Из света и тени

Я встретил голову гиены На стройных девичьих плечах.       

Николай Гумилев

27 декабря 1908 год Российская Империя, Царское Село

            Дмитрий уже собирался ложиться спать, когда услышал стук в дверь, настолько робкий, что его вовсе можно было счесть за скрежет собственных усталых мыслей. Так он и подумал в первый момент, но потом все же подчинился предчувствию и, подойдя к двери, произнес, переходящее в протяжный зевок: «Да?». Все еще не верилось, что его в самом деле кто-то решил побеспокоить в этот час, а потому он и не старался придать речи хоть какое-то подобие членораздельности. И зря. В ответ на его мычание из-за двери раздался голос Татьяны.              Дмитрий поспешно застегнул обратно рубашку.       — Конечно, заходи.       Татьяна открыла дверь, несмело скользнула взглядом сначала по Дмитрию, потом по комнате (раскрытые книги, смятые черновики писем, сбитое постельное белье, он действительно и представить не мог, что кому-то придет в голову зайти в его спальню после полуночи) и неуверенно покачнулась на мысках.       — Прости, я не разбудила? — очевидно, ответ был «нет», но приступить к делу сразу ей не позволяло воспитание.       — Что-то случилось? — Дмитрий на всякий случай посмотрел во тьму дворца, расползающуюся за ее спиной. Нет ли там кого-то еще? Он бы совсем не удивился, приди к нему Анастасия или хотя бы Алексей, визит Ольги был бы объясним, но Татьяна… Ее близость с матерью всегда несколько отталкивала Великого князя. Вызывала слишком много опасений.       Татьяна поджала губы. Несмотря на всю неуверенность и неловкость, вид у нее был не по-детски суровый, так что, будь она лет на десять старше, Дмитрий бы подумал, что ему предложат вызвать на дуэль назойливого кавалера. Но любые идеи, содержащие в себе слово «дуэль» все еще отзывались глухой болью.              В светлой детской душе явно происходила какая-то борьба: Татьяна медленно шевелила губами, точно повторяя про себя заготовленные заранее слова, а потом замирала. Дмитрий и вовсе начинал полагать, что она повернется и убежит прочь, что было бы, конечно, не в ее духе, но вполне соответствовало ситуации. И никто, кроме нее, не мог принять это решение. Однако Дмитрий уж очень хотел спать; неожиданность происходящего взбодрила его, но этой энергии надолго не хватит, так что стоило со всем разобраться и разойтись по комнатам.              — Что случилось? — повторил он, наклоняясь. — Ты можешь мне рассказать, я никому не проговорюсь. Какая нужна помощь?       Татьяна вскинула голову, нахмурилась еще сильнее и уверенно и четко сказала:       — Ты должен их остановить.       — Кого? О чем ты?       — Это опять Настя! Нам Григорий Ефимович рассказывал про гадания и про то, что нечисть может приходить! Он нас предостерегал такого не делать, а она… — голос девочки дрогнул, и она поспешно отвернулась, потирая щеки ладонью. Дмитрий был поражен. Какие гадания?! В Александровском дворце?! Как Распутину вообще пришло в голову говорить об этом с детьми? Он уже собирался ответить, но, не вытерпев, Татьяна снова взглянула на него и горячо выпалила: — Даже Оля согласилась!              Представить это было уже совсем невозможно. Всегда рассудительная, ответственная, Ольга согласилась на это? Зачем?              Дмитрий шумно выдохнул и в последний раз обернулся на подаренного Феликсом Стокера, который остался лежать на кровати. Позже, когда дети будут уложены спать, он еще посмеется над этим совпадением, а пока можно было только горько вздыхать и надеяться, что разговор не затянется надолго.              — Я хотела предупредить маму, но они бы обиделись, — объясняла Татьяна по дороге. Голос ее звучал еще более виновато, чем прежде, однако Дмитрий не поручился бы, что ему не показалось. В темноте, не глядя, чужие чувства становились еще менее очевидными, чем прежде. И лишь в одном он был уверен: Татьяна не ошиблась, придя к нему, а не к императрице. Она бы разочаровалась и в дочерях, и в служащих, которые не виноваты в том, что ночью всякого человека клонит в сон и что дети мастерски притворяются прилежными, в душе сохраняя верность самым непредсказуемым шалостям, а Великий князь был вариантом вполне безопасным.              Впрочем, следовало отдать должное: подготовиться девочки сумели. Они не стали рисковать и гадать у себя, а спустились в безлюдное неиспользуемое крыло и закрылись в комнате, которая, похоже, некогда предназначалась для фрейлин или лакеев; найти ее было непросто, но зато уместиться могло порядка десяти человек и пары предметов громоздкой старинной мебели.              У двери Татьяна приложила палец к губам и прислушалась (что было лишним, потому что шорохи и голоса стали различимы еще с полминуты назад), а потом тихо-тихо произнесла:       — Я не говорила, что пошла за тобой.       Было бы странно, предупреди она всех заранее. Дмитрий кивнул. Медлить явно не стоило: мало ли, что они, во главе с Анастасией, успеют натворить за это время. Но Ольга! Он все еще не мог поверить, что обманулся ее взрослостью! Чем объяснялось то, что она, как маленький ребенок, согласилась на эту игру?              Чем? Не тем ли, что эту мечту о гаданиях им внушил не вызывающий доверия старец, перед которым почему-то так охотно раскрывались двери домов самых интеллигентных семей? Не тем ли, что само рождение ее любимого брата многие связывали с сеансами французского шарлатана? Не тем ли, что ее отец свято верил, что однажды говорил с собственным родителем, почившим и давно похороненным? Все начинается с малого, и оккультные ритуалы спиритов рождаются из простых гаданий, с той лишь разницей, что зеркала и карты не возьмут за свои аморфные предсказания денег.              Дмитрию так хотелось поверить в торжество разума, но он стоял у закрытой двери, понимая, что ничего не сможет изменить. И было странно, что Татьяна пришла к нему за помощью. Было странно, что она оказалась не согласна на эту игру.              «Неужели тебе самому никогда не хотелось подсмотреть? Поверить? Если ты веришь в Бога, то почему бы не поверить в чертей?»              Потому что в этом нет никакой логики. И он хотел бы верить в ее отсутствие, но вместо этого начинал сомневаться, и как вообще вышло, что решать все это должен он, Великий князь, временный гость, чужой человек?              Дмитрий толкнул дверь. И без того прикрытая неплотно, она ударилась о стену, прервав мельтешение в комнате и всех порядком перепугав. Если честно, Дмитрий и сам не ожидал такого эффекта, но продемонстрировать свой испуг не мог: как-никак он пришел ругаться и ворчать, а не быть таким же, как возмущенные и смущенные его появлением дети.              Не быть таким же…?              Разве не за это они полюбили его? Не за то, что рядом с ним можно было не осторожничать, как рядом с родителями и учителями? Ругаться, шуметь, говорить глупости? Задавать самые простые и самые сложные вопросы? Пробовать и ошибаться? К чему потребовалось нарушать их благополучие?              Почему ты против этой невинной игры? Боишься, что она действительно может им навредить?              Первой очнулась Ольга, она отпрянула от стола, на которой опиралась, и кинулась к Татьяне.       — Зачем ты его позвала?!       — Чтобы хоть кто-то вам объяснил! — Татьяна инстинктивно спряталась за спину Дмитрия, вцепившись ему в локоть. — Почему ты сама не понимаешь?       — Если тебе не хотелось участвовать, то ты могла просто остаться в комнате! — казалось, Ольга не замечала его совершенно, что было во-первых, несвойственно ей, а во-вторых, просто невежливо настолько, что Дмитрий окончательно перестал понимать, как реагировать. Да и Татьяну было жалко: конечно, в глазах своих сестер она выглядела предательницей, но мотивы ее были вполне ясны.       — А вдруг ему тоже интересно?! — Анастасия подскочила к Ольге сзади, хватая ее за руку. — Митя, хочешь с нами?              Пожалуй, только этот жест Ольгу и остановил. Она резко покраснела, отступила на шаг и отвернулась. Стыдно ей было или обидно из-за поступка сестры, разгадать не представлялось возможным, но Дмитрий чувствовал, что возникший конфликт решать придется тоже ему. И для начала неплохо бы разобраться с масштабом бедствия: пока в дверях разыгрывалась настоящая театральная трагедия, Мария, сидя на коленях перед безыскусным деревянным столиком, сжимала в руках истлевшую до половины спичку, появление Дмитрия прервало ее в самом разгаре подготовки, потому что зеркало еще лежало на краю стола, а свеча едва-едва разгоралась; источником света пока что служил напольный светильник, а кроме него да этого столика вся мебель была укрыта чехлами и сдвинута к стенам. На одном из стульев сидел, уронив голову на задние лапы, темно-коричневый медвежонок.              — Татьяна просто попросила меня убедиться, что с вами все будет в порядке, — медленно произнес Дмитрий и прикрыл за собой дверь. Меньше всего им было нужно привлечь еще чье-то внимание. — Давайте вы расскажете мне, что делаете, и мы решим, стоит ли продолжать.       Идея хорошая, но Дмитрий не учел самой главной детали: такие уговоры подошли бы Марии или Алексею, но не Анастасии, жадно хватающейся за любое начинание, и не Ольге, которой было тринадцать и которая сама решала, что ей стоит делать, а что — нет. Так что одна теперь брезгливо поджимала губы, а вторая молчала. И молчание это, так не похожее на обычную теплоту, давалось Дмитрию еще сложнее, чем предчувствие предстоящего разговора.              Видя, что сестры не готовы на уступки, Татьяна обошла Дмитрия и собралась было заговорить первой, но тут Анастасия подскочила, отодвинула от стены стул, почти толкнула на него Дмитрия и посмотрела на старших сестер:       — Вы же все равно не верите, что это работает! Так пусть Митя посидит с нами!       — Настя, нельзя же! — это была уже Мария, впервые проявившая хоть какие-то признаки жизни и интереса к происходящему.       — А то что? Черти утащат? — Анастасия повернулась к ней, вскидывая вверх руки. — У-у-у! Вместо жениха покажут тебе лешего!       — Да какой вам жених, — Татьяна, выговаривая последнее слово, покраснела так, будто говорила не о браке, а о чем-то совершенно неприличном. — Куда вам?       — Ты же не веришь! — Анастасия снова посмотрела на нее и чудом не упала, резко повернувшись на каблучках.       — Не верю! Это всего лишь сказки!       — А мы любим сказки!              — Девочки, прошу вас! — Дмитрий не выдержал. В висках уже гудело от Настиного звонкого голоса, а к головной боли он в последнее время относился особенно настороженно. — Давайте мы просто поговорим? Я, — он должен был выбрать между Татьяной или остальными, между сухим «положено» и собственной волей, желанием не нарушать веру в него, не вмешиваться в чужую юность, между богом, в чьи светлые глаза он смотрит в каждом храме или интересом, — не собираюсь вас останавливать, но хочу убедиться, что вы будете в порядке.              Татьяна пораженно распахнула глаза и прижала руку ко рту. Спасая остальных, он все же разбил одно крошечное светлое сердце.              Анастасия сощурилась, потом посмотрела на Ольгу (та лишь безразлично и устало пожала плечами: делай, что хочешь) и с воодушевлением заговорила. Она указывала то на Марию, то на свечу, то переминалась с ноги на ногу и подпрыгивала, то вдруг почти падала Дмитрию на колени, когда наклонялась, чтобы прошептать в самое ухо: «Они не знают, но мне Григорий Ефимович сказал, что все это правда-правда!»              