесь. Пока болит, я контролирую ситуацию. Левая кисть, непослушная, словно сделанная из чужого дерева, снова поползла к поясу. Утром, когда нас подняли по тревоге в палатке, джонин приказал брать аптечки. И я взял. Мокрые пальцы нащупали в дальнем кармане разгрузки тугой пластиковый пенал. Вытащить. Поднести к лицу. Зубами поддеть ребристую крышку. Она поддалась не сразу, пластик скользил от грязи и крови, едва не порвав мне губу, но в итоге сухо щелкнул и отскочил в сторону. Внутри оставалось три капсулы. Две армейские пищевые пилюли, которые мы называли солдатским кормом - жесткие стимуляторы, выжимающие из тела последние капли энергии, - и один универсальный антидот широкого спектра. Против личной разработки Саламандры эта синяя таблетка была всё равно что кунай против падающей скалы. Но она могла заставить печень и почки работать на износ, связывая хотя бы часть токсинов. Выбирать не приходилось. Я вытряхнул все три горошины прямо на язык. Разжевал, морщась от отвратительного, вяжущего вкуса мела, жженого сахара и концентрированных трав. Проглотить эту сухую, колючую крошку оказалось настоящей пыткой для воспаленного горла. Я вслепую пошарил рукой по земле, нашел флягу и сделал крошечный глоток, смывая горечь. Реакция ударила по организму почти мгновенно, грубо и безжалостно. Армейские стимуляторы не лечат. Они забирают твое завтра, чтобы ты мог прожить сегодня. В пустом, кровоточащем очаге вспыхнула грязная, искусственная искра чакры. Она рванула по сухим каналам, как наждачная бумага. Сердце в груди споткнулось, а затем забилось гулко и часто, разгоняя эту химическую энергию по венам. Я знал, что это огромный риск - ускорять пульс и кровоток, когда внутри тебя циркулирует яд. Токсин быстрее доберется до мозга. Но альтернативой было тихое угасание во сне. Стимулятор должен был заставить мою нервную систему сопротивляться. Меня выгнуло дугой на сырой земле. Внутри началась локальная война. Фиолетовый яд Амегакуре и агрессивная химия Конохи сошлись в рукопашной, превратив мое тело в поле боя. Желудок взбунтовался, спазмы скрутили внутренности в тугой, раскаленный узел, требуя извергнуть таблетки обратно в грязь. Лихорадка ударила в голову с такой силой, что барабанные перепонки зазвенели. Я до крови прокусил нижнюю губу, чтобы сдержать рвущийся из горла животный стон. Дышать. Нужно просто дышать. Я вжался затылком в сплетение корней, широко открыв слезящиеся глаза. Фиолетовые пятна перед взором теперь вспыхивали в такт пульсу, смешиваясь с красной пеленой от лопнувших капилляров. Тело колотила крупная дрожь, мышцы на ногах сводило болезненными судорогами, левая рука непроизвольно скребла ногтями влажную почву. Я заставил себя сфокусироваться на единственном звуке, который оставался неизменным. Шум дождя. Ровный... Монотонный... Бесконечный. Химия работала, насильно удерживая мое сознание на плаву. Яд сопротивлялся, пытаясь потушить свет. Я лежал в этой земляной могиле, привязанный к собственному изувеченному телу, и ждал. Просто лежал и смотрел в серую пелену в метре от своего лица, считая секунды и пытаясь понять, какая из двух отрав убьет меня первой. Время потеряло смысл. Оно измерялось лишь спазмами, скручивающими тело в тугой, дрожащий комок. Я то проваливался в раскаленный бред, где огромная кусаригама раз за разом вспарывала мне грудь, то выныривал обратно в ледяную реальность, харкая тягучей слюной в черную землю. Желудок выворачивало наизнанку жестокими, пустыми позывами - блевать было нечем. Стимуляторы гнали кровь по венам с такой скоростью, что мне казалось, будто я слышу шипение закипающей жидкости в собственных ушах. Яд огрызался, пытаясь парализовать нервные узлы, но агрессивная химия Конохи раз за разом пробивала эти блоки, заставляя мышцы дергаться в болезненных конвульсиях. Потом серая пелена дождя снаружи почернела. На Гнилые топи опустилась ночь. Абсолютная, слепая и холодная. Я лежал в этой тьме, вцепившись зубами в собственный