LXIII. Занавес открывается
2 мая 2025 г., 18:00
В последней жестокости — есть бездонность нежности...
Зинаида Гиппиус
23 марта
1909 год
Российская Империя, Царское Село
Но показывать сад Зинаиде Николаевне было пока нельзя. «Видишь, они не зацвели? И я не знаю, когда зацветут! Должны были зацвести! Нет, садовник не мог ошибиться! Их заморозили, пока везли! Сколько раз я говорил этим идиотам, черт побери!» ─ Феликс разве что волосы на голове не рвал и вроде пока никого не задушил. Словно издеваясь над ним, начал приходить в себя сад за окном. Уже не один, а десяток садовников кружились там с утра до ночи, так что стоило думать: сад Юсуповых зазеленеет раньше, чем любое дерево в этом проклятом городе. Едва ли это плохо. Весна была до опьянения хороша. Без метелей и снегопадов, солнечная и пронзительная, с уходящим в самую вечность звездным небом, оглушающими криками птиц и всеобщим сумасшествием: и люди, и звери ─ все рвались с поводков и бежали прочь из дома, лишь бы насладиться первым теплом, впитать его еще не кожей, но глазами, вдохнуть, по колено утонуть в ручьях и прибрежной грязи, по-детски скинуть пальто и промерзнуть до костей. Промерзнуть от свежести, от влаги ─ и восторга. Казалось, семьи встречались за завтраком, но и то ─ по чистой случайности, а в остальном каждый утопал в весне. Звучала музыка, неуклюжие детские стишки, смех и крики гувернанток, топот ног по лестницам, по коридорам ─ а потом узоры следов на тающем снегу и мокрых дорожках. И лай собак, и лошади, и чужие экипажи ─ шляпки, перчатки, духи и шорох легких тканей! Все изменилось в один день, но голова помнила, что так было и так будет всегда. До середины апреля. И только у Юсуповых все было так, как прежде: полумрак в комнатах с опущенными шторами, безлюдные коридоры, возмущения Феликса. Дмитрию, при всем уважении, было крайне трудно делать вид, что он в них верит. И Феликсу, кажется, тоже. После ежедневного осмотра сада они спускались в столовую или ехали обедать в город, преодолев первый бокал вина, Феликс, наконец, переставал причитать, причем настолько, что, если Дмитрий случайно упоминал сад снова, он хмурился и некоторое время вспоминал, о чем же могла идти речь. Если же выбраться из Александровского пораньше не удавалось, они ограничивались прогулкой, или картами, или тихим бессловесным вечером в библиотеке, или седлали лошадей ─ да мало ли, чем можно заняться, когда впереди вечная юность, а вокруг на разрыв дышит март? Вероятно, Александра Федоровна начинала о чем-то подозревать. Вероятно, стоило дать о себе знать прочим друзьям и знакомым. Вероятно, давненько брат не писал Марии о том, как дела у него и вообще ─ дома. Вероятно, и Николай немного заскучал без вошедших в привычку ни к чему не обязывающих бесед. Но Дмитрию было все равно. Хотя, скорее, он просто не думал об этом. Или не помнил. Какое-то чувство вины навещало его перед сном или во время пробежки по лестницам дворца, но неизбежно отступало и забывалось вновь. Жизнь вся насквозь напоминала блестящий бал: солнце с самого утра играло, отражаясь от земли, от прудов, от окон, паркета и сервизов. Вторя ему, блестели улыбки и глаза. На скорую руку завтрак. Дети. Алексей со шпагой или смешным в его руке мушкетом. Ольга, напрасно пытающаяся хмуриться над книгами. Ее сестры в смятых платьях. Мария ─ с пучком первой травы вместо букета. Анастасия ─ еще немного и перепачканная в грязи. А потом прогулка, пробежка ─ или экипаж. И полумрак. И совсем другие улыбки. Дмитрий и подумать не мог, что еще может быть так счастлив. Феликс той весной в эксцентричности превзошел самого себя и заявил, что не собирается устраивать балов, вечеров или заниматься прочей «высокосветской чепухой». Никто не верил, что его хватит надолго, учитывая, каким неестественно тихим вышел последний год, но по крайней мере в марте Дмитрий действительно не видел в его доме гостей, кроме Лады, и не слышал об иных встречах. С Ладой, кстати, сам он говорил лишь однажды: они обсудили девочек, Распутина, который, как ни странно, так и не появлялся в Александровском, прекрасное