Боже правый, как же горели ее глаза! Сколько в них было надежды и простого детского «хочу»! С год назад Дмитрий бы, не задумываясь, растоптал его в угоду неумолимому правилу. Что там, с год назад никто бы не постучался посреди ночи в его спальню, чтобы просить о помощи. А сегодня разве он смел прерывать эту игру? Он не был праведником, но, что важнее, не был лицемером.              Дмитрий взял Анастасию за руку, крепко сжимая в ладонях крошечный кулачок.       — Ты так хочешь уже сейчас найти себе жениха?       Девочка нахмурилась, поджала губы и замерла. Им всем был известен ответ: разумеется, нет. Целью гаданий было иное. И она понимала это не хуже других. Но признаться в этом, значило бы подтвердить и глупость всей затеи, чего Анастасия позволить себе, конечно, не могла. Итак, выхода не было.       — Тогда вот что, — продолжил Дмитрий шепотом, — готовьте пока все, а я поговорю с Таней, ладно?       Анастасия вскрикнула, и он едва успел отстраниться, чтобы не оглохнуть еще сильнее, чем прежде.              Татьяна смотрела, конечно, волком. Она была обижена и зла: на Дмитрия и на себя за то, что доверилась. А Ольга, любимая сестра и верная подруга, и не пыталась найти утешений и оправданий. Она сама будто чувствовала вину, и потому, когда Дмитрий проходил мимо, отвернулась, упрямо кусая щеки. Должно быть, ей, как и Марии, было неловко и стыдно за то, что кто-то чужой все же узнал их тайну.              — Я просила тебя, — дрожа, прошептала Татьяна, когда они оказались в соседней комнате. — Я думала, что ты поможешь! А ты послушал их!       Последние слова утонули в тяжелом всхлипе. Не в силах смотреть на детские слезы Дмитрий нерешительно обнял ее, чувствуя, как тут же вцепляются крепче в его одежду короткие ноготки. Он заговорил снова, на ходу отыскивая оправдания и чувствуя, что больше, чем несчастной девочке, они нужны ему самому:       — Чего ты так боишься? Девушки на Руси всегда гадали, будь это так страшно, то не стало бы ежегодной традицией. Главное, не забывать и Бога, и никакие черти страшны вам не будут. Неужели кроме этих крестьянских баек Григорий Ефимович не рассказывает вам про Библию? Про божью милость? Нужно быть совсем грешником, чтобы его разозлить, а это так…       — Но Светлана! — глухо всхлипнула Татьяна, не смея пошевелиться. Дмитрий тихо рассмеялся, потирая ее ссутуленные печалью плечи.       — Светлана! Светлана — всего лишь герой истории. Не скажешь же ты, что все книги пишутся о реальных происшествиях? Тургенев писал про мужчину, облетевшего всю Европу с вампиршей, и что же, это тоже существует? — вдруг, словно очнувшись, Дмитрий отстранил девочку на вытянутых руках и нахмурился. — А чем кончилась «Светлана»?       Вот и оно: ребенок, она запомнила лишь то, что потрясло ее и напугало, поразило воображение, оставив в стороне все прочие скучные мелочи.       — Она проснулась.       Изумленная Татьяна обернулась на дверь. Может, тоже думала, что вот-вот проснется от кошмара, в котором ее сестры затевают колдовские ритуалы?              — Все будет хорошо, — повторил Дмитрий. — А если не хочешь участвовать, то возвращайся к себе. Но это — их жизнь. Пусть проводят ее так, как хотят. Повзрослеть, стать правильными, запомнить все правила они всегда успеют.       Он подумал о своей Марии. О том, как несколько дней, словно хлесткие удары прута, перевернули ее жизнь: отъезд отца, смерть дяди, помолвка; конечно, невольно все это приходилось замечать и ему, но сестра, кажется, всегда реагировала острее. Взрослее. Дмитрий этого никому бы не пожелал.              — Я останусь, — окончательно успокоившись, сказала Татьяна. Она вытерла слезы. Глаза остались по-прежнему красными. — Прости меня.       Дмитрий мотнул головой.       — Не за что. Ты меня прости.       — Ты ведь останешься? — она уже приготовилась толкнуть дверь, но этот вопрос взволновал ее сильнее предыдущего извинения. Вернулось прежнее выражение неуверенности и беспокойства, а вместе с ним — желание обнять и утешить. И надо же было проклятому старику все это затеять!       — А зачем? Неужели вы не управитесь сами? Не присмотрите за Настей? — пусть подавленная и расстроенная Татьяна не смогла бы ее остановить в случае необходимости, но Ольга — вполне. Ей всегда хватало самообладания и здравого смысла, пусть он в этом и засомневался сегодня ночью, но… Если бы изначально его пригласили не как жандарма, а как участника, смог бы он отказаться? Отринул бы соблазн поиграть с тонкой материей темноты?              Не те же ли самые вопросы он задавал Ольге? Отказалась ли бы ты лишь потому, что против семья?              Может статься, она оказалась не безрассуднее, не глупее, а смелее? А в Дмитрии говорила трусость, а не попытка договориться с по-настоящему дорогими идеалами?              — Я думала, — Татьяна вздохнула, снова потирая ладонью глаз, — так было бы лучше. Настя не против, Оля, я думаю, тоже, а Машу… Ее мы уговорим.              Неужели тебе совсем не интересно?              — Ладно, я подумаю, — Дмитрий улыбнулся, не намереваясь задерживаться ни на секунду. Он никогда не читал о гаданиях специально, но представить себе взрослого юношу в компании сгрудившихся вокруг подернутого пеленой зеркала девчонок (дочерей Государя!) было просто невозможно. Так нельзя! Не в том заключалась магия этого таинства, не о том слагали сказки… Да и кроме того, это просто неловко. Ему не место среди них. Он не должен этого знать, и видеть, и…              Конечно, он остался.              Гадать договорились по очереди, от младшей к старшей. Анастасия первая прогнала всех в противоположный угол комнаты, взмахнула распущенными волосами, села и уставилась, широко раскрыв глаза, в зеркало.              Тишина была непроницаемой. Трещали свечи.              Зажатый между хмурой Татьяной и не менее хмурой Ольгой, Дмитрий не сводил глаз с маленькой девочки, чьи мягкие округлые черты плыли в неровном пламени. Погруженные в сумрак внимательные глаза неотрывно наблюдали собственное отражение. Будь в комнате светлее, будь цель этого вечера иной, ее сосредоточенность сошла бы за фальшивую изломанную игру юной актрисы, но в темноте и тишине дворца, при змеиным шелестом звучащей присказке…              В какой момент это перестало быть игрой? В какой момент, затаив дыхание, они все поверили в то, что что-то должно произойти?              Недвижимые, недышащие, они смотрелись в Анастасию, как она — смотрелась в себя. Маленькая девочка, по нерассудительности взрослых, отправившаяся на поиски судьбы. И если позволить себе верить, что все это правда, что тонкая зеркальная гладь отделяет их от проказливого беса, то как только решились они пустить ее? Совсем юную, совсем чистую, усадить перед зеркалом, зажечь этот огонь, чтобы дрожали, стянутые мраком черты, и слезились от напряжения глаза? Белое лицо казалось еще белее, выступало подобно луне на бесцветии небосвода. Минута, две, три: в замершей ночи она сама вот-вот станет призраком без плоти и крови, останутся лишь эти глаза, распахнутые, как у андерсеновских собак.              И если Анастасия станет призраком, то они будут ее безмолвными, покорными тенями, волочащимися следом без интереса и трепета, ведомые одной лишь привычкой.              — Мама!              