воротник, чтобы не откусить язык во время очередной судороги, и молился лишь о том, чтобы мое сердце выдержало этот химический ад. Я не заметил, в какой именно момент всё начало стихать. Просто однажды я осознал, что звон в ушах больше не напоминает визг циркулярной пилы. Что гулкие удары сердца о ребра замедлились, став тихими и неуверенными. Фиолетовые пятна, терзавшие сетчатку долгие часы, медленно растворились во мраке. Лихорадка сломалась. Я разжал челюсти. Воротник был насквозь пропитан слюной и кровью из прокушенной губы. Мое тело было покрыто липким, ледяным потом, от которого знобило так сильно, что казалось, будто кости звенят друг о друга. Но я дышал. Воздух больше не обжигал легкие битым стеклом. Универсальный антидот и солдатские пилюли сделали свое дело. Они не исцелили меня, они не уничтожили токсин полностью. Они просто грубо связали его остатки, забив ими печень и почки, и заставили организм перешагнуть через фатальный порог. Я выжег свой ресурс на недели вперед, превратив внутренности в отравленную пустыню, но я купил себе жизнь. Я медленно приоткрыл глаза. Под сводом корней было всё так же темно, но стена дождя снаружи из черной стала грязно-серой. Утро. Я пережил эту ночь. Попытка пошевелиться отозвалась тупой, разливающейся болью во всем теле. Ощущение было таким, словно меня переехал караван с тяжелым железом. Мышцы, истощенные спазмами и высушенные стимуляторами, напоминали старые, рвущиеся тряпки. Правая рука, жестко примотанная к груди ремнем, пульсировала тяжелым, горячим ритмом. Я не чувствовал пальцев, не чувствовал локтя - только раздувшийся, воспаленный сустав плеча. Я с трудом сглотнул. В горле было сухо, как в пустыне Ветра. Дрожащая левая рука снова потянулась к фляге, которую я вчера так и оставил лежать на земле. Пальцы нащупали металл. Я поднес горлышко к губам и влил в себя три жадных глотка. Воды оставалось меньше половины. Нужно было провести инвентаризацию. Оценить ущерб и активы, прежде чем пытаться встать. Я опустил голову, вглядываясь в себя в сером полумраке. Так... Бля, что же... Левая рука функционирует, хотя суставы ноют. Ноги целы, судороги отпустили, оставив лишь свинцовую тяжесть. Херово... Из снаряжения... один танто, один запасной кунай в подсумке, пустая аптечка, моток хорошей стальной лески, три ядовитых сенбона Чиё и половина фляги воды... Хотя, о чем это я? Яда там точно не осталось, значит, три сенбона в кармашке... Тц. Х-рх... Ах ты-ж мразь... Правая рука мертва и требует полноценного хирургического вмешательства, которого не будет. Очаг чакры... Я осторожно, боясь спровоцировать новую волну боли, потянулся внутренним взором к своему средоточию. Там была выжженная пустошь. Каналы пересохли и сморщились. Рубцовая ткань, которая еще вчера начала обретать гибкость, теперь затвердела, как корка на старой ране. Если попытаться выдавить из себя хоть каплю чакры сейчас, тенкецу просто осыплются сухой пылью. Я стал обычным, гражданским калекой, запертым в эпицентре вражеской территории. Я криво, болезненно усмехнулся. Губа тут же треснула, пустив свежую струйку крови по подбородку. Ну что ж. Калека так калека. В конце концов, я всегда предпочитал работать руками, а не выдавать огромные стихийные техники... Ха-ха... Нет... Всегда так... Хотел, да... Я оперся левой ладонью о влажную землю, стиснул зубы и начал медленно, по сантиметру, поднимать свой неподъемный корпус, чтобы сесть ровно. Пора было выбираться из могилы и решать, как тащить этот кусок сломанного мяса в сторону Конохи. *** Каждое движение отдавало тупой, ноющей болью в пояснице и бедрах, словно из меня выкачали все соки, оставив лишь сухой, скрипящий каркас. Я дотянулся левой рукой до танто, сиротливо валявшегося в грязи. Металл был ледяным. Я кое-как обтер лезвие о мокрую штанину и загнал клинок в ножны на бедре. Выбраться из-под корней оказалось едва ли не сложнее, чем пережить ночь. Я выползал наружу на одном колене и левой руке, тяжело