самочувствие Зинаиды Николаевны и возню Феликса с этим несчастным садом. «Задумка, впрочем, великолепная. Вы знали, сколько целебных свойств имеют пальмовые листья? При должном применении», ─ сказала Лада. Зато Лемминкэйнен не появлялся так долго, что Дмитрий вовсе перестал этому удивляться. Да и поначалу удивлялся не слишком сильно ─ удивление требует концентрации, усилия, а растрачивать себя на это не хотелось совершенно. Не до того. Так что когда за закрытыми дверями гостиной Дмитрий услышал мужской голос, он замер, обескураженный. Все-таки гости? Но Феликс не говорил… Если бы он был занят в этот вечер, он бы попросил не приходить, разве нет? И только потом Дмитрий, наконец, узнал его. Скорее, по хитрым насмешливым интонациям, чем по голосу. Узнал ─ и к собственному удивлению, расстроился. Лемминкэйнен был во всех (или почти) отношениях замечательный человек, и все же Дмитрий не мог не признать: когда его не было поблизости, он чувствовал себя увереннее. Переведя дух, Дмитрий уже собрался постучать, когда неожиданно услышал то, к чему был готов еще меньше: ─ Заткнись! Я даже слышать этого не хочу! На памяти Дмитрия Лада впервые повышала голос. Впрочем, это еще полбеды. Хуже было то, что в ее словах сквозила настоящая злоба. Стоя в соседней комнате, на безопасном расстоянии и не совершив за сегодня ни одной глупости, Дмитрий и то сжался от ужаса. Но Лемминкэйнена этот всплеск не тронул. ─ Ой, прости-прости! Не думал, что тебя так легко шокировать. ─ Ты хоть понимаешь, что ты наделал? ─ Ничего, что не входило бы в наши с тобой общие интересы. И не только наши, хочу напомнить, ─ рассмеялся Лемминкэйнен. ─ Ошибаешься. Я бы костьми легла, но никогда ─ слышишь, никогда ─ не опустилась бы до таких мер! ─ Знаю, знаю. Просто когда ты снимаешь рясу и крестик, становится трудно помнить… Раздался какой-то шорох. Дмитрий был готов отойти от двери, подумав, что Лада вот-вот выбежит из комнаты. Но Лемминкэйнен вскоре продолжил, голос его звучал без прежнего возбуждения. ─ Как славно, что мой хозяин все-таки Юсупов. Тот или другой, никак не могу разобраться. ─ На твою беду, у обоих есть голова на плечах, ─ понизив голос, сказала Лада. ─ Да, и эти головы отлично платят за мою работу. Которую я выполняю честно и со всей самоотдачей. ─ Не за такую. ─ Ах, не за такую! Может, скажешь, что отказываешься участвовать? Раз уж я так прискорбно испортил все в самом начале. Повисла тишина. Дмитрий задержал дыхание. Он должен был постучаться или уйти, но не подслушивать. И вместе с тем его точно парализовало. В той комнате происходило что-то очень важное, что-то, к чему его бы ни за что не подпустили при иных обстоятельствах. Именно поэтому он должен был уйти. Именно поэтому оставался. Он не понимал, не представлял хотя бы отдаленно, о чем могла идти речь, но догадывался, что за такие тайны платят дорого. Какой же позор. Наконец, Лада заговорила снова. Похоже, она успокоилась, так что разобрать ее слова больше не получалось. Да и смех Лемминкэйнена отвлекал чудовищно. ─ Какая же тоска, дорогая моя. Вот уж не думал, что причитающаяся мне доля твоей вселенской любви исчерпается так быстро. ─ На тебя она никогда не распространялась! ─ рявкнула Лада, и в тот же момент раздался грохот. Дмитрий со своей стороны двери чудом устоял на месте. Если эти двое все же подрались и что-то сломали, он… На самом деле, никакого оправдания не было. Но Дмитрий говорил себе, что, услышав первую часть (которая, впрочем, все равно ничего ему не объяснила), было бы глупо оставлять без внимания финал. ─ Черт бы вас обоих побрал! Если вы намерены и дальше ругаться, как одуревшие попы, то могу предоставить вам уютные комнаты в подвале. Чтобы вы ничего не сломали и никому не мешали. Какого Дьявола, первое, что я слышу после завтрака, ─ это ваши крики?! И вновь тишина. Может, Лада и ответила что-то, но так тихо, что Дмитрий списал это на шорох тканей или слишком громкий вздох. А вот Лемминкэйнен точно молчал. Очень легко было представить его хмурое недовольное лицо, на котором еще поблескивает тень