Happy death day

Блас просто не верил своим глазам, казалось, что это был сон, иллюзия, обман, да что угодно, только не реальность. Он, подперев голову рукой, слабо улыбаясь смотрел прямо на Гжона, которому, кажется, было немного неловко от такого пристального взгляда друга. Вся эта привязанность к кудрявому швейцарскому мальчику началась еще на первом курсе, в первый учебный день в университете, когда Блас вылетел из-за поворота в Гжона, сбив того с ног. Они перекинулись парочкой не очень ласковых слов, так и разошлись, думая, что больше не встретятся. Но кто ж знал, что этот мудак, стоявший посреди коридора, да ещё и обматеривший его, окажется одногруппником Канто, а ему ещё и придётся рядом с ним сидеть целую пару! И, тем не менее, что-то в этом Гжоне, как, благодаря профессору Чемер, узнал Блас, зацепило его, но он не понимал, что именно. Просто не понимал. Ну а дальше пошло-поехало: начало общения, приятельство, дружба, а потом, да-да, влюбленность, именно влюбленность, со стороны Канто. Он понял, что смущается от каждого взгляда швейцарца в его сторону, от каждого сказанного ему слова. Со временем это, конечно, более менее прошло, но Блас осознал, что окончательно втюрился, да и к тому же, в парня, когда все время целью его подкатов, в трезвом виде, были только девушки. Что чувствовал к нему Гжон, испанцу было неизвестно, и неизвестно по сей день, но они хотя бы дружат, и на том спасибо. Пока Блас залипал на Гжона, тот решил осмотреться, видя, что его собеседник явно не настроен разговаривать. Мухарремай оглядывался по сторонам, рассматривая комнату, в которой они сейчас находились. Впрочем, обычная кухня, ничего особенного: бежевые обои, плита, холодильник, стол, стулья, полки какие-то. Гжон вздохнул, допивая чай, затем посмотрел в окно. — Дождь заканчивается. Я, наверное, уже пойду домой, спасибо за тёплый приём, — он встал из-за стола и помыл кружку, несмотря на то, что Блас сказал, что сам все сделает, так как швейцарец считал в порядке вещей, что после себя надо убирать. — Но мы ж тут всего двадцать минут, — удивлённо сказал Канто, поглядывая на часы, висящие на стене — Может, ещё ненадолго останешься? — Нет, спасибо, Блас, но если ты так хочешь, мы можем вместе дойти до моего дома, — улыбнулся Гжон. Канто радостно закивал и, отнеся свою кружку в раковину, вышел в узкий коридор со слабым освещением, Мухарремай — за ним. Надев кроссовки и взяв зонт, испанец громко сказал: — Я ушёл! Скоро вернусь! — А я сейчас пойду гулять, ты же не против? — спросил вышедший из-за угла Эрик, уже в уличной одежде. — Хорошо, иди. И помни, в восемь быть дома! — пригрозив указательным пальцем сказал Блас. — Помню, помню, успокойся — вздохнул Сааде, надевая свои синие резиновые сапоги. Ребята вышли на улицу, где было сыро, душно, и моросил дождик. Попрощавшись Эрик убежал, а Гжон и Блас направились в противоположную сторону, разговаривая на общие темы, коих было немало. — То есть, ты действительно не будешь устраивать тусовку или вечеринку какую-нибудь? Просто будешь тухнуть дома в свой день рождения? — изумился Канто, смотря куда-то вдаль. Блас всегда был за любой движ, он часто посещал всякие клубы, ходил на вечеринки, где зачастую напивался в хлам, начиная вытворять всякую дичь. И у него просто в голове не укладывалось, что человек хочет провести день рождения, лёжа на диване дома. Они шли по улице, уже вовсю украшенной к Хэллоуину. Тыквы с вырезанными на них лицами, флажки, искусственная паутина, фонарики, таблички с надписью «Happy Halloween » и все другие тематические штуки висели на домах, магазинах, ларьках, придавая ещё большую атмосферу надвигающегося праздника. Гжон