Кровожадный Жнец

Темнота отступала неохотно, словно отрываясь от меня кусками липкой паутины. Первым вернулось обоняние. Мой мозг, всё ещё запертый в режиме выживания, по привычке приготовился анализировать запахи гнили, озона, мокрой псины и горелого мяса. Но вместо этого рецепторы обожгло резким, стерильным ароматом спирта, перетертых целебных трав и чистой, сухой ткани. Затем пришло осязание. Я не в луже... Подо мной было что-то в меру жесткое, но абсолютно ровное и сухое. Затылок покоился на... подушке. На настоящей, бля, подушке, а не на корне дерева. Сверху меня придавливало тяжелое, теплое одеяло. Я попытался пошевелиться. Тело отозвалось так, словно меня сначала пропустили через камнедробилку, а затем аккуратно склеили обратно. Но это была другая боль. Глухая. Ватная. Не было тех простреливающих искр в суставах, не было жжения в венах. Меня накачали обезболивающими так плотно, что я чувствовал себя плавающим в теплом киселе. Правая рука... Я осторожно скосил взгляд вниз, даже не поднимая головы. Правое плечо и весь торс были жестко зафиксированы толстым слоем медицинских бинтов и какими-то лубками. Рука покоилась на груди, но уже не как болтающийся груз, а как бережно упакованный механизм, ожидающий ремонта. Я медленно, с усилием разлепил веки. Свет ударил по глазам не серой, грязной мутью Дождя, а мягким, рассеянным белым свечением. Надо мной был натянут чистый брезентовый свод медицинской палатки. По брезенту снаружи всё так же барабанил монотонный ливень, но здесь, внутри, было тепло и сухо. Гудел обогреватель. Я попытался сделать глубокий вдох. Ох-х... Легкие скрипнули, горло отозвалось сухостью наждачной бумаги, но я задышал. И тут же рефлекторно потянулся к своему средоточию. Привычка шиноби - проснувшись, первым делам проверить свой резерв. Внутри всё ещё была пустошь. Выжженная, покрытая жесткими рубцами. Каналы тенкецу, по которым раньше свободно и легко струилась чакра, теперь напоминали высохшие русла рек в пустыне. Я жив, я в безопасности, но я всё ещё калека... Что я могу на это сказать... Антидот и стимуляторы собрали свою страшную дань. Я сглотнул вязкую слюну и попытался повернуть голову влево, чтобы осмотреться. Шея хрустнула. Рядом с моей койкой, на небольшом деревянном табурете, заставленном склянками и мотками бинтов, кто-то сидел. На табурете сидел... А кто, собственно? Это был мужчина лет сорока, в расстегнутом зеленом жилете поверх черной водолазки. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами усталости, выглядело серым и осунувшимся в свете медицинской лампы. На левой щеке красовался старый, неровный шрам, уходящий под воротник. Он сидел, ссутулившись, и задумчиво крутил в пальцах пустую металлическую кружку. Услышав едва заметный шорох простыни и хруст моих позвонков, он мгновенно остановил движение. Кружка замерла. Он медленно повернул голову. В его темных глазах не было ни сочувствия, ни облегчения. Только холодный, тяжелый взгляд человека, который слишком долго командует людьми, отправляя их на смерть. — Очнулся, значит, — его голос был тихим, хриплым от постоянного курения, но заполнил палатку без остатка. Мужчина поставил кружку на столик, тяжело поднялся и подошел к койке. — Я Санда. Командир этого временного пункта снабжения. Я попытался ответить. Разомкнул губы, но вместо слов из горла вырвался лишь жалкий, сухой сип, перешедший в приступ глухого кашля. Грудь тут же отозвалась болью - не такой острой, как в Топях, но достаточно сильной, чтобы напомнить о сломанных ребрах. Макото молча потянулся к столику, взял чистую флягу и резиновую трубочку. Наклонился, поднеся конец трубки к моим разбитым губам. — Пей. Медленно. У тебя горлянка пошла по полной пизде, уже лучше бы ты угли глотал. Хах... Лаконично. Я вцепился губами в