LXVI. У врат долины сказаний
25 июля 2025 г., 18:00
Пускай забота и недуг В грядущей тьме таятся,
Мы ловим радости в пути, — Пугливо наше счастье.
Роберт Бернс
6 апреля
1909 год
Российская Империя, Царское село
Когда одним прекрасным утром Дмитрий по мелкому поручению спустился в гостиную Её Величества и обнаружил там Зинаиду Николаевну, он сперва не поверил своим глазам, а потом решил, что находится в долгом сладком сне, из которого не хочется просыпаться. В третий раз за последний год. Он был до того растерян, что едва вспомнил о необходимости поздороваться. Зинаида Николаевна понимающе улыбнулась и протянула ему тонкую ладонь. Цветами же пахло от Ольги, которая днями и ночами, когда удавалось выкроить хотя бы четверть часа свободного времени, пряталась то в библиотеке, то у Дмитрия, единственного, от кого ничего не приходилось скрывать. Разве что и делиться с ним она больше не спешила: поделиться ─ значит, потратить драгоценные минуты. Вероятно, ее страсть к новому предмету пропадет через месяц-другой так же внезапно, как и возникла, но до тех пор… До тех пор она выглядела невыспавшейся, ссорилась по пустякам с сестрами, не замечала чернильных пятен на запястьях и разводов от пыльцы на белых рукавах. И конечно, пахла сладостью подснежников. Татьяна недоумевала, обижалась, но виду не показывала. Все больше времени проводила с мамой и сестрами. А те, за играми, никогда не замечали приходов некогда желанных гостей. Увы, весна оказалась куда желанней. В итоге из младших членов семьи на Феликса обратил внимание один Алексей, да и то случайно: спешил к Винтеру и чуть не врезался на полном ходу. Извинился, обстоятельно откланялся и побежал дальше, оставляя перепуганного Феликса позади. «Боже сохрани», ─ только и обозначил он, когда затих стук шагов. В этом-то, в общем, и состояло главное безумие. Юсуповы были здесь, в сердце Империи, а никто не обращал на это должного внимания. Будто так и должно быть. Феликс даже как-то попал в рабочий кабинет Николая, где ему тут же провели экскурсию по множеству расставленных тут и там фотоснимков (некоторые из них, со своим участием, Дмитрий предпочел бы сжечь, но, за неимением права голоса, красный от стыда отсиживался у камина). В другие дни он инспектировал конюшни и псарни, и потом его не раз видели за беседами с прислугой; в конце концов он наверняка знал дворец гораздо лучше его постоянных обитателей. Возможно, догадывался Дмитрий, Феликс всего-навсего отчаянно скучал. Его план кончился, не начавшись: Распутин отправился «навестить родные края» и исчез, отношения с дворцом поддерживать было необходимо, в Петербург надолго не отлучишься… И потому было совсем не удивительно, когда однажды вечером, возвращаясь с прогулки, он, зевая, сообщил: ─ Я скоро уеду. ─ Надолго? ─ вежливее было бы поинтересоваться куда. И дать Феликсу возможность самому все рассказать. Но куда сильнее вежливости взыграла обычная досада. Феликс неопределенно пожал плечами. ─ Не знаю. Лемминкэйнен едет в Олонецкую губернию, en vacances. Хочу составить ему компанию. Дмитрий понимающе кивнул. Что-то подсказывало ему, что прежде Феликс вряд ли доезжал до тех краев, а вот чего-чего, а любопытства ему вполне хватало. Была и другая мысль, которая занимала ничуть не меньше. Неужели у Лемминкэйнена бывает свободное от службы время? Разумеется, он не вился вокруг Юсуповских имений сутки напролет, в Царском, например, его почти не было видно. И все равно Дмитрий, оказывается, очень привык к мысли, которую Феликс с издевкой повторял снова и снова: Лемминкэйнен ─ это сторожевой пес. А сторожевые псы всегда под рукой, прибегают по одному свисту. Впрочем, может, и лучше, что Феликс останется рядом с ним… Не продлятся же эти vacances дольше недели? Или хотя бы двух? Дольше недели или двух, на время которых сказка уступит место скучной обыденности. Если позволять себе об этом думать, тоска начинает скрести сильнее. Это не настоящая печаль или тревога, но и того было достаточно, чтобы