И всё равно я буду тебя любить

Любовь Кастиэля спасала его. Если не от физической боли и унижений, то от внутреннего разложения. Она защищала его от ненависти и от самых страшных проявлений человеческих чувств. Да, она обрекала его соглашаться на условия Аластара, делать то, что велит этот подонок, но, несмотря на это, заставляла жить, чувствовать, даже радоваться. Пусть его жизнь и была невыносима, Дин мог стать светлым моментом в ней, защитив Кастиэля от окружавшей его тьмы. Не ко всем любовь, пусть даже сильная, была так добра. Людям свойственно проявлять жестокость. Одни делают это лишь пару раз за свою жизнь, а потом сожалеют об этом. Другие выплёскивают её из себя систематически. Кто-то проявляет жестокость только к тем, кто, по его мнению плох. Кто-то только к обидчикам своих близких. Кто-то только к слабым или наоборот, только к сильным. Для кого-то быть жестоким - обычная физиологическая или психологическая необходимость, то, что не получается контролировать и сдерживать. У кого-то это - реакция на стресс или на страх. У кого-то - часть собственной защиты, которую этот человек просто не может взять и снять с себя. Для Аластара жестокость была проявлением любви, причём любви сильной. Да, Ал был сильно, почти непереносимо влюблён в Кастиэля. И каждый раз, причиняя этому юноше боль или заставляя других делать это, получал такое мощное эротическое удовольствие, что едва мог сдержаться. И да, ему стоило больших усилий скрывать собственное возбуждение, когда он разглядывал разбитое лицо или покалеченное тело своей жертвы. Аластар любил Каса не той светлой любовью, которую Новак испытывал к Дину. Не любовью собственника, которая вынудила бы его оберегать объект своего практически обожания. Не любовью страстной, которая должна была заставить его желать лишь постоянно иметь с предметом страсти сексуальную связь. Это была любовь больная, неправильная, любовь маньяка, преследователя, любовь насильника и убийцы, которую тот испытывал к жертве. Парень не испытывал трепета при мысли, что мог бы долго и нежно ласкать тело своего любимого, что мог бы целовать его губы, носить на руках и говорить с ним, держа за руку. Но внутри всё кипело, когда он представлял, во что может превратить лицо Кастиэля несколькими ударами. И, тем более, при мысли о том, как будет выглядеть Кас, когда, преодолевая страх, отторжение и отвращение, будет брать в рот его, Аластара, член. Подросток хотел видеть это. А ещё он хотел видеть, как Новак сгибается от боли, как по его лицу течёт кровь, как он задыхается, когда сильные пальцы сдавливают его шею. Он хотел бы ощутить, как в этом прекрасном теле ломается какая-нибудь кость. И он не мог представить себе ничего совершеннее и сексуальнее Кастиэля, сломанного, лежащего в почти неестественной позе, пытающегося отдышаться и научить своё сердце биться заново после секса, по сути являвшегося бы изнасилованием. Последнее время Аластару было мало порно. Фальшь он чувствовал за версту, а актрисы и актёры не умели толком изобразить, что им больно и совсем не хочется. Изнасилования на экране выглядели комично и ужасно глупо, слишком наиграно и даже омерзительно. Это была лишь игра, а парню не нужна была игра. Ему нужна была реальность, жестокая, суровая и кровавая. Доставать же видео реальных изнасилований становилось тяжелее с каждым месяцем. Мало того, что их снимали мало, нерегулярно и осторожно, так ещё и сайты с ними вечно закрывали, кого-то постоянно сажали, и не успевал Аластар найти хороший источник настоящей боли и настоящего насилия, как приходилось уходить и искать новый. И тут так вовремя подвернулся этот Дин, точнее не подвернулся, а подставился, давая возможность сделать с Кастиэлем практически всё, что угодно. Нет, Аластар не видел в нём соперника или конкурента. Дин не претендовал на обладание Касом, а чувства и мысли жертвы волновали будущего насильника меньше всего. Он даже не был бы против, если бы Новак спал с Дином. Аластару нужно было лишь бить и трахать его, чтобы чем-то заткнуть дыру внутри себя, чтобы