дыша и проклиная каждую торчащую ветку. Едва я покинул свое укрытие, как Дождь тут же принял меня в свои объятия. Холодные капли ударили по лицу, смывая корку высохшего пота, но вместе с тем выстужая тело, еще хранившее жалкие остатки тепла от химической лихорадки. Я выпрямился. Голова немедленно закружилась, серый мир накренился вправо, но я широко расставил ноги и устоял. Итак... Навигация. Я обернулся, вглядываясь в серую муть, откуда пришел вчера. Вдалеке, высоко над кронами гниющих деревьев-исполинов, сквозь пелену ливня едва угадывался колоссальный, расплывчатый темный силуэт. Холм седьмого сектора. Оттуда больше не доносилось ни криков, ни взрывов, ни лязга стали. Форт был мертв. Саламандра закончил свою зачистку, и теперь это место принадлежало Амегакуре. Если я упал с южной стены, а основные маршруты снабжения Конохи пролегали с нашей территории, то мне нужно было идти строго в противоположную от холма сторону. Держать эту проклятую гору трупов ровно за спиной и топать, пока не упрусь в наши передовые посты или не сдохну. План был тупым, примитивным, но другого у меня не было. Я сделал первый шаг. Без чакры, укрепляющей мышцы и распределяющей вес по поверхности воды, я мгновенно познал всю прелесть передвижения обычного, гражданского куска мяса по этой проклятой земле. Сапог с мерзким чавканьем провалился в ил выше щиколотки. Я дернул ногу на себя, и меня тут же повело вправо - нарушенный из-за примотанной руки баланс сыграл свою роль. Я едва не рухнул лицом в лужу, успев в последний момент выставить левую ногу. Так дело не пойдет. Если я буду падать на каждом шагу, я выдохнусь через сто метров. Я пошарил взглядом по мутной воде вокруг и приметил толстую, относительно прямую ветку, отколовшуюся от какого-то мертвого гиганта. Подошел к ней, едва переставляя тяжелые, как свинцовые тумбы, ноги. Поднял левой рукой. Дерево было скользким от гнили, но крепким. Проверил на излом, навалившись всем весом - держит. Сойдет за посох. И я пошел. Опираться на палку левой рукой, когда правая примотана к груди, было чудовищно неудобно. Мое тело было перекошено. Каждый метр давался с боем. Грязь цеплялась за подошвы словно живая, пытаясь утянуть меня обратно на дно. Я обходил глубокие заводи, продирался сквозь жесткие заросли осоки, которые резали одежду и кожу, перелезал через склизкие корни. Шиноби привыкли передвигаться по Топям быстро, скользя по воде тенями. Я же брел, как контуженный муравей в луже сиропа. Спустя полчаса такого марша легкие снова начали гореть. Выжженный очаг фантомно ныл, подсознание рефлекторно пыталось потянуться к чакре, чтобы облегчить нагрузку, но натыкалось на глухую, сухую стену, от чего голова начинала раскалываться еще сильнее. Мой мозг, чтобы не сойти с ума от монотонности, холода и боли, начал разбивать эту бесконечную дорогу на микроцели. Вон то искривленное дерево метрах в пятидесяти впереди. Дойти до него. Дошел. Привалился к стволу... Ладно. Отдых - десять ударов сердца. Один, два, три... десять. Отлепился от коры. Следующая цель - заросли красного камыша. Я не думал о том, что до ближайшего нашего лагеря могут быть десятки километров непролазных болот. Я не думал о том, что в любую секунду из тумана может вынырнуть патруль дождевиков, и мне нечем будет ответить. Я запретил себе строить долгосрочные планы. В моей вселенной остались только серая вода под ногами, кривая палка в левой руке и расстояние от одного ориентира до другого. Я превратился в бездумный, упрямый механизм. Часы сливались в один бесконечный, размытый поток серости. Желудок давно прекратил урчать, смирившись с пустотой. Губы потрескались. Дождь проникал под куртку, стекая ледяными струйками по позвоночнику, но я перестал обращать внимание на холод. Когда холм седьмого сектора окончательно растворился в тумане за моей спиной, лишив меня единственного визуального ориентира, я начал ориентироваться по направлению ветра, который едва заметно гнал рябь по