недавней задорной улыбки, куда более настоящей, чем напускная покорность. Боже! О какой покорности речь? Что они обсуждали?! Но если Юсуповы в курсе, значит, ничего дурного? Но как же сильно была возмущена Лада… Сложно было не выдумывать дурного. Еще сложнее ─ не винить себя за это. Ведь Лемминкэйнен страж, Лемминкэйнен не причинит вреда. Никто в семье этого не допустит. Ведь так? Феликс заговорил снова, но прервался на полуфразе; скрипнула мебель, раздались шаги. Дмитрий едва успел отпрянуть и упасть в кресло рядом с дверью. Впрочем, он не тешил себя надеждой, что его спектакль имел хоть какой-то смысл: вне всяких сомнений, все трое знали, где он был минуту назад. Но удивительным образом Лемминкэйнен, открывший дверь, решил ему подыграть. Он сделал шаг за порог, будто случайно кинул взгляд на Дмитрия и всплеснул руками. ─ Дмитрий Павлович, сколько лет! Феликс не передавал, что ждет вас. Давно сидите? ─ Вовсе нет, ─ совершенно искренне ответил Дмитрий. Сердце его заходилось от этой глупой сцены, голос едва-едва хрипел. ─ Я слышал, что вы заняты, и решил не беспокоить. ─ Заняты? Что вы! ─ он нахмурился и потряс головой. ─ Просто обсуждали последние новости. Читали, что газеты пишут про Сербию? Про Сербию Дмитрий не читал ─ лично выслушивал от Николая, хотя говорил он об этом не слишком охотно. Но лучше уж так. Заметив замешательство Дмитрия, Лемминкэйнен вздохнул и отступил внутрь комнаты. ─ Проходите, чего же вы. Феликс наверняка вас уже заждался, ─ он усмехнулся, а затем развернулся к остальным: ─ Феликс, Лада, имею честь сообщить вам, что у нас гость! Его Императорское Высочество Дмитрий Павлович, собственной персоной! Дмитрию стало здорово не по себе. Он в очередной раз поблагодарил судьбу за то, что Лемминкэйнена не было в доме в первый вечер. Да и во все остальные, на самом деле, тоже. Обстановка в гостиной напоминала полотно первокурсника Академии. Герои были самыми настоящими, из плоти и крови, с растрепанными волосами, румянцем на щеках и живым блеском в глазах. И вместе с тем все было, как под колпаком. Никакого действия. Никакого сюжета. Девушка, Лада, была, очевидно, взбешена и расстроена одновременно, но безразлично стояла у окна, точно разглядывала небо или росшие у дома кусты. Молодой человек, Феликс, был не менее зол и не менее бесполезно утопал в кресле, не потрудившись занять руки хотя бы чаем. Что уж говорить о Лемминкэйнене, раскинувшем руки на подобие циркового артиста. Не нужно было подслушивать под дверью, чтобы догадаться, что минутой ранее здесь происходило нечто. На счастье, немая сцена продлилась меньше секунды. Достаточной, чтобы показаться вечностью, ее как раз хватило на разработку пары-тройки вариантов дальнейшего развития пьесы. К собственному удивлению, Дмитрий отметил, что варианта побега среди них не было. Не успелось. Феликс с улыбкой поднялся из своего кресла (и, боже правой, насколько привычной, насколько обнадеживающей была эта улыбка). Лада ограничилась привычным кивком. Все герои так сильно походили на себя прежних, и вместе с тем так не хотелось обмануться. Ни аккуратностью Лады, ни щегольством Лемминкэйнена, ни… Дмитрий легко сжал протянутую ладонь Феликса и невольно улыбнулся. Пальцы у него были теплые, чуть не горячие, а взгляд до жути насмешливый. С таким видом идут на авантюры, срываются в кругосветные плавания и бегут из-под венца. — Мой дорогой, хотите крошечную мудрость от старшего товарища? Если вам однажды предложат стать единственным наследником...