И всё равно я буду тебя любить

В действительности Кастиэль никогда не хотел быть с Дином. Нет, он мечтал об этом, он представлял себе это и видел во сне, но желания воплотить всё это в реальность у него не было ни малейшего. То есть настоящего желания. То есть даже узнай он вдруг, что Дин не натурал, а скорее би, Кас не посмел бы попробовать предложить ему встречаться. Только не Дину. Новак мог бы пойти на свидание с Бальтазаром - крутым, взрослым, учащимся в колледже и имеющим собственную машину. Ему не было в тот момент ни стыдно, ни страшно. Но Дина, он был глубоко в этом убеждён, Кас был недостоин. Очень странно, но, прекрасно видя все недостатки Винчестера, Кастиэль упорно видел в нём идеал, лучшего человека на Земле, воплощение всех его мечтаний. Даже зная, что Дин издевается над ним, унижает его, ненавидит и делает больно, Кас не мог возненавидеть его, прощая ему каждое подобное действие. И это не давало ему ненавидеть Аластара. Да, Кастиэль боялся этого парня до дрожи, до того, что все внутренние органы сжимались внутри в тугой комок. Он мог желать никогда не видеть этого типа, он мог считать его ужасным, отвратительным человеком, но вот ненавидеть не мог. Потому что если бы он возненавидел Аластара за то, что тот делает с ним, он должен был хотя бы осудить Дина. А осуждать свой идеал было выше его сил. Именно поэтому Кас не испытывал ненависти. Любовь надёжно защищала его от этого отвратительного чувства, делая его внутреннее чище и лучше. И за это он мог бы быть благодарен Дину, если бы только осознавал все эти процессы в себе. Но они были скрыты от него, по большей части потому, что он боялся заглянуть в себя, так как считал себя существом жалким и отвратительным. В этом и крылось то, почему он не мог на самом деле захотеть быть с Дином. Сколь бы сильно он ни любил Винчестера, эта любовь не могла выйти за грань слепого отдалённого обожания до тех пор, пока Кас был не в силах полюбить самого себя. Пока он не любил себя, он мог быть фанатом Дина, его поклонником или даже преследователем, но не парнем и тем более не возлюбленным. Но Кастиэль этого, конечно, не осознавал. Для него всё было просто. Он любил Дина, лучшего человека на всём белом свете, но быть рядом не мог. Потому что Винчестер был натуралом, который ненавидел Каса, который желал бы избавить себя от общества этого человека и у которого из-за Новака были одни только проблемы. Однако, при всём при этом, любовь к Дину Кастиэль не считал ни своей проблемой, ни своей бедой. Он был счастлив, что полюбил Дина, потому что Винчестер стал его светом, его мечтой, его единственной радостью. И желание защищать Дина, сохранять его безопасность, видеть его счастливым помогало Касу справиться с самыми тяжёлыми моментами в его жизни. Именно поэтому Кастиэль, не способный многого сделать для себя, пошёл бы на всё ради Дина. Не ради того, чтобы быть с Винчестером, так как это, по его глубокому убеждению, было невозможно, но ради того, чтобы тот был счастлив и защищён. И если он никогда не предпринимал ничего, чтобы защитить самого себя, то Дина защищал бы до последнего, если бы только мог и знал, как именно защищать. Находясь в больнице, далеко от Дина, Кас не мог чувствовать себя счастливым, даже несмотря на то, что сейчас он был защищён от издевательств, как моральных, так и физических. Получалось, что в некомфортной обстановке школы, где он постоянно был в опасности, Кастиэль чувствовал себя лучше потому, что мог видеть Дина и находиться от него в относительной близости, а здесь, пусть ему ничего и не угрожало, он чувствовал себя куда более несчастным только потому, что он не мог увидеть предмет своего обожания и узнать, как он. Кас, которому следовало бы мечтать о том, чтобы как можно дольше не оказаться в школе, с нетерпением ждал момента, когда же снова сможет отправиться туда. Аластар пришёл во вторник, спустя чуть больше недели