лужам мне в лицо. Шаг. Еще шаг. Вытащить ногу из грязи. Переставить. В какой-то момент, вынырнув из транса, в который я впал из-за монотонной ходьбы, я вдруг осознал, что пейзаж вокруг неуловимо изменился. Воды стало меньше. Огромные, затопленные деревья-исполины начали редеть, уступая место более плотному, каменистому грунту и густому, колючему кустарнику. Грязь под сапогами перестала чавкать, превратившись во влажную, но твердую землю. Я остановился, тяжело опираясь на свой грязный посох. Грудь ходила ходуном. Это была окраина Топей. Ландшафт менялся, поднимаясь выше уровня болот. А значит, я действительно шел в правильном направлении, выходя к границам сектора, где Коноха обычно разбивала свои тыловые базы и склады. Искра надежды - тусклая, слабая, но абсолютно реальная - мелькнула в моем воспаленном сознании. Хах... Это... Кац! ...Это что было? Бля... Нет... Слева, из-за густых зарослей мокрого папоротника, донесся тихий, металлический лязг. Звук куная, трущегося о пластину протектора. А затем - едва слышный шепот на местном диалекте... Ну сука... За что?! Я рухнул вниз, даже не пытаясь сгруппироваться. Просто позволил гравитации впечатать меня лицом в мокрую, прелую листву под густыми лапами гигантского папоротника. Мой импровизированный посох беззвучно ушел в грязь где-то сбоку. Я вжался в землю, стараясь слиться с ней, стать плоским, невидимым. Правая примотанная рука жалобно хрустнула от падения, но я лишь до крови закусил губу, не издав ни звука. Шаги. Легкие, выверенные, едва слышные даже по этой хлюпающей жиже. Это не слепые котята-генины, это патруль, который знает, как ходить по Топям. — ...говорю тебе, дойдем до каменной гряды и разворачиваемся, — произнес глухой голос совсем близко. Метрах в десяти. — Саламандра-сама вынес там всё. Чё нам говно месить? — Смысл в том, чтобы тебе голову не отсекли за невыполнение приказа, — ответил второй, чуть левее. Он двигался дугой, охватывая кустарник. — Смотри в оба. Если кто-то из Конохи пережил газ и падение, он будет ползти именно в эту сторону, к границе сектора. Ну ты и мразь... Я плотно закрыл глаза. Белок глаза в полумраке светится, как маяк. Лицо у меня и так перемазано илом, а куртка насквозь пропиталась грязью, сливаясь с ландшафтом, но малейшее движение меня выдаст. Без чакры я даже кунай метнуть нормально не смогу - не пробью их прорезиненную броню, не хватит ни мышечной резкости, ни скорости. Если они заглянут под этот папоротник, я труп. Обычный, жалкий кусок мяса, который они прирежут, даже не сбив дыхания. Ботинок второго патрульного опустился на сухую ветку метрах в трех от моей головы. Я перестал дышать. Мои легкие, измученные ядом и стимуляторами, закричали от боли, требуя кислорода, но я превратил свое горло в бетонную трубу. Он остановился. Я слышал, как шуршит плотная ткань его плаща, когда он поворачивает корпус. ...Иди дальше. Тут ничего нет... Только мертвая земля... Давай же. Тишина длилась бесконечно. Капли дождя барабанили по широким листьям папоротника прямо над моим затылком. Каждая секунда выжигала мои нервы. Я чувствовал, как бешено колотится сердце, отдаваясь тупой пульсацией в пустом, выжженном очаге чакры. — Чисто, — наконец бросил второй дождевик. Его шаги возобновились, удаляясь в сторону каменистого подъема. — Дождь всё смывает. Если тут кто и полз, его следы уже превратились в лужи. Пошли к гряде. — Я же говорил. Звук шагов стал тише. Потом растворился в монотонном шуме ливня. Я не шевелился. Десять секунд. Тридцать. Минуту. Я лежал лицом в прелой листве, пока легкие не начали гореть так, что перед закрытыми глазами заплясали багровые круги. Только тогда я судорожно, со свистом втянул в себя влажный воздух, уткнувшись носом в грязь, чтобы слой земли заглушил звук моего хрипа. Меня затрясло. Адреналиновый откат ударил по истощенному организму с такой силой, что мышцы свело мелкой, жалкой судорогой. ...