чего угодно, бегите и не оглядывайтесь. Вот вам мой добытый кровью modus operandi. А иначе, видите, с чего приходится начинать день? — заговорил Феликс, обводя рукой комнату. — И я был бы рад назвать это сборищем друзей, но это сборище дел, склочных, упрямых…! — Феликс... — Цыц! — Феликс обернулся к Ладе. Под лучезарным озорством вновь проступила угрожающая серьезность. — С вами обоими, дорогие, я ещё не закончил. Было что-то по-своему прекрасное в том, как Феликс преображался в такие моменты. Настолько же прекрасное, насколько прекрасны остервенелые майские грозы над заросшим клокастой травой полем. ─ Феликс, ─ окликнул Дмитрий. ─ Может быть, прикажете подать кофе, раз все собрались и разговор будет долгим? И потом, может, мне следует вас оставить? ─ Ни в коем случае! ─ не дав ему договорить, воскликнул Феликс. ─ А вот насчет кофе вы правы, Дмитрий Павлович, это блестящая идея. С этими словами он снова посмотрел на Лемминкэйнена, очевидно, полагая, что сегодня обязанности слуги предстоит выполнять именно ему. Как ни странно, исполнение молчаливого приказа обошлось без лишних шуток и склок. Раздался приглушенный вздох. Дмитрий затылком почувствовал, как Лемминкэйнен сжимает челюсти, давя вежливую улыбку. А после он все же вышел в коридор. И в тот же момент в комнате будто бы стало тише. Дмитрий нерешительно опустился в кресло. Очевидно, спектакль еще не был закончен. И плевать, что он даже не собирался на него приходить. Лада заговорила первой. ─ Феликс, если ты не готов принять меня сегодня, с твоего позволения я поеду. У меня есть другие дела. ─ Более важные? ─ усмехнулся он, разваливаясь в собственном кресле. Лада не ответила. И какой смысл было позориться этими унизительными плясками вокруг замочной скважины, если ничего не изменилось? Если ничего непонятно? Дмитрию казалось, что Лада смотрит на него с сочувствием, но от сочувствия этого становилось еще паршивее. Разве он недостаточно умен? Разве на него нельзя положиться? И зачем Феликс только дразниться, приоткрывая двери, но не позволяя ничего увидеть. А впрочем, хотел ли Дмитрий это видеть? Хотел ли знать тайны, которые приводят друзей едва ли не на ринг? Он кинул взгляд на нарочито безмятежного Феликса. Пальцы бесшумно барабанят по ручке кресла, голова откинута назад ─ и так хорошо видны следы усталости на высушенной коже. Конечно, хотел. Какие тут вопросы. ─ Мне тоже Лемминкэйнен ни о чем заранее не сообщал. Так что пусть сегодня он сам тебе все расскажет. Что сделано, то сделано, что уж теперь. ─ Я могу рассказать тебе о многих вариантах этого «теперь», ─ ответила Лада. ─ Но спрошу другое: ты не станешь наказывать его? ─ Наказывать? ─ удивленно переспросил Феликс. Точно до этой самой минуты и не задумывался о существовании самого концепта каких-то возмездий и расплат, а сейчас вдруг прозрел ─ и мир, который он увидел, оказался на редкость дивным местечком. Дмитрий поежился. И все же он чувствовал себя ребенком, таким маленьким, что родители не выгоняют его из комнаты, что обсудить свои проблемы и дела: он ведь все равно не поймет. Лада, и та, больше не смотрела в его сторону. Самое обидное в том, что Дмитрий все чаще ловил себя на то, что иначе не может и не должно быть. Выдумать стоящую расправу Феликс не успел. Лада вздохнула и покачала головой. ─ Не станешь, это ясно. Я буду в библиотеке, пусть приходит туда. ─ А кофе? ─ Никакого аппетита, ─ с этими словами она слегка поклонилась Феликсу, Дмитрию и вышла. Каблуки невидимых под юбкой туфель еще долго торопливо постукивали по коридору и лестнице, но в конце концов затихли. Дом снова погрузилась в шуршащую бархатистую тишину. Интересно, где вся прислуга? Чем заняты родители Феликса? Как скоро вернется Лемминкэйнен? Эти мысли пронеслись в голове Дмитрия в одну секунду. Он не успел повернуться к Феликсу, не успел сформулировать ни одного вопроса, ни успел выдохнуть или вдохнуть. Просто Феликс рывком вскочил с кресла и заулыбался: ─ Ну что ж, значит, пора и нам бежать. А после: опять коридоры, лестницы, Дмитрий едва успевал смотреть по сторонам и под ноги. Картины сменялись новыми обоями, потом служебные комнаты, кухни, снова лестница, и сдержанный смех над ухом. Феликс по крайней мере больше не толкал его в спину и не тянул за предплечье, но в узких переходах, которыми словно не пользовались со времен постройки дома, аромат его духов был единственным, за что еще цеплялось внимание. А потом они вынырнули на заднем дворе, откуда открывался вид на конюшню и убегающий, насколько глаза глядят, парк. Феликс сделал несколько шагов, повернулся и облегченно выдохнул себе под нос: ─ Черт побери, как же эти двое мне