рассматривал эту обстановку, которой в Швейцарии было не особо много, не обращая внимания на Канто. — Блас, я повторяю, я не любитель такого, — наконец-то отозвался Гжон, вздохнув, и пнув мокрую листву под ногами, о чем пожалел в следующий момент — Чёрт! Теперь кроссовок мокрый! — выругался он, тряся ногой — Так вот... — Мухарремай пошёл дальше — Может, когда-нибудь я и устрою тусовку, но не в этот день рождения, да и квартира к меня небольшая, к тому же, съемная. — А кто сказал, что тебе обязательно вечеринку устраивать у себя дома? На это клубы и бары есть. — Ой, не-е-е... — протянул Гжон. — Да ну тебя, — Блас в шутку толкнул друга плечом. Они свернули за поворот, выходя на оживленную улицу, полную людей. Поднялся сильный встречный ветер, отчего ребятам пришлось идти, сопротивляясь ему и щурясь от летевших в лицо капель дождя. — Погода — дерьмо, — Блас прервался, пытаясь нормально вдохнуть летящий в него поток воздуха — ничего другого не скажешь. — Ну а че ты от Лондона-то ожидал, м? Небось погоду как в Дубаях, что от жары подхонуть можно, — усмехнулся Гжон, передёргиваясь от холода. — Ну не этого, конечно... но я думал, теплее немного будет... — протянул Канто, сильнее закутываясь в серое пальто. — Стой! Нам туда! — останавливаясь на месте, окликнул Гжон Бласа, который прошёл мимо переулка, в который они должны были свернуть. — Ой, я забыл, — Канто тут же подбежал к Мухарремаю, и они пошли по правой стороне улицы, где тротуар был очень узкий, и им пришлось идти друг за другом, чтобы не толкаться. Когда ребята подошли к серому таунхаузу, Гжон остановился и сказал: — Ну все, я пошёл, а то домашки капец как много задали... До завтра! — До з... — не успел договорить Блас, как Гжон обнял его на прощание. Испанец просто опешил, он почувствовал, как заалели его щеки, и как участилось сердцебиение. — Пока! — Мухарремай начал подниматься по лестнице, попутно доставая ключи из рюкзака. — Пока... — наконец-то, спустя некоторое время, протянул Блас, смотря на дверь, за которой секунду назад скрылся Гжон. Поняв, что это выглядит крайне странно, ведь он тупо пялится на закрытую дверь, Блас развернулся и пошёл в обход, чтобы подольше позависать в своих мыслях, что он очень любил делать именно идя по улице. Канто шёл по пустому закоулку, пиная ногой камень и слушая любимую песню в наушниках, представляя какие-то отрывки из своих несуществующих клипов, как вдруг какой-то незнакомый парень прижимает его к стене так, что он ударяется затылком о кирпичи, и в голове тут же отзывается ноющая боль. — Мудила, блять! Что ты делаешь?! — крикнул Блас на парня, который сурово оглядывал его, держа за воротник рубашки. — Что у вас с ним было? — спокойно спрашивает незнакомец, вырывая из ушей Канто наушники — С кем было? О чем ты гово... — ЧТО У ВАС С НИМ БЫЛО?! — закричал парень, вновь тряхнув Бласа, отчего тот вновь ударился затылком о стену. — Блять, ты о ком говоришь?! Я не экстрасенс! — Канто пытается ударить прижавшего ногой, но безуспешно. — О Гжоне я говорю! НЕ ПОНЯТНО ЧТО ЛИ?! — русый парень продолжает прожигать его взглядом, поджав губы. — Ничего у нас с ним нет! А ты мог и нормально сказать, не херачить меня башкой об стену! — Блас попытался убрать руки незнакомца у себя с воротника, но тот ещё сильнее прижал его к стене, отчего ему стало сложно дышать. — А что вы делали у тебя дома?! Да сосались небось! — Мы... — Канто сделал глубокий вдох — Просто... — он снова вдохнул — Пили чай... — на выдохе закончил говорить испанец. Хватка ослабла, и русый, кинув на землю и пнув Бласа ногой, быстро ушёл, оставив того лежать на мокром асфальте, потирая дважды ушибленный затылок.

