И всё равно я буду тебя любить

Школа всегда была для Кастиэля местом, где на него обрушивались проблемы. Он не выделялся среди других внешностью, был умён, но нос не задирал, старался ни с кем не конфликтовать, был готов помочь, если мог, но почему-то неизменно не нравился сверстникам. В младших классах его дразнили, у него отбирали ластики и тетради, его толкали, в него швыряли мячи. Тогда это заставляло Каса переживать, но сейчас, оглядываясь назад, он понимал, что ему не стоило переживать из-за этого. Теперь всё было намного хуже. Чем старше он становился, тем жёстче и изощрённее делались издевательства. Если раньше детские дразнилки, конечно, задевали, но всё-таки были всего лишь глупостью. Теперь же оскорбления били по больным местам, задевали за живое. Вещи теперь не просто отбирали и швыряли через голову - их портили, пачкали, прятали, их рассматривали, выставляли на всеобщее обозрение, их присваивали себе. И чем старше становился Кастиэль, тем более постыдны были обвинения общества против него. То, что он гей, Кас понял рано. Уже лет в четырнадцать он твёрдо осознавал, что никто, кроме представителей его же пола, его не интересует. Он сам стыдился себя, боролся с собой, но не чувствовал ничего к девочкам. Только к парням, а точнее - к одному конкретному парню, Дину Винчестеру, с которым они учились в одном классе. И два месяца назад об этом чувстве стало известно всем. С тех пор, как мама Кастиэля снова вышла замуж, за человека властного и жёсткого, с которым у Каса отношения не сложились, он больше не был так близок с мамой, как раньше. А потому все свои переживания выплёскивал на бумагу, в дневник, который всегда носил с собой. И, конечно, однажды этот дневник стал достоянием общественности. С тех пор жизнь Кастиэля окончательно превратилась в ад. Не считая Мэг и Джо, двух девушек, относившихся к нему нейтрально, его ненавидели все одноклассники и даже представители других классов. Всего пара учителей пытались защищать его, но остальные и сами считали, что он нуждается в лечении и исправлении. Кроули, чувствовавший, что Кас сломлен, не стеснялся усугублять это состояние, иногда пуская в ход трость. В жизни Кастиэля оставалось всего две радости - письма Люциферу, дяде по матери, который жил сейчас во Франции, и Дин Винчестер, который, что бы ни делал, оставался главным человеком в жизни Новака. Ради возможности увидеть улыбку Дина, блеск его зелёных глаз, его фигуру, Кас находил в себе силы каждый день приходить в школу и терпеть издевательства. Иногда бывало лучше. Когда парни были веселы или заняты, Кастиэль отделывался легко. Его лишь толкали, обзывали и швыряли в него мелкими предметами. Но если у парней что-то случалось, или Аластар был "в настроении", то Новаку доставалось так, что порой ему приходилось уходить с уроков к медсестре и отсиживаться там, пытаясь прийти в себя. Конечно, попроси он мать или директора прямо, те вступились бы за него. Может, оскорбления ещё сошли бы обидчикам с рук, но не нанесение телесных повреждений. Вот только любовь Кастиэля к Дину развязывала Аластару и его ребятам руки. Кас не мог сказать, что Дин так же избивает его, как и остальные. Но если бы Винчестер остался безнаказанным, в то время как остальные получили бы по заслугам, это настроило бы коллектив против Дина. А Кас, считавший, что уже достаточно испортил жизнь своему возлюбленному, не мог этого допустить. Он терпел, врал, что получил повреждения сам, и активно пользовался тем, что большинству взрослых не было до него особого дела. Он ловил все хорошие моменты, чтобы вечером скрупулёзно записывать их, а потом отправлял Люциферу, а сам наслаждался его историями про жизнь где-то там, далеко отсюда. А ещё вечерами он думал о Дине. Впрочем, не только вечерами. Целыми днями именно мысли о Винчестере укрепляли его. Особенно по четвергам, когда он вынужден был долго просиживать в школе, убирая классы. Дело в том, что он делал это вместо того, чтобы посещать уроки физкультуры. Мало того, что он постоянно имел какие-либо травмы, мешавшие ему заниматься, так ещё и само его присутствие в школьной раздевалке было исключительно нежелательно. Вчера он, правда, попытался это изменить. Решил, будто может просто прийти на физкультуру и заниматься со всеми. Дурак. За это и поплатился. Нога болела, а на запястье обязательно останется шрам от сигареты. Ещё и досталось от Кроули, который теперь был уверен, что его "приёмный сын" курит. Хорошо ещё, что матери не сказал, сам разобрался, "по-мужски". Поэтому на следующий день, в четверг, Кастиэль снова вынужден был убирать классы. Народу в школе было немного, а потому никто не мешал ему двигать стулья, мыть пол и парты, поливать цветы... Такая работа даже успокаивала его, он мог думать, о чём хотел, пока выполнял такие простые обязанности. Мог представлять себе, что когда-нибудь будет жить один, в собственном доме, где он будет сам себе хозяином и где никто не станет трогать его, однажды... Увлечённый этими мыслями, Кастиэль даже не сразу заметил, что на него смотрят. Обернувшись, он тихо охнул, отступая и упираясь спиной в парту, перед которой стоял. Руки юноши дрогнули, а пространство перед глазами наполнилось тёмными тенями. В дверном проёме стоял Аластар. Конечно, Кастиэль не забыл, что сегодня футбольная команда тренируется до позднего вечера, а значит, парни всё ещё где-то на территории школы. Он просто не думал, что кому-то из них придёт в голову подниматься сюда, в классы. И он очень надеялся, что не столкнётся ни с кем из своих обидчиков хотя бы после уроков. И зачем Аластара только сюда принесло? Когда заводила обернулся к двери и запер её откуда-то взявшимся ключом, который тут же оказался на первой парте, Кастиэль затравленным зверем оглянулся на окно. Третий этаж. Ни трубы, ни выступа крыши, ему не выбраться на улицу иначе, чем через дверь. Если он, конечно, не намерен всё себе переломать, просто выпрыгнув. Но неизвестно, что опаснее, прыжок с крыши или этот тип, который непонятно что замышляет. Аластар приближался. Кастиэль, обогнув парту, отступил вперёд спиной до тех пор, пока не упёрся в один из шкафов, прикрывавших заднюю стену класса. Тут он замер, испуганно таращась на обидчика, и попытался понять, как сгруппироваться так, чтобы ему не повредили по крайней мере внутренние органы. Аластар молчал, это было очень на него похоже, в отличие от Гордона, он не любил бросать слов на ветер. Вот задира приблизился, и Кас уже ожидал первого удара, даже зажмурился и закрылся рукой, но удара не последовало. Вместо этого он услышал, как взвизгнула молния. Что бы это могло значить? Кастиэль боялся открыть глаза и посмотреть, но секунды летели, а Аластар всё не наносил ударов, а просто стоял близко. Кас почувствовал, как у него подкосились ноги, и грохнулся на пол класса, усаживаясь и сжимаясь. И в это же мгновение рискнул всё-таки взглянуть на обидчика. Аластар стоял прямо перед ним, его ширинка была расстёгнута, как и семейники, и между складками ткани Кастиэль отчётливо видел короткий влажный член, поблёскивающий при освещении верхних ламп. Тошнота подступила к горлу, и Кас снова зажмурился, не пытаясь представить, что будет дальше. - Эй, педик, - голос Аластара звучал особенно зло, как никогда раньше. Он буквально подрагивал от острой, раскаляющей злобы, которую невозможно было выплеснуть полностью. От этой злобы Кастиэлю становилось холодно. - Сделаешь мне приятно?