надоели. Казалось, он не замечал ни прохлады, ни капающей на плечи воды, ни утопающих в грязи ног. Феликс прошелся по газону, где вот-вот должны были распуститься первые цветы, с раздражением и едва ли не злобой сбил и без того тающий сугроб и обернулся. ─ Вам, должно быть, холодно? Вернитесь за одеждой и поедем в город. Дмитрию понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что от него хотят. В самом деле, Феликс не впервые жаловался на обязанности, которые свалились на него то ли из-за смерти брата, то ли из-за болезни матушки. Он не особо любил говорить о причинах, что, впрочем, объяснимо, но с извращенным удовольствием жаловался на текущее положение вещей. Жаловался. Но уходил в них с головой. Потому что был обязан, потому что любил свой дом, матушку, семью, страну, в конце концов. И он любил что-то делать ради них. И ради себя. И вдруг ─ такой побег. Насколько же Феликс должен был устать, чтобы все так оставить? Насколько же много Дмитрий не знает? И смог бы он помочь, если бы его подпустили хоть на шаг ближе? Дмитрий бросил взгляд на темный ком снега перед собой. ─ Ну не стойте же! Быстрее, ─ Феликс раздраженно махнул рукой. ─ Я прикажу подать экипаж. Это не займет и пяти минут. ─ Но разве… ─ Что? Вам сегодня надо поспеть домой к ужину? Дмитрий поморщился. Колкость Феликса попала в цель. Иного не нужно было, чтобы заставить его развернуться и покорно зашагать обратно в дом. К его удивлению, слуги уже знали об отъезде Феликса. По крайней мере, пальто ему подали раньше, чем Дмитрий открыл рот. Только и оставалось, что накинуть его, да выскочить обратно, в ласкающий прохладой март. На счастье, в доме было все так же тихо: ни ругани, ни бьющейся посуды. Стало быть, Лемминкэйнен и Лада по-прежнему не встретились. Дмитрий задержался взглядом на окнах библиотеки. Сколько бы Дмитрий ни искал в поведении и работе Лады странностей, он не мог не признать: эта девушка приносила с собой тишину и покой. Рядом с ней не приходило в голову ждать удара, ни от нее, ни от всего мира вокруг. Дмитрий восхищался ею, как мальчики восхищаются гувернантками или пожилыми нянями, которые видели жизнь насквозь, ругались страшно, но на прощанье ласково ворошили волосы и вечность напролет пахли молоком и рождественской елкой. Лемминкэйнен Дмитрия поражал не меньше: прытью, легкостью и свободой в каждом широком жесте. Для него не существовало никаких правил, и не завидовать этой свободе от всего и для всего было все тяжелее с каждым днем. Высокий, статный, с подвижным моложавым лицом, он преподносил себя то шутом, то кавалером, и всегда ─ всегда, ─ где-то в глубине оставался тем, кем был последние годы: безжалостным начальником охраны. Восхищение им у Дмитрия мешалось с жаждой, ревностью, граничило с желанием закрыть глаза и больше никогда не пересекать дорогу этого господина. Представить их ссору ─ все равно, что представить новую войну. Невозможно, нельзя. Они были похожи друг на друга, куда больше, чем, наверное, понимали сами. Но самое главное: они оба являлись частями священного таинства по имени «Юсуповы». Разве можно им было браниться, повышать голос, угрожать друг другу? В экипаж Дмитрий залезал уже совсем угрюмый. Феликс же, напротив, успел прийти в себя. Что-то насвистывал, выглядывал в окно, точно видел дорогу и лес вокруг в первый раз в жизни. Однако к разговорам он был все еще не готов. Пожалуйста, единственная радость: не без удовольствия Дмитрий отметил, что, чтобы понять про Феликса такие вещи, ему больше не обязательно предпринимать неудачные попытки, а после подолгу обдумывать их. Он просто видел и все. Оставалось надеяться, что, когда они доедут до города, Феликс сменит на милость остатки гнева. Вопреки обыкновению, прогулке был предпочтен ресторан. Светлый, вполне приличный, с разнообразной кухней и дорого одетыми гостями, но располагался он почему-то на окраине, никому не нужный, может быть, едва сводящий концы с концами. Что-что, а вынюхивать подобные места Феликс умел лучше кого бы то ни было. Заметив, как Дмитрий оглядывает зал, Феликс отвлекся от меню