улыбка стала натянутой и тяжелой. Разве не должен Дмитрий, как хороший друг и брат, радоваться за ближнего? Должен-то должен, разумеется, но кто бы объяснил как. Феликс, между тем, продолжал: ─ Если честно, не имею ни малейшего представления, что из этого выйдет. Путешествовать с ним вот так раньше мне не приходилось, а его истории из юности… ни одна самая безрассудная охота не сравниться. Господи, вы бы это слышали! Пещеры, воровство с чужих огородов, какие-то дорожные бандиты… Дмитрий представил, как Лемминкэйнен, разодетый по последней моде, с распущенными по плечам волосами, греет руки у костра, и рассмеялся. Конечно, он помнил, что Лемминкэйнен не всегда жил во дворце и что родом он из тех далеких и холодных краев, но всерьез поверить, что этот несчастный светский лев в одиночестве скитался по диким лесам… ─ Боюсь, он мог несколько приукрасить. ─ Боюсь, что нет, ─ со вздохом ответил Феликс. А потом развел руками: ─ Ну, что поделать. Меня он ценит больше, чем заброшенные шахты и сырое мясо. Обещал придумать что-то более…человеческое. Дмитрия внутренне передернуло. Феликс мог отправиться куда угодно: в Москву, в Париж, к осеннему Черному морю или хоть бы, раз уж хотелось природы и экзотики, в Сибирь. Но остановился на этом безумном приключении с ближайшим другом. И Дмитрий с удивлением заметил, что абсолютно понимает его, что поступил бы так же, а еще ─ что ужасно завидует. Не Феликсу и его предстоящей поездке. Лемминкэйнену. ─ И как ваша матушка на это согласилась… ─ А, ─ Феликс отмахнулся, ─ сложнее было уговорить отца. Матушка знает, что нам ничего не грозит. А если уж Лемминкэйнен взялся побеспокоиться о транспорте и жилье, то мы, можно сказать, едем на прогулку. ─ Только холодно, ─ усмехнулся Дмитрий. Феликс призадумался, словно прежде ему не приходила в голову эта мысль. Дмитрий даже на секунду понадеялся, что сейчас избалованность столичной жизнью перевесит и Феликс откажется от своей затеи. И тут же устыдился своей мысли. Но вместо этого Феликс повернулся к нему и наклонил голову: ─ А вы с нами не поедете, Дмитрий Павлович? ─ Шутите? ─ полуутвердительно сказал Дмитрий. Конечно, Феликс шутил. Потому что это их приключение, его и друга, который всегда был рядом, с самого детства, который учил шалостям и проказам, поддерживал в любой проделке и защищал от настоящих бед, который мог внушать страх и приносить боль ─ но не Феликсу. И вторгаться в их идиллию Дмитрий бы не посмел. Конечно, Феликс шутил. Потому что в противном случае Дмитрий рискует задохнуться от счастья. ─ Нет. ─ Но… ─ Если возникнут проблемы с Аликс, обратитесь к матушке. Она сумеет ее уговорить, ─ Феликс отвернулся и ускорил шаг. Очевидно, варианта отказа он не предусматривал и к теме разговора интерес потерял. И был в общем-то прав. Дмитрий, застывший на месте, кинулся его нагонять. Уговаривать Аликс не пришлось: хватило разговора с Николаем, причем он был настолько краток, насколько допускал русский язык. Государь поднял голову от утренней газеты, выслушал брата с теплой задумчивой улыбкой, кивнул и ответил только: «Я бы ужасно хотел оказаться на твоем месте», ─ и снова вернулся к прессе. Дмитрию показалось, что даже благодарностью отвлекать его будет несколько неловко. Оставшиеся до отъезда дни прошли в торопливых сборах. Причем камердинер оказался единственным человеком, который посмел откровенно выражать свое недовольство предстоящим путешествием. Дмитрий подумывал, что Жданов свято верит: без него Великий князь не сообразит, что шарф повязывается на шею, а сапоги остаются грязными, пока их не протрут. Слушая его, Дмитрий и сам начинал испытывать все более явственное беспокойство. Неужели Феликс совсем не берет с собой слуг? Возможно ли это? И о каком жилье посреди леса может позаботиться Лемминкэйнен? И неужели весь их путь будет зависеть от удачной охоты? И запасов вяленого мяса? В конце концов, Дмитрий сдался. Заглянул в зеркало, зажмурился, потер темные круги под глазами, точно надеясь