спасительную резину. Теплая, чуть сладковатая от лекарств вода показалась мне самым невероятным чудом на свете. Я глотал жадно, чувствуя, как влага оживляет мертвую слизистую, как спазмы желудка медленно отступают. Когда я сделал несколько глотков, командир убрал флягу. — Достаточно для начала. А теперь слушай меня внимательно, Куро из седьмого сектора. Он придвинул табурет ближе и сел, упираясь локтями в колени. — Ты провалялся в отключке трое суток. Мои медики вытащили тебя с того света исключительно на своем упрямстве. Твой организм был накачан таким говном, что по всем законам медицины у тебя должна была отказать печень, почки и остановиться сердце... М. Ты принес нам карту. Макото сделал паузу, его взгляд стал еще тяжелее. — Эта карта спасла наш лагерь. Ты был прав. Амегакуре готовило клещи. Они собирались зажать нас в ущелье и перебить, как слепых котят, используя те самые зашифрованные маршруты, которые ты нам принес. Мы успели сняться с позиций, перегруппироваться и устроить им теплый прием на их же тропах. Он говорил это сухо, как зачитывал сводку. Никаких фанфар, просто вывалил на меня, что я спас их жопы. Но меня волновало другое. — С-седьмой... форт... — выдавил я, с трудом ворочая распухшим языком. — Там был... — Я знаю, — жестко перебил его Макото, и на его скулах заиграли желваки. — Наши сенсоры подтвердили всплеск колоссальной чакры в том квадрате. А твои симптомы отравления... Медики сразу поняли, с чем имеют дело. Саламандра Ханзо. Он лично вышел на поле боя. Седьмой форт стерт с лица земли. Ты - единственный, кто оттуда выбрался. По крайней мере, иной информации не поступало. Единственный... Слово повисло в воздухе, смешиваясь с запахом спирта. В памяти вспыхнули фиолетовые облака газа, крики задыхающихся товарищей, кровь, текущая по каменным стенам двора. Я смотрел в потолок палатки, чувствуя, как внутри разливается ледяная пустота. Полог палатки откинулся, впуская внутрь сырой воздух и шум лагеря. Вошел медик - женщина лет тридцати с бледным, изможденным лицом и закатанными по локоть рукавами белого халата. Увидев, что я пришел в себя, она устало кивнула командиру. — Очнулся. Чудо, не иначе, — она подошла к моей койке, привычным жестом проверяя капельницу, иглу которой я только сейчас заметил в сгибе своей левой руки. — Командир, ему нужен покой. Он держится на лошадиных дозах седативного. — Я уже ухожу, Рин, — Макото поднялся. — Надо же глянуть, кто умудрился проползти Гнилые топи с разъёбанной рукой и выжженной чакрой, чтобы принести нам разведданные. Ха! Вот бы все так дули ко мне. Он посмотрел на меня в последний раз. — Завтра прибывает конвой с ранеными. Мы отправляем тебя в Коноху. Твоя война здесь закончена, понял? — Х-хай... — не знаю что и думать на это... С этими словами он развернулся и вышел в дождь. Медик по имени Рин достала из кармана маленький фонарик и посветила мне в зрачки. Я рефлекторно сощурился. — Рефлексы в норме. Яда в крови не наблюдаю, — пробормотала она себе под нос, делая пометки в планшете. — Ты слышал командира, едешь домой. — Моя... рука... — просипел я, пытаясь скосить глаза на массивный кокон бинтов на правой стороне груди. — И... очаг. Руки Рин на секунду замерли. Она глубоко вздохнула, убирая фонарик в карман, и посмотрела на меня уже не как на медицинский феномен, а как на живого, сломанного человека. — Скажу прямо, Куро. Потому что ты заслуживаешь правды. Правое плечевое сочленение раздроблено. Связки порваны в клочья. Мы собрали сустав, зафиксировали кости, но... без интенсивной терапии в Главном госпитале Конохи ты ей даже ложку держать не сможешь. И даже там гарантий нет. Она сцепила руки в замок перед грудью. — Что касается твоего очага чакры... Универсальный антидот в сочетании с армейскими стимуляторами и ядом