Кровожадный Жнец

Хруст! Мои глаза распахнулись так резко, что ресницы царапнули по ткани плаща. Сон слетел мгновенно, будто его сдуло взрывной волной. Я не дернулся, не сел, не издал ни единого звука. Тело, скованное ледяным ужасом, превратилось в камень. Левая рука, покоившаяся на животе, медленно, по миллиметру, скользнула к бедру и сжала рукоять танто. Звук донесся снаружи. Сухой, отчетливый треск ломающейся ветки, который смог пробиться даже сквозь монотонный шум дождя. Кто-то наступил на валежник прямо перед моей нишей. Я перестал дышать. Мой взгляд вперился в темноту за каменным экраном костра, который давно потух, оставив после себя лишь слабый запах гари и горстку теплых углей. Я ждал. Ждал, когда в узкую щель входа просунется ствол куная. Ждал, когда внутрь забросят ядовитую шашку. Ждал, когда услышу шепот. Секунды растягивались в минуты. Удар сердца. Еще один. Дождь барабанил по скале. Ветер завывал в ветвях деревьев. ...Я пролежал так, не шевеля ни единым мускулом, не меньше получаса. Каждая клетка моего тела вопила от напряжения. Но... ничего. Ничего... Ни шагов, ни голосов, ни теней. Может, это просто гнилая ветка отвалилась от дерева под тяжестью воды? А может, тяжелая птица приземлилась на куст? Или, что вероятнее всего, мой собственный воспаленный мозг начал придумывать звуки, чтобы окончательно свести меня с ума. Я осторожно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Попытался снова закрыть глаза, но адреналин уже гулял по венам... Сна не было. Вместо него пришло осознание собственного тела. Мне не стало лучше. Короткий сон в тепле лишь немного откатил гипотермию, но мышцы после вчерашнего марш-броска и переохлаждения стали жесткими и непослушными. Правое плечо горело ровным, тошнотворным огнем, от которого сводило челюсть. Желудок болезненно скручивался от голода, требуя нормальной еды, а не химических стимуляторов. Оставаться здесь больше не было смысла. Эта пещера, казавшаяся спасением, теперь ощущалась как каменный гроб. Если я останусь, я начну сходить с ума от каждого шороха. Раз уж проснулся - нужно идти. Я с трудом сел, морщась от того, как хрустят суставы. Скатал трофейный плащ, накинул его на плечи. Подхватил с земли свой деревянный посох. Кое-как выбрался из-под каменного козырька в предрассветную серую муть. Лес впереди казался бесконечным, гниющим лабиринтом, сотканным из серого тумана, черных стволов и косых нитей дождя. Я стоял на коленях в грязи, тяжело дыша через стиснутые зубы, и смотрел вперед. Метрах в десяти от меня сквозь пелену мороси проступал ствол старого, поваленного ясеня. Его вывернутые корни напоминали скрюченные пальцы мертвеца, тянущиеся к небу. От моего укрытия до этого ствола пролегала полоса относительно ровной земли, густо засыпанной прелой листвой. В голове лихорадочно щелкали шестеренки параноидального анализа. Листва... Мокрая. Значит, не будет хрустеть, как сухая, но под ней может быть что угодно. Яма. Нет! Капкан. Скрытый корень... Если я споткнусь и упаду на правую сторону - могу и заорать от боли... А крик здесь - и мне конец. Я медленно, опираясь на обмотанный тряпкой посох, поднялся на ноги. Ткань на конце палки глухо, беззвучно вмялась в сырую землю. Отлично. Хоть что-то работает как надо. Левая нога отрывается от земли. Я не шагаю сразу. Я зависаю на долю секунды, балансируя на дрожащей правой ноге, и плавно, с носка на пятку, опускаю сапог на слой листьев. Вес переносится медленно. Мышцы бедра горят огнем, требуя просто рухнуть обратно в грязь, но я заставляю их держать нагрузку. Шаг сделан. Тихо. Я замираю. Посох. Левая нога. Правая нога. Вдох сквозь зубы. Выдох. Мой взгляд непрерывно сканирует серое пространство вокруг. Я не смотрю себе под ноги - я смотрю поверх кустов, вглядываясь в просветы между деревьями. В таком лесу смерть не приходит снизу, она бьет из слепых зон. Второй шаг. Посох беззвучно уходит в мох. Левый сапог находит твердую опору. Правая нога, подволакиваясь, следует за ними. Дождь барабанит по листьям папоротника. Этот звук сводит с ума, он маскирует всё остальное. Если кто-то крадется ко мне со спины, я этого даже не услышу. Моя шея затекла от постоянного, дерганого оглядывания через левое плечо. Третий шаг. Внезапно слева, на