Стул полетел на пол, ударившись спинкой о стену. Наступив Татьяне на ногу, Дмитрий подскочил с места. На поясе не было ни сабли, ни пистолета (да и помогут ли они от черта или Дьявола?), но еще были силы, и в голове крутились обрывки всех известных молитв, и святых имен, и…              Когда Анастасия разразилась заливистым смехом, Ольга была так близко и напряжения в ней было столько, что все застыли, пораженные дважды ужасом: в любой момент она могла бы толкнуть сестру, того хуже — дать пощечину, и никто из них, слишком встревоженных, слишком поверивших, не нашелся бы ее осудить. Прошла секунда. Девочка, теперь и она испугалась своего поступка и произведенного эффекта, затихла, потупив голову; Ольга, шумно выдохнув, сделала шаг назад.       — Что ты видела?       — Ничего, — начала Анастасия несмело, но, обведя взглядом свою скромную публику, лучезарно улыбнулась и продолжила поспешно, но заметно разочарованно: — Совсем! Зеркало как зеркало! Я в такое каждое утро смотрюсь, и ничего! Может, нужно было крестьянкой родиться, чтобы получилось?       — Или быть старше, — предположила Мария, за что тут же получила полный возмущения взгляд.       — А ты сама попробуй! Увидишь?!       — Да я ведь тоже…       — Попробуй! Попробуй! — Анастасия аж подскочила от нетерпения, но, не устояв на мысках, врезалась в Ольгу и взвизгнула от испуга. Похоже, наказание, померещившееся было всем в комнате, виделось и ей. Но вместо грубости Ольга порывисто обняла девочку, прижимая к себе растрепанную голову, и что-то прошептала, неразборчиво, но энергично и тепло.              Дмитрий этой сцены невольно смутился. Не то чтобы он завидовал или скучал по тем временам, когда провинившимся ребенком и сам прижимался к тетушке или сестре, ища ласок вместо нравоучений, нет, эта мысль скользнула на периферии сознания и тут же исчезла, уступив место совсем иной, куда менее затейливой: эта сцена не для его глаз.              Итак, поддавшись на уговоры сестры, Мария заняла свое место перед зеркалом, однако сосредоточиться у нее никак не выходило, то ли отвлекало присутствие зрителей, то ли сама по себе эта затея ей нравилась все меньше. Она не могла подолгу смотреть в зеркало, принималась тереть глаза, поглядывала на улыбающуюся ей Анастасию и ерзала на месте, словно стул был ей чересчур высок или низок. Но, нельзя не признать, она, честно старалась постигнуть это таинство и не жалела времени.              Гладя заскучавшую Анастасию по голове, Ольга прошептала:       — Ты, наверное, думаешь, что я тоже во все это верю, да? Я просто хотела присмотреть за девочками, а то чего доброго…       Дмитрий взглянул на нее искоса и усмехнулся:       — Кажется, четверть часа назад мы все в это поверили на пару секунд, — Ольга в ответ улыбнулась, но выражение лица ее не смягчилось, так что он коротко коснулся ее запястья и успокаивающе добавил: — Мне уж точно тебя осуждать нельзя.       Улыбка ее стала шире и спокойнее.              Между тем, Мария, наконец, сдалась, встала и развела руками.       — Я же говорила: нам рано еще. Да и при Дмитрии… — она посмотрела на него виновато и поджала губы. Ни спорить, ни подтверждать ее слова он не счел нужным. К тому же, следующей была очередь Ольги (так как Татьяна, по-прежнему хмурясь и сохраняя это почти траурное молчание, все же отказалась от участия в всеобщей забаве), и Дмитрий видел, что она, может, сама того не зная, слукавила: она волновалась. А значит верила, пусть и недостаточно крепко, чтобы признаться в этом хотя бы себе. А значит, хотела не «просто присмотреть».              Ольга медленно распустила волосы, повязала ленты на правое запястье, стянула их, положила на стол. Села. Передвинула свечу.              