Я был абсолютно ничтожен. Впервые за долгое время я осознал, насколько сильно привык полагаться на чакру. Без нее я - обычный калека, дрожащий в кустах от звука чужих шагов. Если бы они меня заметили, я бы умер, так ничего и не сделав. Стиснув зубы, я нащупал левой рукой свой скользкий посох. Опираясь на него, медленно, стараясь не издать ни единого звука, поднялся на колени, а затем и на непослушные ноги. Патруль ушел к каменной гряде - значит, прямой путь на восток для меня закрыт. Придется забирать южнее, делая крюк, чтобы обойти их маршрут. Это лишние километры по бездорожью. Лишние часы боли. Но альтернативой было перерезанное горло. Я перехватил палку поудобнее, сгорбился под порывом ледяного ветра и снова шагнул в серую пелену. Крюк на юг оказался не просто потерей времени. Он оказался настоящей пыткой. Гнилые топи постепенно отступали, и на смену вязкому илу пришел каменистый грунт предгорья, густо поросший мокрым кустарником и стелющимся мхом. Для шиноби такой рельеф - подарок. Направил толику чакры в ступни, и ты можешь бежать по этим склизким валунам, как по асфальту, легко перепрыгивая расселины. Для меня же, лишенного этого чита, каждый валун превратился в смертельную ловушку. Мои сапоги, измазанные глиной, скользили на камнях так, словно те были намазаны салом. Я брел, тяжело опираясь на свою кривую палку, и каждое движение давалось с боем. Правая сторона тела, перевешивающая из-за примотанной руки, постоянно тянула меня вниз. Я спотыкался, падал на колени, обдирая их в кровь о жесткие камни, глухо матерился сквозь стиснутые зубы, поднимался и шел дальше. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что с маниакальным упорством пялюсь на стволы деревьев. Мозг по старой привычке просчитывал маршрут по веткам, мол прыжок туда, оттолкнуться от той коры, перемахнуть через овраг... А потом реальность била по затылку свинцовой кувалдой. Я-ж, бля, инвалид. Спустя еще час этого изматывающего марша, когда небо начало заметно темнеть, предвещая ранние сумерки Дождя, я услышал впереди нарастающий шум. Не монотонный шелест ливня, а гулкий, яростный рокот воды. Я раздвинул левой рукой жесткие ветки кустарника и остановился на краю небольшого оврага. На дне бесновался бурный, грязный поток, образовавшийся из дождевых стоков. В ширину он был метров пять, не больше. Обычный ручей, разбухший от бесконечных ливней Амегакуре. Я тупо уставился на эту преграду. Для любого генина это даже не препятствие. Две секунды бега по поверхности воды, легкий всплеск под подошвами - и ты на том берегу. Для меня сейчас это была чуть ли не река смерти. Яркий, жгучий ком унижения и злости подкатил к горлу. Меня, выжившего в мясорубке Саламандры, пережившего отравление и падение с крепостной стены, остановила какая-то сточная канава. Просто потому, что мой очаг превратился в пепел. — Ну давай... — прохрипел я, обращаясь то ли к ручью, то ли к самому себе. Слюна во рту была густой и горькой. — Посмотрим, кто кого. Я начал осторожный спуск по грязному склону оврага, цепляясь левой рукой за кусты и втыкая свой посох глубоко в размокшую землю. Добравшись до края воды, я остановился. Поток бурлил, неся в себе обломки веток и клочья рыжей пены. Я снял с плеча трофейный плащ, скатал его в плотный валик и кое-как закрепил на поясе, чтобы он не тянул меня на дно, если я упаду. Вдох... И выдох. Я шагнул в воду. Ледяной холод мгновенно впился в ступни, пробивая мокрую кожу сапог. Второй шаг. Вода поднялась до колен. Течение оказалось гораздо сильнее, чем выглядело сверху. Оно яростно дергало меня за ноги, пытаясь сбить подсечкой. Я вонзил палку в каменистое дно перед собой, перенес на нее вес и сделал еще один мучительный шаг. Вода достигла середины бедра. Дно было усеяно круглыми, скользкими камнями. Мой левый сапог соскользнул в небольшую яму. Равновесие рухнуло. Меня повело вправо, на искалеченную, привязанную руку. Я попытался выровняться, но поток с силой ударил под колени. Я рухнул в бурлящую ледяную воду. Холод обжег ребра так