периферии зрения, что-то дернулось. Черная вспышка движения на фоне серого ствола. Мое тело среагировало быстрее, чем мозг успел обработать картинку. Я рухнул вниз, складываясь пополам, вжимаясь плечом в мокрую кору ближайшего дерева. Левая рука уже выхватила танто. Дыхание остановилось. Пульс ударил в барабанные перепонки с такой силой, что мир вокруг поплыл. Там! За деревом, что-то двинулось! Я прижался щекой к шершавой коре, не моргая, глядя в ту точку. Глаза начало резать от попадающих в них капель дождя. Я не смел смахнуть воду. Я был готов к тому, что сейчас из-за ствола выйдет фигура в прорезиненном плаще и дыхательной маске. Минута. Две. Пять. Ветер дунул сильнее, пригибая кусты к земле. И черная «вспышка» повторилась. Это была просто длинная, оторванная полоса мертвой коры, которая болталась на паутине. Порыв ветра качнул её, создав иллюзию движения руки, замахивающейся для броска. Я медленно опустил клинок. Грудь судорожно заходила ходуном, втягивая сырой воздух. — Блядь... — беззвучно, одними губами прошептал я, чувствуя, как по спине струится холодный пот, не имеющий ничего общего с дождем. Откат от ложной тревоги выпотрошил меня. Ноги стали ватными. Хотелось просто лечь на эти листья и закрыть глаза, пусть этот лес заберет меня, пусть дождевики найдут меня спящим — плевать. Лишь бы эта бесконечная пытка ожиданием удара в спину закончилась. Но я ударил себя рукоятью танто по бедру. Больно. Я снова поднялся, цепляясь за ствол. Вернул танто в ножны. Перехватил свой немой посох. Впереди маячил следующий ориентир - огромный замшелый валун. До него было метров тридцать. Я начал новый цикл. Упор палкой. Мягкая постановка левой стопы. Осторожное подтягивание правой. Мой взгляд скользил по земле. Вот здесь грязь блестит слишком сильно - значит, там глубокая лужа, под которой может скрываться яма. Обойти справа. Вот здесь из земли торчат светлые изломы веток - если наступлю, хруст разнесется на сто метров вокруг. Перешагнуть. Каждое решение давалось с трудом. Мозг, лишенный подпитки чакрой и отравленный остатками токсинов, работал с перебоями. Мне казалось, что я решаю сложнейшие математические задачи, пытаясь просто поставить ногу так, чтобы не издать звука. Хлюп... Правый сапог все-таки соскользнул с корня и погрузился в жидкую глину. Звук показался мне оглушительным, как взрыв печати. Я мгновенно замер, превратившись в соляной столб. Подтянул плечи к ушам, втягивая голову, словно черепаха в панцирь. Слушал. Ничего. Только ветер и дождь. Я аккуратно, по миллиметру, вытянул ногу из грязи, стараясь, чтобы жижа не чмокнула слишком громко. Снова вперед. Снова этот мучительный, микроскопический анализ каждого метра пространства. Я перестал быть человеком в полном смысле этого слова. Я стал механизмом, функцией, чья единственная задача - перенос массы тела из точки А в точку Б с минимальным акустическим следом. Деревья медленно, очень медленно проплывали мимо. Время превратилось в вязкую патоку. Я не знал, прошел час или десять минут. Я знал только то, что до валуна осталось пятнадцать метров. Потом десять. Потом пять. Добравшись до камня, я буквально стек по его холодной, мокрой поверхности на землю, забившись в самую глубокую тень у его основания. Очередной рубеж был взят. Я сидел, обхватив левой рукой здоровое колено, и тупо смотрел на следующий участок леса. Впереди, сквозь стволы, смутно виднелась каменистая осыпь, ведущая куда-то наверх. Там не было кустов, за которыми можно было спрятаться, не было деревьев, к которым можно было прижаться. Голый, открытый подъем. Мое сердце снова начало разгоняться, впрыскивая в кровь очередную порцию страха. Нет... Там же меня увидят. Если на вершине сидит мразь - я буду как мишень на полигоне... Я стиснул зубы так крепко, что заныли десны. Выбора не было. Я прикрыл глаза на пару секунд, собирая в кулак те жалкие ошметки воли, что еще оставались на дне моего сознания, затем снова оперся на свой обмотанный тряпкой посох и начал подниматься. Открытый подъем. Голая, выщербленная ветрами и залитая дождем каменистая осыпь. Камни блестели в сером свете, мокрые и скользкие, как чешуя гигантской мертвой рыбы. Укрытий нет. Кустов нет. Только я, серый, ненадежный склон и низкое серое