Ханзо устроил в твоем теле локальный апокалипсис. Твои каналы тенкецу покрылись жесткой рубцовой тканью. Они не пропускают чакру. Они ее отторгают. Любая попытка использовать технику сейчас вызовет у тебя боль, от которой ты потеряешь сознание, и может привести к внутреннему кровотечению. Я закрыл глаза. Вот и всё. Я выжил на бойне, переполз через ад, избежал плена и смерти от переохлаждения, только чтобы услышать, что моя жизнь как шиноби Листа, скорее всего, подошла к концу. Я стану инвалидом. Человеком, который будет сидеть на крыльце дома в Конохе, пить чай левой рукой и смотреть, как другие уходят на задания. Но, странное дело... я не чувствовал отчаяния. Там, в грязи Топей, когда я сжимал нож левой рукой и вслушивался в шаги патруля дождевиков, я мечтал только об одном - просто перестать бояться. Просто уснуть в сухости. Я открыл глаза и посмотрел на Рин. — Я... выжил, — тихо, но твердо прохрипел я. Она грустно, но понимающе улыбнулась. — Да. Ты выжил. А с остальным... с остальным разберутся дома. Спи, Куро. Завтра будет долгий путь. Она поправила одеяло, ввела в капельницу какую-то прозрачную жидкость из шприца и бесшумно отошла в глубину палатки. Лекарство начало действовать почти мгновенно. Теплый, тяжелый туман снова начал заволакивать сознание. Боль в плече окончательно растворилась. Я лежал, вслушиваясь в стук капель дождя по брезенту. Этот звук, который последние несколько дней был для меня саундтреком кошмара, теперь казался мне колыбельной. Обратно в Коноху... Живым... *** Мерный скрип колес. Стук капель по натянутому брезенту. Скрип. Стук. Я лежал на узкой деревянной полке, уставившись в дощатый потолок повозки. Мое тело, туго спеленоватое свежими бинтами и жестким гипсом на правой стороне, покачивалось в такт движению. В венах всё еще гулял холодный химический коктейль из обезболивающего, превращая мысли в вязкий, медленный поток. Я еду домой. Мы в безопасности. Рядом - эскорт из шестерых чунинов. Внутри, на соседних полках, тяжело дышат еще двое раненых. Я даже не чувствовал страха, только всепоглощающую, свинцовую усталость. Ось телеги привычно скрипнула, перекатываясь через очередную кочку. А затем звук изменился. Просто вместо твердого стука деревянного колеса о камень раздался глубокий, влажный чвяк. Э? Мир мгновенно ушел из-под меня. Передняя часть повозки рухнула вниз с такой скоростью, что мой желудок подлетел к горлу. Деревянные балки заскрежетали. Снаружи раздался короткий, удивленный вскрик возницы, который оборвался так резко, словно ему в глотку забили кляп. Меня швырнуло вперед и вправо. — Гха! — воздух выбило из легких. Я со всего размаха впечатался здоровым левым плечом в переборку. Спальный мешок немного смягчил удар, но сломанные ребра под гипсом всё равно обожгло острой вспышкой боли. Повозка накренилась под безумным углом, едва не перевернувшись на бок, и с громким, трещащим звуком остановилась. Внутри воцарился хаос. Один из раненых хрипло застонал, свалившись со своей полки куда-то на пол, в темноту. Я попытался сфокусировать зрение. Голова кружилась от резкого выброса адреналина, который мгновенно пробил медикаментозный туман. Мы в кювет ушли? Чё за херня происходит?! Я судорожно вцепился левой рукой в край своей полки, чтобы не сползти вниз. Прислушался. Я ожидал услышать ругань эскорта, лязг оружия, команды командира группы. Но снаружи была лишь тишина, нарушаемая жутким, непрерывным бульканьем. Словно мы провалились в кипящий котел. И тут я почувствовал запах. Он пробился сквозь щели в досках - приторно-сладкий, тошнотворный аромат гниющей органики, перебивающий даже запах больничного спирта, которым от меня несло. Прямо подо мной, на полу накренившейся повозки, где должен был быть обычный сухой настил, что-то громко, влажно