Дмитрий наблюдал за этой суетой с каким-то умилением. Анастасия, пересевшая на место сестры, негромко хихикнула, но сама себе зажала руками рот и притихла, устроившись на его плече, как на пуховой подушке.              Еще какое-то время, как и Маша до этого, Ольга не могла найти себе места, двигала стул, качалась сама, то приближаясь к зеркалу, то отстраняясь, глядя то сквозь огонь, то мимо него; однако довольно скоро замерла. Уставший от суеты зритель снова затаил дыхание. Впрочем, таинство уже не могло увлечь их как в первый раз, дважды обманутые, они ждали не чуда, а только конца процедуры. Анастасия, единственная, кто до последнего пытался сохранить интерес и веру, прикрыла глаза и засыпала, по привычке обхватив вместо игрушки руку Дмитрия. Мария рядом с ней без особого интереса перебирала пряди волос, Татьяна, повесив голову, размышляла о чем-то невеселом.              Дмитрий еще пытался следить за Ольгой, но и сам был близок к тому, чтобы утонуть либо в мыслях, либо в полудреме. Ее образ, серьезное лицо, глубокие глаза, белое платье, расплывался перед глазами, и чтобы не уснуть окончательно, Дмитрий гадал, что видит она сама. Неужели в зеркале при свете одного-единственного огонечка возможно что-то рассмотреть? Тут впору испугаться собственного лица, что уж говорить о чертях…              И ради этого надо сидеть без сна половину ночи! Сначала раздраженный, потом в самом деле увлеченный, сейчас Дмитрий был до глубины души разочарован. Пожалуй, лучше бы поставить вторую свечу и понадеяться на мудреный оптический эффект, рисующий на зеркале незнакомые лица, силуэты, шепотом горящего фитиля сплетающий голос. В этом был бы хоть какой-то интерес, вроде того, что испытывают спириты, снова и снова приходя на сеансы к медиуму, чьи трюки давно изучили.              Что-то изменилось. Удивительно, что Дмитрий вообще это заметил, погруженный в свое нарастающее раздражение, но с каждой секундой ему становилось очевиднее: Ольга видела. Ее глаза распахнулись шире, губы разомкнулись. Вцепившись в стол руками, она подалась вперед, сведя брови, точно недоверчиво, подозрительно. Казалось, через минуту ее лоб коснется глади зеркала и исчезнет в нем. Растворится. Все ближе. Светлый локон скользнул близ пламени свечи.              Ольга взмахнула рукой, дернулась и вскочила на ноги.              Разбуженная шумом, Анастасия сонно потерла лицо и пробормотала:       — Там что-то было?       С видимым трудом Ольга отвела взгляд от зеркала (оно покачивалось, потревоженное неосторожным жестом) и посмотрела на сестру.       — Н-ничего. Как у всех.              Анастасия удивленно наклонила голову к плечу и выпрямилась. Очевидно, Ольга была в очереди последней, а значит, пришло время убираться, возвращать на места мебель и быстро расходиться по комнатам, но главной во всей шалости оставалась все та же девочка, которую новые идеи посещали с завидной частотой и неожиданностью. Одна Татьяна могла успеть ее остановить, но теперь было поздно.              — Дмитрий, попробуй ты!              Что?              — Настя, я…       — Нет! Не хочу слышать! — она демонстративно отстранилась от Дмитрия и пересела ближе к Марии. — Видишь, ничего не работает! Вы были правы: это все ерунда! Так что пробуй!       — Да зачем?!       — Ну, а вдруг у тебя фантазия лучше! Представишь себе какую-нибудь принцессу, потом расскажешь нам…       — Настя, прекрати! — это уже прошипела Ольга. Она все еще стояла рядом со столом, ища поддержку в Татьяне или Дмитрии, но его очередная выдумка Анастасии застала врасплох, а сестра, похоже, наблюдала за разладом в их и без того нестройной команде с жестоким удовольствием: говорила же, что не стоит играть с этим огнем.       — Почему?! — в детском голосе послышались первые капризные нотки. — Посидеть перед зеркалом пару минут! Тебе сложно? — она бросила на Дмитрия злой взгляд и снова посмотрела на сестру, весело добавляя: — Или ты все же что-то видела, а? И что там? Что?       