небо, готовое раздавить меня своим весом. Я стоял у основания, тяжело привалившись к замшелому валуну, и чувствовал, как остатки тепла выдувает из-под плаща ледяным сквозняком. Мой силуэт на фоне светлого камня будет виден как мишень в тире. Но обходить этот кряж - значит добавить себе еще несколько километров пути через бурелом. У меня не было этих километров в запасе. Мои внутренности уже начали переваривать сами себя, а сердце билось гулко, с пугающими, тяжелыми замираниями. Я втянул носом холодный воздух. Оторвал плечо от валуна. Первый шаг на склон. Мелкая галька под левым сапогом предательски поехала вниз, издав сухой, скрежещущий звук. Для меня в этой тишине он прозвучал как обвал. Я мгновенно упал на четвереньки - точнее, на одно колено и левую руку. Обмотанный тряпкой деревянный посох пришлось бросить здесь же, у подножия. На таком уклоне он только мешал, цепляясь за камни и нарушая и без того ничтожный баланс. Теперь я полз. Буквально пресмыкался, вжимаясь животом в мокрые, острые грани камней. Левая рука нащупывает надежный выступ. Пальцы, онемевшие от холода, с силой впиваются в щель. Идет рывок телом вверх. Правая нога упирается носком сапога. Левое колено скользит по камню, разрывая мокрую ткань штанины и сдирая кожу до мяса. Шурх... Шурх... — шептала осыпь под моим весом. Катящиеся вниз мелкие камешки казались мне грохотом барабанов. Я распластался на склоне, вжимаясь в камень так, словно хотел стать его частью. Прижался щекой к ледяному камню. Смотрел наверх, на линию гребня, четко очерченную на фоне серого неба. Ждал. Ждал, что вот сейчас там, на вершине, появится силуэт в дыхательной маске. Что блеснет лезвие. Что раздастся свист падающего куная. Тишина. Только ветер и бесконечный, сука, дождь. Я снова пополз. Каждый метр этого подъема вырывал из меня кусок души. Из-за примотанной к груди правой руки мой центр тяжести был смещен. Меня постоянно кренило вправо, вниз по склону. Дважды я едва не сорвался, когда мокрый камень крошился под пальцами левой руки, и мне приходилось в отчаянии впечатываться лицом в осыпь, чтобы остановить скольжение, разбивая губы и подбородок в кровь. Кровь смешивалась с дождевой водой, заливала глаза, щипала ссадины, но я не мог даже стереть ее - единственная рабочая рука была занята удержанием моего жалкого тела на склоне. Мышцы левого плеча горели так, словно под кожу залили кислоту. Нагрузка на одну руку при подъеме была колоссальной. В какой-то момент пальцы просто отказались разгибаться, сведенные стальной судорогой. Я застрял на середине склона. Впереди - метры голого камня. Позади - падение и переломанные кости. Я впился зубами в собственный воротник, заставляя себя перетерпеть спазм. Считал про себя удары пульса. Отпустило. Снова рывок. Левая рука, колено, толчок. Левая рука, колено, толчок. До гребня оставалось метров пять, когда ветер внезапно сменил направление, ударив мне прямо в лицо. И этот ветер принес запах. Едва уловимый, смешанный с ароматом озона и мокрого камня, но абсолютно безошибочный. Запах сгоревшего пороха, пролитой крови и паленой плоти. Я замер, так и не донеся руку до следующего уступа. В животе похолодело. Там, за гребнем, что-то произошло. Причем совсем недавно - дождь еще не успел смыть этот смрад и прибить его к земле. Моя паранойя, которая и так держала нервы натянутыми до предела, взвыла сиреной. Мозг моментально начал рисовать самые худшие сценарии... Засада, замаскированный блокпост Амегакуре, поле боя, усеянное растяжками, или патруль, который прямо сейчас добивает раненых. Ползти дальше казалось чистым самоубийством. Но спускаться было некуда. Внизу меня ждал тот же самый мертвый лес. А там, впереди, за этим запахом смерти, лежал мой единственный путь к выживанию. Тц... Медленно, по миллиметру, я продолжил ползти вверх. Я не стал подниматься на сам гребень во весь рост. Я подполз к самому краю, спрятавшись за небольшим, торчащим скальным зубцом, и осторожно, едва-едва высунул один глаз из-за укрытия, вглядываясь в долину по ту сторону гряды. Долина по ту сторону гряды представляла собой неглубокую каменную чашу, окруженную редким, чахлым лесом. И сейчас эта чаша была превращена в черное, перепаханное взрывами месиво. Я смотрел на это одним