их стереть, и признался, что боится. А потом громко сказал: «Воспринимай это, как военный поход». «За сердцем принцессы?» Дмитрий нахмурился. Но выкинуть из головы неудачную шутку больше не получалось. Отражение в зеркале мрачнело с каждой минутой, а он, помимо прочего, не мог отделаться от другого воспоминания: от темной комнаты, свеч и гаданий. Тогда в зеркале он видел животное, сущего дьявола. Дьявола, маска которого поглядывала на Дмитрия каждый раз, когда он открывал ящик стола. Дьявола, чей лик он в жизни не выдумал бы сам. Дьявола, которым оказался его лучший друг. Дмитрий прислонился лбом к стеклу и закрыл глаза. Волнение превращалось в боль. Точно он проглотил горящий уголь, и тот тлел, тлел, тлел внутри, прожигая органы насквозь. Дышать ─ нечем, стоять на месте ─ больно, идти ─ темнеет в глазах, думать ─ горит сильнее. Такое было прежде и, очевидно, постепенно ─ не кончалось, нет, ─ успокаивалось. Но от того не легче. Дмитрий терпит. За стеной бегают и смеются дети. Жданов ворчит и торопит прислугу. Дмитрий отстраняется и ударяется об зеркало снова. Как ударялся вчера, как ударялся утром, как ударится завтра. Это пройдет. Это останется позади. Но сейчас ─ сейчас не легче. Он разочаровал их всех. Или еще разочарует. И дело не в том, что он влюбился в Феликса Юсупова, своего друга, названного брата, мужчину. А в том, насколько же глупо все вышло: Феликс всегда будет далеко, Феликс всегда будет другим. И зная его, помня его, восхищаться иными, женщинами, мужчинами, да хоть эльфами из сказок ─ невозможно. Дмитрий заглянул в глаза отражению и скривился. Если Феликсу нравятся мужчины, а это, вполне вероятно, верно, то точно не такие. Можно сдаться, запереться, сбежать от любых мыслей о нем. Но это та последняя слабость, которой Дмитрий не допустит. Он еще раз потер лицо и повернулся к кровати: раз уж решено позориться до конца, то пусть. Всего-то расплата за моменты ослепительного до дрожи в кончиках пальцев счастья.***
13 апреля
1909 год
Российская Империя, Царское село
Утро отъезда было невыносимым. Ночью шел дождь, а с рассветом поднялся промозглый сырой ветер. Наверное, легкая дрожь пробирала именно из-за него. Дмитрий до последнего надеялся, что девочки проспят или передумают, но нет, как и обещали, они вышли проводить его и стояли, ежась от холода, рядом, пока Феликс, где бы его ни носило, опаздывал. Жданов посматривал на них в высшей степени недовольно: поначалу пытался ворчать и ругаться, но быстро махнул рукой. За последние дни он, похоже, вообще во многом разочаровался. «Того и гляди, подаст в отставку», ─ шутила Оля, а в глазах у нее плескалась беззлобная зависть. Дмитрий обещал привезти подарки, сувениры, рассказы и фотографии, но как никто понимал, что целого мира будет недостаточно. Оле тоже хочется быть там — не в лесу на холодной земле, а на свободе, в глуши, где нет обязательств и проблем, где будущего и то нет, зато впервые появляется настоящее, где обретает значение неуловимое «сегодня»: в каждом вдохе сырого воздуха, в хлестких ударах веток по лицу, в окоченевших пальцах и трепещущем сердце. По крайней мере, Дмитрий видел это так. И так, он верил, видела Ольга. Больнее всего задевала невозможность пообещать, что в следующий раз наступит ее очередь. Дмитрий сейчас особенно явственно чувствовал не то, что он старше, самостоятельнее или, черт возьми, умнее, ─ то, что он принадлежит к другому миру. У него оставалось право все потерять, но уйти (и у него оставался пример: его далекий и печальный, но любящий отец), Ольга же никогда так не поступит. Ни с родителями, ни с кем-либо другим. Ей бы тоже запрыгнуть на подножку мчащейся в ночь кареты, всех обмануть, всех подвести, но нельзя. И потом, это было бы на нее совершенно не похоже. На прощание Дмитрий крепко сжал ей ладонь и не сказал ни слова. Потом звонко расцеловал в щеки зевающую Анастасию, взъерошил ее и без того растрепанные волосы и шепнул: «Какую зверушку тебе привезти?» Она ахнула, насупилась