и мягко усмехнулся. ─ Надеюсь, вы не возражаете, что я затащил вас сюда. ─ Вовсе нет, ─ Дмитрий поспешно покачал головой. Место было чудесное. А для полного счастья не хватало музыкантов. Феликс удовлетворенно кивнул и вытянул руку, подзывая официанта. Еще минута, и он стал совсем собой, вежливый, улыбчивый, едкий. Еще немного, и Дмитрий бы поверил, что просто преувеличил и ничего такого в доме не произошло. Закатывая глаза, Феликс сетовал на бестолковую английскую грамматику, злобно отсекал любые попытки Дмитрия выступить в его защиту и, наверное, не видел, как величественное «Оксфорд» из раза в раз капает туманной горечью. ─ Много вы успели услышать? ─ спросил Феликс после первого бокала вина. Вилка слабо зазвенела, соскользнув с куска мяса. По большому счету, Дмитрий совершенно не был удивлен. Ну конечно, он знал. Как и все остальные. Глупо было бы убеждать себя в обратном. Но можно было попробовать забыть. ─ Не слишком. ─ А поточнее? ─ вероятно, Дмитрий сходил с ума, но Феликс будто бы и не злился. Произошедшее его не обидело, наоборот: он хотел знать, что именно неудачливый гость услышал. Как если бы… как если бы он стал шпионом за спинами друзей. Но Дмитрий, честное слово, не слышал ничего, что имело бы хоть какое-то осмысленное значение. Он вздохнул и рассказал все, как было. Не побоялся упомянуть и собственные впечатления, как ему было неловко и жутко одновременно, как он боялся настоящей перепалки и как надеялся, что это обычный дружеский спор, как ему стыдно до сих пор и как он гадает, чему именно стал свидетелем. Ведь кому в этом признаться, как не Феликсу? В конце концов, никто иной не способен развеять опасения и все расставить по местам. Если, конечно, Феликс хотел этим заниматься. Сам он не выглядел обеспокоенным: гонял вино в бокале, лениво жевал поданное мясо и изредка вытирал губы от блестящего красного соуса. Дмитрий улавливал все это краем глаза и все не мог понять, неужели Феликс, так ревностно оберегающий свои секреты, совсем не будет ругаться? И не значит ли это, что все было спланировано им заранее? Вино было крепким. Молчание Феликса почти раздражающим. А Дмитрий почему-то очень поверил в себя, и еще ─ в них. За последнюю неделю они умудрились ни разу не задеть друг друга даже по мелочам, Феликс был разговорчив и весел ─ последний раз в таком расположении духа он был еще в Кореизе. Во времена, которые Дмитрий с некоторым стыдом полагал едва ли не самыми лучшими за все последние годы своей жизни. И вот здесь, в Царском Селе, под носом у всех родственников они снова были предоставлены друг другу и бесконечному вечернему небу. Не было чужих любопытных глаз, не было лишних языков и советов, неуместных шуток, не было ничего. В эти вечера Дмитрий забывал о том клокочущем, сжигающем дыханье чувстве, которое, за неимением лучшего, привык называть любовью. Не потому, что оно исчезало, что слабело ─ с ним вовсе ничего не происходило, если не сказать, что оно распалялось, заполняя собой все до кончиков пальцев. Просто ему больше не требовалось ни названия, ни лишнего выражения, словно все вокруг: зимний сад, скрипучие проходы в библиотеке, дорожки вкруг дома, кареты и рестораны, ─ все было заполнено, нет, состояло лишь из искрящегося вырвавшегося наружу тепла, спокойствия и радости. А это балует чертовски. ─ Вы ведь знали, что я их застану? Феликс замер, едва оторвав нож от тарелки. Усмехнулся. Дмитрий запоздало подумал, что не стоило, конечно, задавать этот вопрос. Подумал, смутился ужасно, но больше ничего не сказал. Он сделал свой ход, дальше Феликс может ворчать, возмущаться, обиженно воротить нос ─ делать, что хочет, но Дмитрий ничего ужасного не совершил. Значит, что бы ни произошло, они вынуждены будут договориться, ведь так? Этой простой мыслью Дмитрий и закрывал тревожную червоточину, которая начинала неприятно посасывать под ребрами. Тем более, что молчал Феликс ужасно долго. Потом выпрямился. Отложил приборы. Издевательски медленно вытер и без того чистые белые пальцы. И ответил, глядя в глаза: ─ Мне нужно повидаться с Распутиным.