после того, как Кастиэль оказался в больнице. Так как мамы или кого-то из школы в тот момент в больнице не было, а Кас так и не назвал имя того, кто глумился над ним, парня спокойно пустили в палату и даже оставили наедине с больным, считая, что Новака пришёл навестить школьный друг. Справившись с удивлением, вызванным визитом этого человека, Кас вдруг понял, что очень и очень напуган. У него была кнопка вызова медсестры, да и на любой шум прибежал бы кто-нибудь из медицинского персонала, а значит, Аластар просто не смог бы ударить его здесь, но почему-то внутри всё упорно сжалось, и Кас почти увидел, как его скинут с кровати и снова превратят в футбольный мячик. Страх усиливался всё больше по мере того, как по лицу Аластара расползалась кривая усмешка, неприятная и жёсткая. Страх настолько парализовал Новака, что тот не смог ни обратиться к медсестре, которая привела посетителя, ни нажать на кнопку. Он просто остался сидеть в одной позе, расширившимися от ужаса глазами наблюдая за тем, как мучитель приближается к его кровати. На секунду Кастиэлю показалось, что Аластар сейчас возьмёт подушку и станет душить его, пока Кас не перестанет подавать признаки жизни. Но гость лишь огляделся и, подойдя, уселся на стул, брезгливо глядя на книгу, которую Новак оставил открытой на тумбочке. Судя по всему, литературный вкус Кастиэля пришёлся задире не по нраву. - Привет, крошка, - усмехнулся он, нарушая длительное молчание. Кас шумно сглотнул, не зная, что ему делать. Нажимать на кнопку было страшно. Прежде, чем придёт медсестра, Аластар успеет ударить его раз или два. А так, может, и ничего, может, и обойдётся. Он ведь пришёл сюда не для того, чтобы избивать свою жертву? Слишком глупо даже для него. - Зачем ты пришёл? - спросил Новак вместо приветствия. Он не собирался быть приветливым и вежливым с таким человеком, тем более, когда был так напуган. Надо ли говорить, что он не хотел видеть этого типа рядом с собой? Но в общении с ним нельзя было сослаться на головную боль. Или звать медсестру, или ждать, пока мучитель уйдёт сам. - Поговорить, - спокойно заметил Аластар. Надо сказать, что если не считать улыбки и выражения глаз, страшного, не человеческого, он выглядел вполне вежливым типом. Белая рубашка, чёрные брюки, спокойный тон. Это всё было странно для того, кто обычно пускал в ход не язык, а кулаки и сильные частые пинки. - О чём? - Касу хотелось сказать, что им не о чем разговаривать, но побоялся, что это прозвучит слишком резко. Ему не хотелось доводить или провоцировать Аластара, который и так был более чем опасен и в таком, достаточно спокойном состоянии. - О твоём милом Дине, - озвучил отморозок то, что Кастиэль больше всего боялся услышать. За себя он, конечно, боялся, но это был простой животный страх, заставляющий убегать, замирать, сжиматься. Это был инстинктивный страх живого существа перед физической опасностью. Его можно было преодолеть. Страх за Дина был другим. Кас, не имея возможности контролировать ситуацию, складывавшуюся между Аластаром и Винчестером, боялся так, что разум отказывался служить ему, а сам он был готов пережить что угодно, лишь бы только ничто не угрожало его обожаемому Дину. Примерно так мать боится за своего ребёнка. - Не трогай его, - жалобно и жалко попросил Кас, понимая, что слов, конечно, будет недостаточно. Аластар не мог просто сказать "ладно" встать и уйти, он был не таким человеком. И если бы он на самом деле решал, трогать Дина или нет, Кастиэль был бы последним, к кому он обратился бы за советом по этому вопросу. - Почему нет? - усмехнулся Аластар, явно упиваясь тем, как изменился страх жертвы. Теперь Кас не нажимал на кнопку не потому, что боялся получить в нос, а потому, что должен был услышать всё, что касалось Дина. - Я могу стереть его в порошок. А могу сказать ребятам, что он приходит сюда каждый день, чтобы подержать тебя за руку. И тогда за