лопнуло. Я скосил глаза вниз. Сквозь треснувшие доски внутрь стремительно, непрерывным потоком заливалась черная, густая жижа. Она уже покрыла пол слоем в десять сантиметров и продолжала прибывать, затапливая упавшего раненого. Тот начал отчаянно, но почему-то очень вяло барахтаться в ней. Это была не лужа. Болото... Земля превратилась в болото... Мой мозг, окончательно стряхнувший остатки седативных, выдал единственно верный вывод. Эта неестественная тишина. Этот запах. Эта жижа, от которой упавший шиноби вдруг перестал двигаться, застыв с широко открытым, беззвучно кричащим ртом. Паралитик. Нас не просто сбросили с дороги... Что же... Сука! Они нас топят, живьем! И прямо сейчас повозка стремительно уходила на дно... Жижа прибывала пугающе быстро. Я смотрел, как черная, маслянистая грязь поглощает упавшего с полки шиноби. Он больше не кричал. Его рот был открыт в беззвучном вопле, глаза выкатились, а конечности дергались мелко, судорожно, словно у раздавленного насекомого. Яд впитывался в него прямо сейчас, отключая нервную систему кусок за куском. Запах гнили ударил мне в ноздри, и перед глазами всё поплыло. Легкие обожгло холодом. Сука! Снова! Газ... Паралитик, который испаряется. Инстинкт самосохранения взвыл, заглушая остатки медикаментов в крови. Если я сделаю еще хоть один глубокий вдох этого воздуха, я лягу рядом с ним. Нужно было выбираться. Немедленно. Задний борт повозки уже полностью ушел под жижу. Единственным путем наружу оставалась трещина в деревянной крыше надо мной, где от удара лопнули доски и разорвался брезент. Я до хруста в суставах вцепился здоровой левой рукой в покосившуюся деревянную балку над головой. Мое тело едва сдвинулось. Правая половина торса, закованная в толстый, еще не до конца просохший гипс, теперь казалась свинцовым якорем. Больница добавила мне добрый десяток килограммов бесполезного груза. Повозка угрожающе скрипнула и просела еще на несколько сантиметров. Грязь с чавканьем коснулась края моей полки, пропитывая свисающий спальный мешок. — А-а-агх... — я процедил это сквозь намертво стиснутые зубы. Я не дышал. Задержал дыхание, чтобы не вдохнуть испарения, и потянул себя вверх на одной левой руке, упираясь здоровой ногой в стенку. Щепки впились в ладонь. Костяшки побелели. Я просунул голову и левое плечо в узкую, рваную щель в брезенте, раздирая больничную рубашку о торчащие гвозди. Вырвавшись наружу, я жадно глотнул ледяной, дождевой воздух. Дождь мгновенно остудил разгоряченное лицо, вымывая из легких сладковатую вонь болота. Я повис на краю крыши повозки, тяжело дыша и пытаясь осмотреться. Дороги больше не было. Впереди и позади нас, на добрые полсотни метров, раскинулась бурлящая, черная трясина. Две другие повозки уже ушли на дно, оставив на поверхности лишь куски брезента. Я стал лихорадочно искать глазами наш эскорт. Двое чунинов, которых застигло прямо в эпицентре ловушки, погрузились по грудь. Они пытались сложить печати, но их пальцы двигались невыносимо медленно, как в густом киселе. Паралитик уже сковал их мышцы. Третий просто лежал лицом в жиже, не подавая признаков жизни. На краю болота, там, где начиналась твердая земля, на четвереньках стоял командир конвоя - Ирума. Он успел выпрыгнуть, но надышался газом. Его рвало прямо на мокрую траву, тело сотрясали жестокие спазмы, он не мог даже поднять голову. А затем из-за деревьев появились они. Бля... У меня внутри всё похолодело. Трое. Темные, плотные плащи, глухие маски, скрывающие нижнюю половину лица. Никаких криков. Никаких победных речей или лязга оружия. Они просто вышли из леса и ступили прямо на поверхность смертоносного болота. Их сапоги не проваливались. Я видел тусклое, синеватое свечение чакры на их подошвах. Они скользили по бурлящей грязи так же легко, как обычные