резко, что из легких со свистом выбило весь воздух. Я ушел под воду с головой, мгновенно наглотавшись грязной, песчаной взвеси. Палка вырвалась из пальцев, унесенная течением. Бля! Вставай! Двигайтесь же, ноги, сука! Я не утону в вонючей луже! Паника ударила в виски. Я забил левой рукой по воде, пытаясь нащупать дно. Мои ногти скребанули по скользкому камню. Я вцепился в него мертвой хваткой, игнорируя то, как рвутся сломанные ногти, и рванул свое тело наверх, против течения. Моя голова вынырнула на поверхность. Ар-ргх! Я жадно, с хрипом заглотил воздух, отплевываясь от воды. Поток тащил меня вниз по оврагу. Правая рука горела адским пламенем - при падении я ударился ей о подводный валун. Я греб левой рукой, цепляясь за дно, за корни, за любые неровности, ползком, как насекомое со сломанными лапками, пробиваясь к противоположному берегу. Вода била в лицо, заливала глаза. Когда мои пальцы зарылись в вязкую глину спасительного берега, у меня уже не осталось сил даже на рывок. Я просто подтягивал свое тяжелое, насквозь промокшее тело, сантиметр за сантиметром вытаскивая его из ледяного потока. Вывалившись на мокрую траву, я перекатился на спину и замер. Грудь ходила ходуном, легкие горели огнем. Меня колотила такая дрожь, что зубы выбивали бешеную дробь. Я лежал, глядя в темнеющее серое небо, и чувствовал, как от ледяной воды мышцы начинает сводить жестокими, болезненными судорогами. Я перебрался через ручей. Но я потерял посох, потерял последние крохи тепла, и сумерки уже сомкнулись вокруг меня. Если я не заставлю себя подняться прямо сейчас и не пойду дальше, чтобы мышцы генерировали хоть какое-то тепло, гипотермия убьет меня быстрее, чем любой патруль Амегакуре. Скрипнув зубами так, что на губах снова выступила кровь, я перевернулся на живот и оперся левой рукой о землю. — Вставай... — прошептал я. — Просто... вставай. Шатаясь, будто бухой, я поднялся на ноги. Отжал левой рукой подол куртки, накинул обратно трофейный плащ дождевика, который хоть немного защищал от пронизывающего ветра, и, подволакивая дрожащую правую ногу, медленно побрел в сгущающуюся тьму. На восток. Тьма стала абсолютной. Дождь превратился в сплошную ледяную стену, и я уже не шел, а просто падал вперед, подставляя левую ногу, чтобы не встретиться лицом с землей. Деревья вокруг стали толще, их кроны сплетались где-то высоко вверху, разбивая ливень на крупные, тяжелые капли. Лес. Я все-таки добрался до лесного массива на границе предгорий. Мое тело дрожало так сильно, что я едва мог сжимать рукоять танто, которым теперь пользовался вместо потерянного посоха, прощупывая путь в кромешной тьме. Гипотермия уже дышала в затылок. Внезапно лезвие моего клинка со скрежетом скользнуло по камню. Я остановился, тяжело привалившись к преграде. На ощупь это была сплошная каменная стена. Склон. Я начал двигаться вдоль него, слепо шаря левой рукой по шершавому камню, пока не наткнулся на глубокую, естественную выемку. Верхний свод скалы нависал над землей козырьком метра на два, образуя нишу. Здесь было сухо. Ветер сюда не задувал, а земля под ногами оказалась покрыта лишь слоем старой, пыльной хвои, а не чавкающей грязью. Мм-м... Идеально. Лучше в этих условиях я не найду. Я осел на сухую землю, прислонившись спиной к камню. Первым порывом было просто свернуться в клубок и отключиться, но я заставил себя открыть глаза. Если я усну на голой, промерзшей земле в мокрой одежде - я не проснусь. Нужно было работать. Я выполз из-под навеса обратно под дождь. Действовать одной рукой в темноте было адски тяжело. Я наощупь находил низкорослые хвойные кустарники и танто нещадно срезал их ветки. Собирал в охапку, прижимая к левому боку, и волок в пещеру. Пять ходок. На шестой я нашел старое, поваленное дерево, чьи нижние ветви были укрыты от дождя массивным стволом. Они были сухими, ломкими, идеальными для растопки. Я наломал их столько, сколько смог унести, прихватив кусок сухой коры и немного мертвого мха из