меня всё сделают они, - он откровенно смеялся, но выражение глаз всё равно оставалось каким-то нехорошим. Отвратительным и жестоким, такое бывает только у людей, которые никогда по-настоящему не смеются, а всегда только делают вид. - Это ложь! - упрямо отозвался Кастиэль, прекрасно понимая, что вопрос лжи и правды не стоит. Никому не нужна правда, всему нужно то, что им понравится. То, что можно использовать для себя. А парням, лишившимся боксёрской груши, нужна новая, которую будет, за что ненавидеть. - Так скажешь ты. Так скажет он. Но поверят мне. Особенно после того, как он полез тебя защищать. Это было так романтично! - Аластар пододвинулся вместе со стулом ближе, словно то, что он собирался сказать дальше, было страшной тайной, которую Кас должен был тщательно оберегать. - Важно то, что ты готов сделать, чтобы я так не сказал, - он ждал ответа. Именно в этот момент Новак осознал, что ему ещё есть, куда падать. Да, его били и унижали всячески, но это не могло уничтожить его личность. А вот то, на что он дал бы своё согласие сам, могло. Потому что если то, что делали с ним без его желания, характеризовало только тех, кто издевался над ним, то то, на что он дал бы своё согласие, было бы его решением и его выбором, а значит - частью его самого. И если раньше его жизнь порой казалась ему адом, то теперь становилось понятно, что перед ним открыто пространство для куда большего падения и уничтожения его как человека. - Всё, - выдохнул Кас почти беззвучно. Он не мог позволить, чтобы Дину делали больно. Тем более, чтобы Винчестеру делали больно из-за него, Кастиэля. Если бы Дин не вступился за него, они с Аластаром продолжили бы быть хорошими приятелями. И тот никогда не посмел бы сделать что-то плохое Дину. А даже если и попробовал бы, никто не поверил бы. А теперь, когда ребята видели, как Дин возился с грязным педиком, у Винчестера в глазах общества на руках осталась грязь, за которую его можно было ненавидеть. И пусть он сделал это не ради Каса, а ради своего брата, это уже не имело значения. Толпа увидела новую жертву, которую можно было уничтожить по первой отмашке главаря. - Умничка, - похвалил Аластар, протянув руку и погладив Кастиэля по щеке. Тот не попытался отстраниться или избежать прикосновения, он вообще никак на это не отреагировал, упершись взглядом в маленькую точку на противоположной стене. Смотреть на собеседника не хотелось совершенно. - Знаешь, что ты будешь делать? - Нет, - соврал Новак. Он знал, точнее догадывался, но даже произносить это вслух было противно. Аластару не нужно было согласие на то, чтобы бить свою жертву. И он пришёл не просить Каса молчать, и так было понятно, что паренёк ничего и никому не скажет. Нет, Аластару нужно было согласие на то, в чём Кастиэлю предполагалось активно участвовать. От него нужно было действие, порочное и грязное. - Сейчас ты полежишь в больничке и поправишься, - Аластар двумя пальцами погладил упрямо сжатые губы Каса, но не попробовал протолкнуть между ними пальцы, а только поднялся выше и надавил на нос, который уже почти зажил, но всё ещё упорно болел при таких вот воздействиях. - А потом ты придёшь в школу, и, когда я скажу, встанешь на коленки, откроешь ротик и будешь сосать, понятно? - Кас молчал. - Я сказал, тебе понятно? - Да, - сказал он, стараясь сохранять хотя бы внешнее спокойствие. Перед глазами он упорно видел член Аластара в тот самый момент, когда он расстегнул брюки там, в классе. Неужели ему придётся взять в рот это? - Хороший мальчик, - снова похвалил Ал, поднимаясь со стула. - Начинай учиться работать ртом, тебе пригодится, - он отошёл к дверям палаты и, одними губами, так, чтобы не услышали в коридоре, добавил ещё. - Может быть, когда-нибудь я захочу трахнуть тебя не только в рот, - он вышел и закрыл за собой дверь. Вздрогнув, Кас повалился боком на кровать и, укусив подушку, разрыдался от ужаса и отчаяния.