***

Гжон сидел перед учебником алгебры, подперев руками голову и вооружившись переводчиком, так как некоторые английские слова ему всё же было сложно запомнить, или он их банально не знал. — О, Боже, почему это так сложно! — возмутился Мухарремай, кидая ручку на стол, откидываясь на спинку стула и протирая глаза тыльной стороной ладони. Он вообще в принципе не любил математику, ни алгебру, ни геометрию, ничего, а про стереометрию можно даже не говорить, это вообще треш. Гжон взял со стола телефон и, от нечего делать, зашёл в Ватсап. — Ни одного сообщения от Лены... — изумился швейцарец, смотря на настенные часы, которые уже указывали на без семи минут шесть — четыре часа прошло с того момента, как она ушла из универа. Это действительно было странно, что Ландрут ему ещё не написала, хотя в сеть заходила. Она пишет ему каждый день, бывало даже, что немка писала стоимость яблок, которые она купила сегодня в магазине. Но Гжон понимал, что даже у лучшей подруги могут быть свои секреты, и это абсолютно нормально, поэтому он снова открыл переводчик и склонился над таким ненавистным ему учебником алгебры, начиная, по привычке, жевать конец ручки. Но, не успев прочитать даже одного абзаца, Гжон услышал телефонный звонок, от неожиданности которого вздрогнул. — Ну, видимо, не судьба, — слабо улыбаясь и пожимая плечами сказал он учебнику, затем посмотрел на экран мобильника. Блас Канто Гжон тут же принял вызов, прикладывая телефон к уху и вставая из-за стола, чтобы ходить по всей комнате во время разговора, как он любил делать. — Привет, Блас! — радостно сказал Мухарремай. — И тебе привет, — буркнул Канто. — Ты чего? Что-то случилось? — обеспокоено поинтересовался Гжон, вертя в свободной руке шариковую ручку, которой минуту назад собирался писать в тетради пример. — Случился твой свихнутый на голову дружок, вот что! — сердито воскликнул Блас. — Какой дружок? — швейцарец снова начал сосредоточенно жевать конец ручки. — А мне-то откуда знать?! Я шёл по улице, никого не трогал, тут какой-то левый чел меня к стене прижимает, ударяя меня башкой о неё и хватая за воротник рубашки. И начал на меня орать типо: «У вас с Гжоном че-то есть?! Че вы делали у тебя дома?!» — Блас выделил речь того парня глупой интонацией. — Погоди-погоди... А как он выглядел? — Мухарремай вмиг стал серьезным и начал смотреть на стену напротив. — Э-э-э... — протянул испанец — Ну, русый, с голубыми глазами, че тебе ещё сказать... — Больше не надо! — отрезал Гжон — Пока! Спасибо за информацию! — И будь добр, держи своего дружка, чтобы он не разнёс весь институт от того, что мы все с тобой в одном учебном заведении обучаемая, — усмехнулся Канто и скинул трубку. Гжон находился, мягко говоря, в ахуе, он, конечно, знал, что этот человек малость с катушек съехал, но чтобы лететь в другую страну и следить за ним — это было просто край всего! Мухарремай нехотя набрал номер. Как же не хотелось нажимать на кнопку «звонок» и слышать этот голос вновь, вспоминая все моменты, проведённые с этим человеком, ведь Гжон-то знает, что он обязательно ему ответит. Но, пересилив себя, брюнет все-таки нажал на эту злосчастную кнопку, и ,после нескольких гудков, послышался насмешливый голос: — Ну привет-привет. Я знал, что этот чудик тебе все доложит. — Рад тебя слышать... Бенджамин Долич... — саркастически сказал Гжон. — Ну! Я жду от тебя твоих возмущений... Давай же! — злорадно усмехнулся немец. Этот голос, эта дебильная интонация, ох-х-х, как же она до тошноты надоела швейцарцу, ему хотелось просто забыть, как выглядит этот человек, забыть его голос, забыть всё, что связано с ним. Но сейчас Гжон разговаривает с этой мразью, выслушивая его грязные насмешки. — Ты — придурок! Нахера ты это сделал?! — выпалил Мухарремай. — О, да, пошли оскорбления в мою сторону! Как мы защищаем своего нового бойфренда! — съязвил Бен. — Он не мой парень! — возмущённо воскликнул Гжон, ударяя ладонью о своё колено. — Ага-ага-ага... ври дальше, поддонок. — усмехнулся немец — За все эти три года, проведённые с тобой, я изучил тебя настолько хорошо, что теперь читаю как открытую книгу. — Бен, я прошу тебя, успокойся! — спокойно начал Гжон — Всё, что было — всё в прошлом. Наши пути разошлись, пойми это... теперь мы два абсолютно разных человека... — Твой день рождения обещает быть незабываемым, я клянусь!— воскликнул Долич и сбросил трубку. — Чего?... — только и смог пробубнить Гжон, кладя телефон на стол. Ему стало не на шутку страшно. Последние два года Бен сам не свой. Он стал вспыльчив, безумен, он стал несносен. Поэтому, слыша такую фразу от этого человека, остаётся ждать худшего.