глубокой трещины в камне. Вернувшись в укрытие, я начал обустраивать лежку. Свалил все хвойные ветки в один плотный слой у задней стенки ниши, подальше от входа. Получился матрас толщиной сантиметров в двадцать - он должен был изолировать мое тело от вытягивающего тепло камня. И... Теперь самое сложное. Костер. Свет и дым в лесу на вражеской территории - это сигнальная ракета для любого патруля. Мне нужен был скрытый, «чистый» огонь. Я отполз на метр от своей хвойной лежанки, ближе к выходу, но все еще под защитой каменного козырька. Танто выкопал в твердой земле узкую, глубокую траншею - около тридцати сантиметров в глубину и чуть больше в длину, расположив ее так, чтобы ветер, залетающий сбоку, продувал ее насквозь. Это обеспечит тягу. Огонь, которому хватает кислорода, сжигает древесину почти без дыма. Затем я наощупь собрал несколько плоских, крупных камней и выстроил из них стенку между траншеей и выходом. Это был экран. Он скроет отблески пламени с улицы и будет отражать тепло прямо на мою лежанку. Я вытащил из подсумка огниво. Попытался высечь искру, держа кресало в пальцах, но левая рука дрожала от холода и усталости. — Ох... Сука... — прошипел я. Что я уже вслух говорю? Ай, хер с ним... Я прижал кремень левым коленом к плоскому камню на дне траншеи. Положил сверху комок сухого мха и древесную пыль, наскобленную с коры. Перехватил танто и резким, коротким движением ударил обухом по кремню. Сноп искр брызнул в темноту. Мимо. Второй удар. Третий. На четвертый искра упала точно в мох. Он слабо затлел, выпустив тонкую струйку едкого дымка. Я бросил клинок, аккуратно обхватил мох левой ладонью и начал осторожно, ровно дуть на него. Тление расползалось, становясь ярче. Красный огонек разросся, и внезапно язычок желтого пламени лизнул мои замерзшие пальцы. Я быстро положил растопку на дно траншеи, подкидывая самые тонкие, сухие веточки. Огонь занялся. Благодаря глубокой яме и хорошей тяге, пламя было коротким, яростным и почти не давало дыма - только прозрачное, дрожащее марево, уходящее вверх и растворяющееся под каменным сводом. Те жалкие струйки дыма, что все же появлялись, тут же прибивало к земле дождем снаружи. Свет от костра надежно блокировался каменным экраном, но тепло... Тепло ударило в каменную стенку ниши и отразилось прямо на мою хвойную подстилку. Я подкинул в яму веток потолще, убедился, что они ровно горят, и обессиленно рухнул на свое импровизированное ложе. Размотал с пояса трофейный плащ Амегакуре. Он был мокрым снаружи, но прорезиненная ткань не пропускала влагу внутрь. Я укрылся им с головой, создав своеобразный кокон, оставляя лишь небольшую щель для лица, повернутую к костру. Горячий воздух скапливался под каменным козырьком и, отражаясь от камней, заливал мою нишу. Я чувствовал, как медленно, мучительно оттаивают закоченевшие пальцы на ногах. Как уходит крупная, болезненная дрожь. Но вместе с возвращающимся теплом пришла и боль. Правое плечо, которое холод милосердно заморозил, теперь начало пульсировать так, словно внутри него билось отдельное, больное сердце. Рваные связки и вывернутый сустав требовали внимания, но у меня не было ни обезболивающего, ни чакры, чтобы это заглушить. Я вытащил из-под плаща левую руку, дотянулся до фляги и сделал несколько глотков. Затем откусил половину оставшегося брикета солдатской еды, лениво пережевывая жесткую массу. Лежа под тяжелым, пахнущим чужим потом и дождем плащом, я смотрел на ровное, оранжевое свечение, пляшущее на каменном экране моего очага. Там, снаружи, ревел ледяной ветер и хлестал бесконечный ливень Амегакуре. А здесь, в этой чудесной, грязной норе, пахло горящей сосной, мокрой шерстью и кровью. Я выжил еще в одном дне. Глаза начали слипаться сами собой. Боль в плече постепенно становилась глухой, отходя на второй план перед лицом абсолютного, всепоглощающего истощения. Я подтянул колени ближе к животу, сохраняя драгоценное тепло, и позволил темноте наконец-то забрать меня.