глазом, вцепившись побелевшими пальцами в мокрый камень, и чувствовал, как остатки съеденного пайка подкатывают к горлу. Это была засада. Идеально спланированная мясорубка. По дну чаши была разбросана грязь вперемешку с обугленными кусками мяса и обломками снаряжения. Я видел минимум пять глубоких воронок от концентрированных взрывов. Дождь шипел, попадая на еще не остывшие, оплавленные камни в эпицентрах ударов, поднимая в воздух сизые струйки пара, которые медленно смешивались с туманом. А среди воронок лежали тела. Я насчитал семерых. Трое в тяжелых плащах Амегакуре. Четверо в стандартной форме Конохи. Зеленые жилеты были пропитаны кровью и грязью, разорваны шрапнелью. Это был наш патруль. Наверняка те самые парни из тылового лагеря, к которому я пытался выйти. Их перехватили на полпути. Движения не было. Никто не стонал, никто не полз. Абсолютная, звенящая тишина мертвецов, нарушаемая лишь стуком капель. Мой мозг, отравленный паранойей, мгновенно выстроил цепь кошмарных вероятностей. Кто... Кто победил? Если дождевики - почему они не забрали тела? Взаимоуничтожение? Или... или кто-то выжил, и прямо сейчас торчит в деревьях для засады, и поджидает мародеров и подкрепление Конохи? Я вжался щекой в спасительный камень гряды, зажмурившись. Мне нужно было пройти прямо через эту чашу. Обойти ее по верхнему склону значило стать идеальной, контрастной мишенью на фоне голого камня. Дно чаши с его воронками и трупами хотя бы давало укрытие. Но там могли быть неразорвавшиеся печати. Там могли быть растяжки, заботливо установленные на трупах. Я сглотнул вязкую слюну. Я перевалился через гребень. Не вставая на ноги, прямо на животе, начал скользить вниз по внутреннему склону чаши. Камни рвали одежду, царапали кожу, но я игнорировал боль, контролируя лишь скорость спуска левой рукой, чтобы не скатиться с шумом осыпающейся гальки. Спуск занял целую вечность. Когда я оказался на дне, вонь паленого мяса, озона и вскрытых внутренностей ударила по рецепторам с такой силой, что я едва не вырвал желчью. Пришлось натянуть воротник трофейного плаща на самый нос, дыша через пропитанную чужим потом ткань. Ползком. От воронки к воронке. Мои глаза лихорадочно метались по земле. Я искал натянутые нити лесок, искал подозрительные бугорки земли, неестественно сложенные камни. Метрах в трех от меня лежал шиноби Конохи. Парень лет двадцати. У него не было нижней половины тела - близкий взрыв разорвал его пополам. Его открытые, стеклянные глаза удивленно смотрели в серое небо, а пальцы намертво сжимали сломанный пополам кунай. Рядом с ним, едва прикрытый грязью, валялся целый, нетронутый подсумок. Голод и нужда закричали во мне в голос. Там могли быть сухие бинты. Там точно были пищевые пилюли или стимуляторы. Но паранойя тут же ударила по рукам, словно железной линейкой... Нет, не могу... Дождевики обожают минировать все подряд... Если сдвину подсумок, потяну за ремешок - я могу взлететь на воздух... Я закусил губу до новой крови, насильно отворачиваясь от трупа. Никакого мародерства. Я не могу позволить себе этот риск. Я просто сломанный кусок мяса, пытающийся проползти мимо бойни. Я пополз дальше, огибая тела по широкой дуге. Грязь здесь была скользкой, маслянистой от смешавшейся с ней крови. Внезапно, когда я поравнялся с трупом дождевика, лежащим лицом вниз у края воронки, его рука... шевельнулась. Какого хуя?! Меня прошило электрическим разрядом. Сердце пропустило удар и остановилось. Левая рука молниеносно метнулась к танто, я распластался в кровавой луже, вжавшись в нее всем телом, и перестал дышать. Взгляд прикипел к черному рукаву. Сейчас он поднимет голову... Но мертвец не вставал. Его скорченные пальцы просто медленно разжались с тихим, влажным хлюпаньем. Трупное окоченение, расслабление связок или просто оседающий под весом тела размокший грунт... Я уткнулся лбом в грязь, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы, смешиваясь с дождевой водой. Это были не слезы горя или жалости. Это был абсолютный предел нервного истощения. Я больше не мог бояться. Я физически устал находиться в состоянии непрерывного ужаса от каждого шороха. Но тело, движимое голым, первобытным инстинктом выживания, продолжало работать автономно. Левая