2016 год

Гжону пятнадцать лет, он —обыкновенный подросток, обучающийся в среднестатистической швейцарской школе, увлекающийся рисованием, пением и игрой на фортепиано, во всём слушающийся мать и являющийся круглым отличником по всем предметам. В общем, просто маменькин сыночек. А потом в его жизнь, словно гроза средь бела дня, врывается он — Бенджамин Долич, собственной персоной, в которого Гжон, до беспамятства, влюбляется. Бен буквально перевернул его жизнь с ног на голову, и вместо паиньки, который с трепетом относится к каждой полученной неудовлетворительной оценке, появляется курящий и бухающий за гаражами тинейджер, забивший на эту нахер никому не нужную учёбу, он даже набил татуировку с факом и парочкой матерных слов, которая по сей день красуется на его плече, и которую он хочет уже поскорее свести. С самого лучшего ученика класса, постоянно знающего ответ на любой вопрос учителя, Мухарремай скатился до позора школы, когда полностью завалил пять олимпиад подряд, ничуть не расстроившись этому. Он просто на замечал, насколько сильно Долич влияет на него, меняя в худшую сторону. Осознание того, в кого он превратился, до Гжона дошло только в семнадцать лет, когда из-за него и его до жути ужасных издёвок сбросилась с крыши Лаура Тесоро. Именно тогда Мухарремай понял, что стал редкостной тварью, которую не беспокоит чужая жизнь, которой он лишил ни в чем не повинную бельгийку. Гжон закрылся в себе, он целыми днями не выходил из дома, сидя у себя в комнате и лишь иногда, минут на пятнадцать, выходил подышать свежим воздухом во двор. Швейцарец понял, с насколько ужасным человеком он связал свою жизнь, поэтому просто заблокировал Бена везде, предварительно написав, что больше не хочет даже находиться рядом с ним. Постепенно жизнь Гжона начала возвращаться на круги своя. Он бросил алкоголь и курение, что в первое время было сделать очень сложно, наладил отношения с матерью и нагнал остальных по учебе. В школу он так и не вернулся, продолжая обучение на дому, пока не пришла пора выбирать университет. И, даже несмотря на слишком сложные два с половиной года в его жизни, Гжону все-таки удалось поступить в Англию, куда так хотела его отправить мать. Пока у Гжона все шло в гору, Бен медленно, но верно катился на дно Марианской впадины. Он просто сошёл с ума, обезумел. Меняя номера телефонов, Долич пытался достучаться до своего уже бывшего парня, который блокировал каждый такой новый номер, от которых поступали угрозы о том, что Гжону и его сраной мамаше не жить, что Бен рано или поздно доберётся до него и прикончит, и все в этом роде. Когда Мухарремай наконец-то уехал в Лондон, он расслабился, что здесь Долич его не достанет, особенно если учитывать то, что он свалил обратно с свою Германию, но не тут-то было. Теперь Гжон сидит на кровати, обхватив руками голову и не знает, что ему делать.