шиноби ходят по воде. Диверсионная тройка Амегакуре. Я замер, наполовину высунувшись из крыши тонущей повозки. Я был как на ладони. Сломанный, перебинтованный инвалид, торчащий из ловушки. Один из дождевиков, даже не ускоряя шага, подошел к нашему парализованному чунину, который с ужасом смотрел на него. Дождевик просто протянул руку, ухватил его за волосы, рывком запрокинул голову и коротким, профессиональным движением перерезал ему горло кунаем. Кровь хлестнула на черную грязь. Убийца стряхнул клинок и медленно, неторопливо повернул голову в мою сторону. Он увидел меня. И он направился прямо к повозке... Мой паникующий мозг сначала взвыл про элиту, про безжалостных убийц Амегакуре, но тут же, сквозь пелену животного ужаса, пробился холодный, циничный голос рассудка. Хотя... Какая это, мать его биджу, элита? Я видел Саламандру. Я видел, как работает настоящий S-ранг и его личная охрана. Если бы это была элита, нас бы просто стерли в кровавую пыль еще до того, как повозка коснулась бы грязи. Никто не стал бы театрально шагать по болоту, смакуя каждую смерть. Это обычные диверсанты. Крепкие чунины, может, токубецу-джонины. Специалисты по засадам, которые сейчас расслабились, потому что их ловушка сработала идеально. Они высокомерны. Уверены в своей безнаказанности. И это мой единственный шанс. Я перестал дергаться. Позволил своему телу полностью обмякнуть. Моя голова безвольно откинулась назад, ударившись затылком о край пролома в крыше. Я приоткрыл рот, пустил слюну по подбородку и закатил глаза, оставляя лишь микроскопическую щелочку, чтобы видеть свет. Я попытался скопировать то жалкое, конвульсивное подергивание, которое только что видел у нашего тонущего чунина. Дождевик приближался. Пять метров. Три. Под прикрытием покосившегося борта моя левая рука медленно, буквально по миллиметру, заскользила вниз по бедру. В госпитале с меня сняли разгрузку, забрали кунаи и танто. Но мне оставили мои грязные, изодранные штаны, чтобы не тревожить ссадины на ногах. И в скрытом шве левого кармана всё еще лежал мой последний козырь, о котором медики даже не догадывались. Два ядовитых сенбона старухи Чиё, плотно завернутые в промасленную ткань. Мои онемевшие пальцы нащупали твердый стержень. Я вытянул одну иглу, зажав ее в левой ладони так, чтобы тонкое, невидимое в полумраке лезвие едва выступало между указательным и средним пальцами. Скрип подошв. Дождевик подошел вплотную к повозке. Я слышал ритмичный, механический сип его дыхательной маски. Он не стал складывать печати или тратить чакру на технику. Зачем? Цель торчит из крыши, надышалась газом и не может даже пошевелиться. Он легко, играючи запрыгнул на край деревянного борта, оказавшись прямо надо мной. Сквозь прикрытые веки я видел его темный силуэт на фоне серого неба. Он медленно занес руку с кунаем, прицеливаясь мне точно в глазницу, чтобы не возиться с бинтами на шее. При этом он перенес вес, и его нога, обтянутая стандартным щитком, оказалась прямо на уровне моего лица. Щиток защищает голень. Плотная ткань плаща прикрывает бедро. Но подколенная впадина - сгиб сустава - всегда остается открытой. Уязвимой. Иначе шиноби просто не смог бы согнуть ногу. Я не пытался уклониться. Не пытался ударить его в защищенную грудь или лицо. Я просто взорвался коротким, жестоким движением из своего мнимого паралича. Левая рука выстрелила вперед, вложив в этот крошечный тычок всю ярость и отчаяние моего искалеченного тела. Сенбон мягко, почти без сопротивления, вошел точно под колено дождевика. По самое кольцо. Яд Песка, созданный мастерами-кукловодами для того, чтобы валить гигантских призывных зверей, попал прямо в крупную артерию и хлынул в кровоток. Враг крупно вздрогнул. Его рука с занесенным кунаем дернулась, лезвие со скрежетом вспороло