рука вонзается в грязь. Колено подтягивается. Толчок. Я медленно полз через это кладбище, размазывая себя по грязи между телами, оставляя позади разорванных товарищей и врагов, приближаясь к противоположному краю чаши, где снова начинался спасительный, густой восточный лес. Там был лагерь. Мой единственный шанс прекратить этот бесконечный кошмар. ... Восточный лес оказался не спасительной гаванью. Он оказался мышеловкой. Я понял это слишком поздно, когда сырая земля под моим животом сменилась утоптанной тропой, а сквозь шум дождя пробился ритмичный скрип прорезиненной ткани. Я буквально вполз под брюхо небольшого, замаскированного в густом подлеске опорного пункта Амегакуре. Наблюдательные двойки сидели на нижних ветвях раскидистых дубов, укрытые сетками. Я миновал их внешний периметр только потому, что двигался медленнее улитки, сливаясь с грязью и не излучая ни одной эманации чакры. Для их сенсоров я был мертвее гнилого бревна. Но теперь я был внутри. И путь назад был отрезан - дозорные как раз сменились, перекрыв мой грязный след. Выползти незамеченным сквозь этот лабиринт тентов и патрулей было физически невозможно. Если я просто поползу к восточному краю лагеря, меня рано или поздно заметит любой вышедший отлить чунин. Мне нужен был хаос. Мне нужен был фокусник, который заставит их смотреть в одну сторону, пока я буду уползать в другую. Я замер под раскидистым кустом лещины, прижавшись щекой к земле. В двух метрах от меня стоял низкий, наспех натянутый брезентовый тент. Оттуда доносилось тяжелое, прерывистое дыхание. Кто-то спал после смены. Я начал двигаться. Это было даже не ползание, это было медленное, текучее перетекание массы тела. Минута, чтобы преодолеть два метра. Я скользнул под брезент. Внутри было сухо и пахло мокрой шерстью. На спальном мешке лежал пацан. Генин, судя по экипировке. Он спал так крепко, как спят только истощенные дети на войне. Моя левая рука беззвучно вытянула танто. Короткий клинок завис в миллиметре от его бледного, грязного горла. Одно движение - и он даже не проснется. Кровь впитается в мешок, звука не будет. Я уже напряг мышцы предплечья для рывка, как паранойя, мой верный и безумный спутник, ударила по тормозам с такой силой, что у меня зазвенело в ушах. ...Нет! Мой мозг, превратившийся в генератор худших сценариев, выдал ледяной расчет. Я в центре вражеского лагеря. Здесь сто процентов есть дежурный сенсор. Жизненная сила, очаг чакры этого мальчишки сейчас горит ровным, спокойным светом в восприятии сенсора. Если я перережу ему глотку, этот свет погаснет. Мгновенно. Как задутая свеча. Для сенсора это будет равносильно взрыву сигнальной ракеты. Лагерь поднимут по тревоге еще до того, как тело генина успеет остыть. Меня найдут через минуту. Я сцепил зубы, насильно заставляя себя убрать клинок от шеи врага. Не убивать. Вместо этого мои онемевшие, грязные пальцы скользнули к поясу спящего. Осторожно, по миллиметру, я поддел клапан его стандартного подсумка. Внутри нащупал шершавую бумагу. Вытянул. Взрывная печать. Я медленно выполз обратно под дождь, сжимая в левой руке украденный кусок смертоносной бумаги. Так... Сука... Теперь - диверсия. Я пополз к западной окраине лагеря, противоположной моему маршруту побега. Там, под защитным навесом, я приметил штабель деревянных ящиков с провизией или снаряжением. Идеальное место для костра. Я прилепил печать на нижний ящик, скрыв ее за слоем налипшей грязи. А теперь самое страшное. Чтобы активировать печать и поставить ее на отложенный взрыв - элементарная методика, ещё с Академии, - нужна чакра. Крошечная искра, чтобы замкнуть контур фуиндзюцу. Я закрыл глаза. Сосредоточился на своем выжженном, иссохшем очаге. Я потянулся к нему, пытаясь выдавить хоть каплю чакры. А-а-а-агх! Я вгрызся зубами в собственное предплечье, чтобы не заорать в голос. Боль была фантастической. Иссохшие, рубцовые каналы тенкецу взвыли так, словно по ним пустили расплавленный свинец вперемешку с битым стеклом. Рука затряслась, мышцы свело жесточайшей судорогой, из носа пошла горячая кровь. Но на бумаге слабо, едва заметно блеснул красный иероглиф «Активация». Контур замкнулся. Замедленное действие. У меня было около трех минут. Я рухнул в грязь, задыхаясь от боли, но