В нетерпении она подскочила, Ольга невольно попятилась.              Остановить Анастасию было уже нельзя. Она должна была добиться своего или обидеться раз и до конца месяца. Гувернеры и родители непременно заметят это, начнутся выяснения, Татьяна проговорится. А разубедить поглощенного новой выдумкой ребенка ещё сложнее, чем сохранить разделенную на пятерых тайну. Каждый аргумент лишь распаляет наивное «хочу».              — Анастасия, хватит. Мы и так задержались. В этом нет никакого смысла, так что не заставляй… — Анастасия надулась, сжала кулачки.       — Бросьте. Мне несложно, правда, — он погладил девочку по плечу и подошёл к столу, меняясь с Ольгой местами. Теперь, когда Дмитрий встал и сложил голову на плаху этой игры, она сдалась совсем быстро. — Но только пять минут. Кое-кто уже засыпает.              Анастасия демонстративно огляделась по сторонам, точно в поисках того, о ком же шла речь.              «Если никого не увижу, значит, действительно буду до конца дней один», — усмехнулся Дмитрий, подвигая стул ближе к столу. Суженного Великий князь не искал точно, так что слова, до этого повторяемые девочками можно было опустить; вместо этого он поправил зеркало, опять переставил свечу и замер, будто бы гипнотизируя самого себя.              Теперь, когда Дмитрий сидел прямо перед зеркалом, весь абсурд становился ещё яснее. Не будет никаких чудес и прозрений, их век давно отошёл, только он, заострённые светом черты усталого лица и звуки — единственная отрада в этой застывшей картине. Шорохи тканей, скрип стульев, дыхание. Дмитрий сконцентрировался на погруженном в полумрак отражении. Скудное освещение искажало его лицо, так что, будь это фотоснимок, непросто было бы и догадаться. Здесь улыбка превращалась в оскал, сонные глаза в пустые темные провалы, растрёпанные волосы в терновый венец. Есть чего испугаться. Дмитрий невольно вспомнил день убийства Шульца, как Феликс, закусив губу, рисовал на его лице, точно так же преображая его до неузнаваемости, но тогда в ней было какое-то обаяние, изящество, теперь же он больше сам походил на черта.              Через какое-то время отражение потускнело. Свеча догорала. Из отведенных пяти минут оставалось меньше двух. Две минуты, и они все будут свободны.              Дмитрий наклонил голову, подавляя зевок, думая о том, что совсем скоро он наконец-то заберётся под одеяло, уснет и забудет об этой странной ночи раз и навсегда, как забывал о многих, слишком многих, других. Темные глаза подмигнули ему лукаво. В усмешке расплылись тонкие губы. Нарочито поблескивая кольцами, рука оправила ворот одежд. На бледной коже серебрились жемчуга, и девушка, смеясь, выставляла их на обозрение. В ее хвастовстве не были ни пошлости, ни безвкусия — только изящество и невинная игра. Смотри на меня, раз пришел. Отстранившись, она приподняла юбки, разглядывая черные туфли, рассмеялась беззвучно и взмахнула лиловым, в тон платью, веером, прикрывая лицо. Преступление. Прятать ее улыбку, заглушать ее смех — преступление. И, точно услышав эту мольбу, она снова опустила руку и повела плечом. От милого, чуть узнаваемого лица остался только искристый взгляд, все прочее скрыла дьявольская маска. Оскал. Над бровями изгибы, как рога. Изогнутый клювом нос.              В ужасе Дмитрий отшатнулся, не смея отвести глаз от этой смеси непринужденной грации и уродства. А девушка смотрела на него издевательски и просто. Неужто пришлась не по нраву? Неужто жалеешь, что узнал? И, словно устав от этой игры, она капризно мотнула головой, развернулась и ушла, раскрывая веер.              Едва уловимое дуновение ветра затушило свечу.