дерево в сантиметре от моего уха. Он даже не успел издать звука или осознать, что произошло. Его нервная система просто выключилась. Мышцы подкосились, и тяжелая, парализованная туша рухнула прямо на меня. Меня придавило к доскам. Изо рта дождевика, прямо сквозь фильтры маски, мне на лицо хлынула густая розовая пена — его легкие уже начали растворяться изнутри. — Кенджи?! — резко рявкнул второй дозорный, услышав глухой стук падения тела на крышу повозки. Этой секундной заминки, этого крошечного окна возможностей хватило. Ирума, командир нашего эскорта, всё это время стоявший на четвереньках у края болота, превзошел сам себя. Превозмогая парализующее действие газа, харкая желчью и кровью, он в отчаянном, самоубийственном рывке выбросил руку вперед. В сторону отвлекшегося дождевика полетел кунай. Не в цель, а просто в воздух перед ним. К кольцу куная была примотана смятая взрывная печать, переделанная под светошумовую. Ай, бля! Ослепительно белый свет разорвал серость ливня. Прищуриваюсь... Вроде видно... Второй дождевик инстинктивно закрыл лицо руками, сбиваясь с ритма контроля чакры на поверхности грязи. Ирума, издав дикий, булькающий рев, бросился вперед, проваливаясь в жижу по колено, и вогнал свой клинок ослепленному врагу прямо в основание шеи. Третий диверсант, увидев, как за пару секунд его отряд потерял двоих бойцов, даже не стал пытаться вступить в бой. Внезапность была утрачена. Оценив риски, он мгновенно отпрыгнул назад, растворившись в густых зарослях папоротника, словно его тут и не было. Тишина вернулась, нарушаемая лишь тяжелым, сиплым дыханием Ирумы и чавканьем оседающего болота. Я с нечеловеческим усилием спихнул левой рукой тяжелый, уже остывающий труп со своей груди. Вытер розовую пену с лица грязным рукавом больничной рубашки. Меня колотило так, что зубы выбивали барабанную дробь. Всё было кончено. Мы отбились. Но цена была слишком высока. Повозки ушли на дно. Раненого эскорта больше не существовало. Из всего конвоя на ногах остался только еле живой Ирума, а я был всё тем же калекой, запертым в гипс. И теперь нам предстояло возвращаться в Коноху пешком. Снова... Бля... Оборачиваюсь. Ирума стоял на коленях у самого края оседающего болота и блевал. Его выворачивало наизнанку желчью и кровью. Организм чунина, натренированный сопротивляться токсинам, отчаянно пытался избавиться от остатков паралитического газа. Я сидел на развороченной крыше повозки, тяжело дыша, и смотрел, как черная жижа медленно, с влажным чавканьем поглощает тела убитых дождевиков и наших товарищей. Повозка уходила на дно. Жижа уже касалась моих босых ног - в госпитале на меня нацепили только штаны и рубашку, даже обуви не дали. Я оперся левой рукой о край доски и неуклюже, оберегая тяжелый гипс на правом плече, спрыгнул на твердую землю рядом с Ирумой. Ступни мгновенно обожгло ледяным холодом раскисшей глины. — Уходим... — прохрипел командир, вытирая рот тыльной стороной дрожащей ладони. Он с трудом поднялся на ноги, пошатываясь, как пьяный. — Третий ушел. Он не будет геройствовать один, он приведет подкрепление. Или вызовет патруль. У нас минут двадцать форы, не больше. Я кивнул. Слова не шли из пересохшего горла. Ирума бросил последний, мрачный взгляд на бурлящее болото, ставшее братской могилой для его отряда, развернулся и захромал в сторону густого подлеска, на восток. К границе Страны Огня. Я пошел следом. В теории, всё было не так уж плохо. Да, у меня нет обуви. Да, на мне тяжеленный, намокающий под дождем гипс, а очаг чакры мертв. Но впереди шел опытный чунин. Человек, который только что убил диверсанта Аме в ближнем бою, будучи наполовину парализованным. Он знает маршруты. Он умеет слушать лес. Сейчас он был моей единственной опорой. Я должен был чувствовать облегчение. Я мог