тут же заставил себя ползти прочь. К востоку. К свободе. По пути, проползая мимо открытой командирской палатки, я увидел это. На походном складном столике, прижатый кунаем, лежал плотный влагозащищенный свиток. Я даже не думал. Левая рука метнулась, сгребла тубус, смахнув его в траву, и я уволок его за собой в кусты. Я успел отползти метров на пятьдесят за линию их секретов, укрывшись в глубоком овраге, когда позади, на западе, раздался оглушительный грохот. Земля вздрогнула. Вспышка озарила серый лес. В лагере Амегакуре мгновенно вспыхнул ад. — Взрыв в западном секторе! — Нападение! Периметр, к оружию! — Сенсоры, доклад! Откуда атака?! Голоса потонули в шуме ливня и суете. Все их дозоры, все патрули рефлекторно стянулись к месту взрыва, ожидая прорыва с той стороны. А я, пользуясь этим хаосом, скользнул глубже в овраг, отдаляясь от них с каждой секундой. Только когда крики стихли вдали, а я окончательно выбился из сил, я позволил себе остановиться под раскидистыми корнями старой ели. Левая рука дрожала так, что я едва смог развернуть украденный свиток. Это была карта сектора. Свежая. Я всмотрелся в нее воспаленными глазами. На бумаге было множество пометок. Красные точки, перечеркнутые линии, какие-то зашифрованные руны, значение которых я не знал. Вдоль некоторых троп повторялись одни и те же символы - три волнистые линии и крест. Засады? Минные поля? Растяжки? Разгадывать ребусы шифровальщиков Амегакуре не было времени. Я искал только одно. И я нашел это. Синий круг с символом листа внутри. Логистический лагерь Конохи. Он был жив, его не перечеркнули. Он находился на возвышенности, в трех километрах от моего текущего положения. Я прищурился, изучая местность вокруг синего круга. Мой прямой маршрут был усеян теми самыми повторяющимися зашифрованными символами. Если я поползу напрямик, я гарантированно попаду в их ловушку. Но севернее, через узкое ущелье, по дну которого текла река, отметок не было. Опасный, неудобный рельеф, который дождевики, судя по всему, сочли непроходимым для раненых. То, что нужно. Я свернул карту и сунул ее за пазуху. Вытер кровь из-под носа тыльной стороной грязной ладони. Очаг внутри продолжал фантомно гореть после того крошечного импульса чакры, каждое движение отдавалось тошнотой. Но у меня был маршрут... Опираясь на левую руку и подтягивая за собой дохлое правое плечо, я снова пополз по мокрой глине, забирая севернее, к ущелью. Шаг за шагом. Метр за метром. Прочь от смерти, навстречу своим. Ущелье, которое я выбрал, не было тропой. Это была рваная, зазубренная рана в теле земли, на дне которой ревел бешеный, вспухший от бесконечных дождей поток. Теперь я понял, почему шифровальщики Амегакуре не оставили здесь пометок о засадах или минах. Тратить ресурсы на минирование этого ада было бессмысленно. Здоровый шиноби прошел бы здесь по отвесным стенам, используя чакру, а раненый - просто свернул бы себе шею в первые десять минут. Но у меня не было чакры. И я собирался доказать им, что раненая крыса из Конохи способна выжить даже там, где ломаются кости. Я начал спуск по крутому, осыпающемуся склону. Встать на ноги было немыслимо - уклон превышал сорок пять градусов, а земля состояла из скользкой глины и острых, как бритва, сланцевых осколков. Я полз вниз на спине, ногами вперед, используя левую руку и здоровую ногу как тормозные колодки. Грязь забивалась под ногти, сланец рвал и без того изорванные штаны, впиваясь в кожу на икрах и бедрах. Я оставлял за собой кроваво-грязную борозду, но это уже не имело значения. Главное - не сорваться в неконтролируемое падение. ...Очередной камень вырвался из-под левого каблука и улетел во тьму, с глухим всплеском исчезнув в бурлящей внизу воде. Дно ущелья встретило меня оглушающим ревом потока и ледяными брызгами. Узкая полоска берега представляла собой хаотичное нагромождение мокрых, обкатанных водой валунов, покрытых толстым слоем черной слизи и мха. Я перевернулся на живот. Выплюнул на камни сгусток вязкой слюны. Очаг чакры внутри меня, который я варварски пнул ради активации взрывной печати, теперь мстил. По пустым каналам словно пустили битое стекло. Каждое движение грудной клетки отдавалось тысячами горячих игл под кожей. Правая рука, примотанная к