не сжиматься в комок на собственной кровати, ощущая, что желания поедают, и ты теряешь собственную личность, растворяясь в пустоте бесконечного космоса. По сути, Дин помог приятелю дважды. В первый раз, когда не дал убить Кастиэля. Аластар тогда на самом деле рассвирепел и вполне мог забить свою жертву насмерть. Он почти хотел этого. Если не мог изнасиловать, то, по крайней мере, остановить в этом человеке жизнь. Он уверен, что кончил бы только от этого, не прикасаясь к себе. Но Дин так мудро и так резко спас положение! Второй раз Дин подставился. Теперь многие думали, что ему, по крайней мере, не безразличен Кастиэль. Это делало его уязвимым. А уязвимость Винчестера позволяла вертеть Касом, как игрушкой, заставляя его сделать всё, что Аластару было угодно. Ради Дина этот милый мальчик встанет на коленки и откроет ротик. И будет давиться слезами и выделениями чужого тела, но не посмеет ни укусить, ни воспротивиться. Кас будет хорошим мальчиком, если Аластар скажет, что с Дином всё будет хорошо. Но как же тяжело было сейчас, без этого мальчика! Аластару казалось, что он сойдёт с ума. Раньше, измываясь над Касом в школе, он мог снять напряжение в туалетной кабинке или, дождавшись окончания уроков, отправиться домой и, наедине с собой, вспомнить всё, что было в этот день. Теперь же он не мог толком удовлетворить себя, даже глядя на экран компьютера, где какую-нибудь дурочку грубо брали в туалете клуба. Это не возбуждало так сильно, как синие глаза на бледном, залитом кровью лице перепуганного мальчишки. А воспоминания, тем временем, потёрлись и потускнели, стали слишком старыми и слишком изжитыми. Даже визит в больницу не помог. Кас был напуган, но этого было явно слишком мало. Ему почти не было больно, даже когда Аластар потрогал нос, да и раны почти все зажили. А ударить его парень так и не смог, кругом был медперсонал, слишком опасно. И, что самое поганое, найти другую жертву он тоже не мог. Он пробовал, не в школе, правда. Никакого эффекта. У него даже не встал. В одиночестве, то есть лишённый жертвы, Аластар страдал. Он стал ещё более жёстким и раздражительным, чем обычно. Он бродил по своей квартире и то падал на пол, не в силах справиться с собой, и катался по нему от одного препятствия к другому, то бил кулаками стену, то резал руки, чтобы сдержаться. Он был определённо одержим или болен. Или это одно и то же? Ему, наверное, нужна была помощь. Вот только он сам так не считал, а кого-то, кто мог бы просто заметить и вмешаться, заставить его пойти к врачу или, по крайней мере, угомонить, не было в его окружении. Аластар жил один, родителям, избивавшим его в детстве, было плевать. Можно сказать, для него тоже единственной радостью в жизни являлся Кастиэль. Только радость была другой. Жестокой, чёрной, грязной. Радостью, которая дарила другому только боль и отчаяние. И Аластар понимал это, пусть и не признавал. Он даже осознавал где-то там, внутри себя, что не должен так поступать с Касом. Но как можно было остановиться? Как можно было остановиться, если за день он был счастлив лишь тогда, когда бил или унижал, или тогда, когда вспоминал это, лаская себя? Если без этой разрядки он терял контроль над собой, не мог спать и терял аппетит? Если Кастиэль, избитый и сломленный, снился ему в прекрасных снах, из которых не хотелось выбираться утром? И если жизнь без этого удовольствия не имела никакого смысла? Зачем Аластару было жить вообще? Его не радовали обычные удовольствия. Ни развлечения, ни спорт, ни творчество, ни отдых, ни учёба. Ничего кроме того, что он делал со своим отчаянно любимым Касом. И зачем ему было жить без этого? Никакой цели, никакого стремления, никакой мечты. Только грязные фантазии, приносившие короткое облегчение. И как Дин был центром всего для Каса, так сам Новак был центром жизни Аластара. И изменить что-либо он был, конечно, не в силах. Точно так же, как сам Аластар не был в силах остановиться, сдержать себя, даже отдавая себе отчёт в том, как и чем закончит, если не прекратит. Он стремительно нёсся к пропасти.