просто отключить мозг, переставлять ноги и слепо следовать за спиной в зеленом жилете. Но мозг отказывался отключаться. Мы углубились в лес. Серые, замшелые стволы сомкнулись над нами, превратив ливень в тяжелую, непрерывную капель. Я шел шаг в шаг за Ирумой, но сука... Эти же кусты... Почему они такие густые?! Так кто угодно может сидеть, но вроде, спокойно... Корни! Между корнями земля слишком рыхлая, может быть растяжка! Бля-я... Ирума... Ирума, почему ты не смотришь наверх?! Там же легко можно сидеть и нас прирезать! Моя левая рука мертвой хваткой сжимала второй отравленный сенбон. Я не убирал его в карман. Пальцы побелели от напряжения. Прошло минут пятнадцать. Лес вокруг казался абсолютно мертвым. Только монотонный шум дождя и хлюпанье грязи под ногами Ирумы. Мои босые ступни уже ничего не чувствовали, превратившись в ледяные колодки. Ирума уверенно шагал вперед, прокладывая путь через заросли папоротника. Он устал, он был отравлен, его бдительность притупилась. Он поставил ногу на толстый, скрытый под прелыми листьями корень. Что-то хрустнуло... Звук ломающейся сухой древесины был негромким. Обычным. Но для меня он прозвучал как оглушительный взрыв. Как лязг куная о протектор. Мое тело сработало на голых рефлексах, в обход рассудка. Инстинкты, выкованные в аду Гнилых топей, мгновенно взяли управление на себя. Я даже не подумал. Я рухнул вниз, вжимаясь лицом, гипсом, всем своим искалеченным телом в ледяную, грязную лужу. Левая рука с сенбоном вытянулась вперед, готовая ударить. Я втянул голову в плечи, зажмурился и перестал дышать. Засада... Засада.. Нет... Они услышали нас! Нужно слиться с землей... Не дыши, нет... Сердце билось об ребра так дико, что мне казалось, его стук разносится по всему лесу. Я ждал боли. Ждал крика. Ждал смерти. Секунда. Две. Пять. Ничего не происходило. Дождь барабанил по моей спине. — Эй... Куро? — голос Ирумы прозвучал где-то сверху, хрипло и непонимающе. — Ты чего улегся? Я медленно, судорожно втянул в себя воздух. Чуть приоткрыл один глаз, не отрывая щеки от грязи. Ирума стоял в трех шагах впереди и удивленно смотрел на меня сверху вниз. Он озирался по сторонам, машинально положив руку на подсумок, но его поза не выражала тревоги. Только искреннее замешательство. — Вставай, парень, — он с облегчением выдохнул. — Это просто ветка. Я проверил периметр. Тут чисто. Никаких следов чакры на сто метров вокруг. Он протянул мне руку. Я смотрел на эту обветренную, мокрую руку в перчатке без пальцев. Затем мой взгляд скользнул по окружающему лесу. Пустому, безопасному лесу. И тут меня накрыло. Осознание ударило неожиданно и неприятно. Это была не осторожность. Это был не инстинкт шиноби. Это была безумная, неконтролируемая паника сломанного животного. Я... Я не один. Меня защищают. Здесь никого нет. Но я лежу в грязи, дрожа как осиновый лист, готовый убивать кого угодно из-за хруста гнилой деревяшки. Я сглотнул ком, вставший в горле. Проигнорировал протянутую руку Ирумы, потому что моя собственная левая рука тряслась так сильно, что я бы не смог за него ухватиться. Оперся локтем о землю и с трудом, тяжело дыша, поднялся на ноги. Грязь стекала по моему лицу, заливалась за воротник тонкой больничной рубашки. — Я... споткнулся, — сипло выдавил я, отводя взгляд. Ирума ничего не ответил. Он просто долго смотрел на меня, на мои дрожащие губы и безумный, загнанный взгляд, а затем молча кивнул и отвернулся. Мы пошли дальше. Но теперь я знал страшную правду. Гнилые топи не остались позади. Они проникли внутрь меня, въелись в подкорку, отравили разум сильнее, чем яд Саламандры отравил мое тело. Я выжил физически, но какая-то часть меня так и осталась там, под корнями деревьев, сжимая в руке кунай и ожидая смерти. И я понятия не имел, как с этим жить дальше.