телу, окончательно онемела - я больше не чувствовал ни боли в суставе, ни пальцев. Правая рука волочилась за мной тяжелым грузом, весом в десяток килограммов, который упорно тянул меня влево, к воде. — Ну давай... — прохрипел я, не узнавая собственного голоса. Он звучал как скрежет двух камней друг о друга. — Давай, сука... Я пополз. Передвигаться по этим валунам с одной рабочей рукой было сродни пытке. Левая кисть тянется вперед. Нащупывает трещину в скользком граните. Пальцы сжимаются до судорог. Я подтягиваю тело. Правая, волочащаяся нога цепляется за острый край. Я делаю рывок левым коленом, перенося вес. Мокрый мох скользит. Мое лицо со всего размаха впечатывается в камень. В глазах вспыхивают белые искры. Я чувствую, как трескается кожа на скуле, как теплая кровь мгновенно смешивается с ледяным дождем. Я не издаю ни звука. Я просто лежу прижавшись щекой к камню пять, десять секунд, пережидая волну тошноты, а затем снова поднимаю голову. Левая... кисть вперед. Трещина. Хват, рывок! Я превратился в отвратительное, сломанное насекомое. Мой мир сузился до радиуса вытянутой левой руки. Я не смотрел вперед, чтобы не видеть, как бесконечно далеко еще тянется это проклятое ущелье. Я смотрел только на следующий камень. В какой-то момент берег сузился настолько, что валуны ушли прямо в воду. Отвесная, гладкая скала слева и беснующаяся, черная река справа. Чтобы пройти дальше, мне нужно было спуститься в воду и обогнуть скалу, держась за ее край. Я смотрел на бурлящий поток. Он был мелким у самого края, максимум по колено, но течение неслось с такой силой, что сбило бы с ног и быка. Вода перекатывала на дне камни размером с человеческую голову - я слышал этот глухой, утробный гул из-под толщи реки. Если меня смоет - я не выплыву. Я вцепился пальцами левой руки в острый выступ на скале. Медленно, дрожа всем телом, сполз с валуна в ледяную воду. Холод ударил как кувалда. Ноги мгновенно свело. Вода с яростью вцепилась в мои бедра, пытаясь оторвать от скалы. — А-а-ргх... — сквозь стиснутые зубы вырвался животный рык. Я распластался по скале, прижавшись к ней всем телом. Правая, бесполезная рука была прижата между моей грудью и камнем, смягчая удары, но лишая меня опоры. Я держался только на силе пальцев левой руки и трении левого сапога о дно. Один шаг вбок. Перехватить руку. Впиться ногтями в эту щель... Вода била под колени. В какой-то момент тяжелый подводный булыжник, гонимый течением, с хрустом врезался мне в правую голень. Я взвыл, едва не разжав пальцы. Нога инстинктивно подогнулась, меня развернуло боком. Поток тут же ударил в грудь, затягивая под воду. Я вцепился в скалу зубами. Буквально. Я прикусил каменный выступ, сдирая эмаль, мотая головой, пока левая рука судорожно, вслепую шарила по гладкой поверхности в поисках новой опоры. Нашла. Вцепилась. Вытягивая свое тело из-под напора воды, я миллиметр за миллиметром огибал этот скальный выступ. Когда я наконец вывалился обратно на каменистый берег по ту сторону преграды, я просто остался лежать в луже, наполовину в воде, наполовину на суше. Меня колотило так, что камни подо мной мелко стучали. Сердце билось не в груди, оно билось в горле, в висках, в выжженном очаге чакры. Я перестал чувствовать ноги ниже колен - ледяная вода сожгла все нервные окончания. Вставай! Эта мысль прозвучала в голове не моим голосом. Это был холодный, безжалостный голос инстинкта самосохранения. Я поднял голову. Сквозь пелену дождя и подступающую к краям зрения черноту я увидел, как ущелье начинает расширяться, а крутые скалистые стены сменяются пологими, заросшими лесом склонами. Я вонзил пальцы левой руки в грязь. Подтянул тело. Снова. И снова. Я полз дальше, оставляя на мокрых камнях кровавые отпечатки левой ладони. Последние сотни метров стерлись из моей памяти. Это была просто слепая, бесконечная агония, где существовали только мокрая глина, запах хвои и пульсирующий, оглушительный стук собственной крови в ушах. Я полз вверх по пологому склону. Правая сторона тела уже давно превратилась в онемевший, бесполезный кусок чужого мяса. Левая рука, с изодранными в кровь ногтями, механически вгрызалась в землю, подтягивая за собой остальной вес. В какой-то момент Дождь вдруг перестал бить меня по лицу. Я тупо уставился перед собой. Надо мной нависала густая, искусственно сплетенная крона огромного дерева, образующая плотный навес. А прямо по курсу, метрах в двадцати, сквозь серую дымку угадывались очертания деревянного частокола и сторожевой вышки. Я дополз. Мозг еще не успел осознать эту мысль, как земля подо мной внезапно исчезла. Меня не просто схватили - меня профессионально, жестко оторвали от земли и перевернули на спину. Чья-то тяжелая колено-рычажная хватка прижала мою левую, единственную рабочую руку к земле. Холодная сталь куная легла точно на сонную артерию, слегка вдавившись в кожу. Я даже не дернулся. У меня просто не было на это сил. Я смотрел вверх, широко распахнутыми, остекленевшими глазами. Надо мной нависали двое. Зеленые жилеты. Стандартная униформа. И тускло блестящие в полумраке протекторы с выгравированным символом Листа. Они вели меня. Наверняка заметили еще на подходе, минут двадцать назад, когда я, как слепой, контуженный медведь, ломился через кусты. Оценивали угрозу. Ждали, не ловушка ли это, не идет ли за мной хвост из дождевиков. А я, мнящий себя параноиком, даже не почувствовал их взглядов. Настолько я был жалок без чакры. — Имя, звание, подразделение! — жесткий, сухой шепот прямо в лицо. Тот, что держал кунай, смотрел на меня без капли жалости. Холодный расчет, с-сука. — Куро... — просипел я. Мой голос прозвучал как шелест сухой листвы, из горла вырвался кровавый пузырь. Я попытался сглотнуть. — Рядовой... гарнизон... седьмого сектора... Глаза шиноби Листа на секунду расширились. — Седьмой сектор уничтожен Саламандрой, — быстро бросил второй, нависающий сбоку. — Оттуда никто не выходил. Это может быть хенге или ловушка. Слушай меня внимательно, если ты- — Заткнись... Я сам не понял, откуда в моем сожженном химией и ядом теле взялись силы на этот рывок. Я дернул левой рукой, не пытаясь ударить, а просто вцепившись грязными, скрюченными пальцами в воротник его зеленого жилета. Кунай скользнул по моей шее, оставив неглубокий порез, но дозорный не стал добивать, ошеломленный моей наглостью. — Заткнись и слушай, — выплюнул я, глядя ему прямо в глаза. Мир вокруг начал стремительно темнеть и сужаться до размеров его лица. — Опорник Амегакуре... Три километра на запад. Полный лагерь. Я отпустил его воротник и трясущейся рукой полез себе за пазуху, под прорезиненный трофейный плащ. Шиноби мгновенно напряглись, ожидая взрывную печать, но я вытащил смятый, перепачканный моей же кровью и грязью влагозащищенный тубус. — Они знают про эту точку... — мой голос срывался на свист. Я всучил свиток в руки опешившему дозорному. — Вот их карта. Шифры, маршруты, секреты... Я всё стащил. Уводите лагерь... или бейте первыми. Я откинул голову на сырую землю. — Какого дьявола... — пробормотал второй шиноби, разворачивая край карты. — Командир! Это свежие штабные отметки Аме! — Медика, живо! — заорал тот, что прижимал меня к земле, мгновенно меняя тон. Угроза сменилась суетой. Его руки быстро, но осторожно начали ощупывать мою примотанную к груди правую руку, оценивать пульс на шее. — Тащите носилки к периметру! Доложите командиру базы, у нас приоритетная развединформация! Держись, парень. Слышишь? Не смей отключаться! Но я его уже почти не слышал. Его голос доносился словно из-под толщи воды. Суета вокруг, крики подбегающих людей, топот ног — всё это отошло на второй план. Я смотрел на свинцовое небо Амегакуре сквозь просветы в ветвях. Дождь больше не казался мне ледяными иглами. Он просто умывал мое грязное, изрезанное лицо. Я сделал это... Я не просто выжил, свалившись со стены в эту гниющую бездну. Я принес пользу. ...Я остался шиноби. Боль никуда не ушла. Плечо горело, легкие рвались на части, а очаг чакры саднил так, словно туда засыпали горячие угли. Но впервые за эти бесконечные, кошмарные дни ушел другой, самый страшный зверь. Ушел страх. Мне больше не нужно было прятаться от каждого шороха. Не нужно было ползти по дерьму, ожидая куная в спину. Я был среди своих. Легкая, почти безумная улыбка тронула мои разбитые губы. Я медленно прикрыл глаза, и на этот раз тьма, которая опустилась на меня, не была угрожающей. Она была мягкой, теплой и абсолютно безопасной. Я позволил ей забрать себя без остатка.