и глубоко задумалась. А пока девочка размышляла, Дмитрий уже рванул навстречу показавшейся повозке. По плану, который накануне изложил Феликс, большую часть пути они должны были преодолеть в экипаже, провести ночь у друзей и лишь потом пересесть на лошадей. Идея в общем-то очевидная, в противном случае дорога в одну сторону занял бы немногим меньше недели, и все равно все тело уже начинало болеть при одной лишь мысли о предстоящем путешествии. Оставалось надеяться, что удастся уснуть. По крайней мере, ночью он задремал лишь на пару часов стоило усталости взять верх над тревогой, как в дверь постучали, пришло время подниматься. И вот момент настал. Дмитрий смущался своих непослушных рук, дрожи и тошноты, путающей мысли. Он пытался отдавать мелкие распоряжения слугам и Жданову, точно они сами бы ни за что не додумались отойти с дороги, но осознавал, как нелепо выглядит. И все равно продолжал. За неимением лучшего. А потом дверь открылась. Лемминкэйнен выглядел так, будто собирался по меньшей мере на рождественский бал, и лучился счастьем. Конечно, путешествие на север принадлежало в первую очередь ему, и все равно Дмитрий в первой мгновение удивился. А потом не сдержался: не рассмеяться в ответ на эту улыбку было невозможно. В последний раз они виделись, когда Лемминкэйнен был недоволен, зол, насмешлив, и Дмитрий всерьез полагал, что никогда не забудет того, каким его загадочный товарищ предстал тогда. И не ошибся: он помнил. А еще помнил, как Лемминкэйнен непринужденно смеется, как легко шутит и не менее легко спорит о политике и морали, как бывает серьезен и вдумчив, а в следующий миг ─ беззаботен и смешон, как заботится о Феликсе, в конце концов. Не переставая улыбаться от облегчения, Дмитрий быстро пожал Лемминкэйнену руку. ─ Знакомая сцена, ─ усмехнулся тот, кивая в сторону девочек. А после поднял голову и подарил и им одну из своих дежурных улыбок. ─ Я умолял их не суетиться лишний раз, но, увы. А потом Дмитрий, наконец, забрался в экипаж (что было не очень-то просто, учитывая степень экономии пространства пространство и чудовищно длинные ноги как минимум одного из присутствующий). Дверь уже закрывалась, когда Анастасия, спрыгнув с крыльца, прокричала: «Волчонка!» Лемминкэйнен перевел на Дмитрия недоумевающий взгляд. Тот в ответ лишь пожал плечами: ─ Я спросил, что ей привезти. ─ И она попросила волчонка? ─ он вскинул бровь, закатил глаза и фыркнул. Феликс расхохотался. Дмитрий неловко улыбнулся в ответ. Наверное, обещание все же придется как-то выполнить. Дело за малым: придумать способ. Попросить кого-нибудь из местных мастеров выстругать волка из дерева? Нарисовать? Свить из прутьев? Дмитрий покачал головой в ответ на собственные мысли и прикрыл глаза. Лемминкэйнен, устроившись на своем месте, завозился с картой, Феликс подсматривал у него через руку, иногда вполголоса что-то уточнял, но тут же отворачивался и прятал в ладони зевок. Начинать разговор первым никто не спешил. И слышался только ветер, редкие окрики кучера и стук, стук, стук: копыта, редкий дождь по крыши и звуки, раскинутой по обеим сторонам дороги жизни. Первым уснул Феликс. Он было попытался уговорить Лемминкэйнена рассказать что-нибудь о своем детстве или тех местах, куда они направлялись, но тот недовольно бурчал, что не нанимался няней, что занят, что не работает в цирке и прочее, прочее. Так что вскоре Феликс плотнее закутался в дорожный плащ (служащий, судя по материалу, элементом исключительно декоративным) и затих. Сложно сказать, задремал ли он на самом деле или притворялся, чтобы отдохнуть от спутников или что-то подслушать (хотя казалось бы). Как бы то ни было, Дмитрий никогда (или очень давно) не видел его таким безмятежным и расслабленным. В последние месяцы он вечно оказывался чем-то занят, куда-то спешил, что-то планировал, и их вечеров наедине не хватало, чтобы выдохнуть по-настоящему. Хотя Дмитрий ни разу не задумывался об этом. Давным-давно, на заре их знакомства, Феликс Юсупов казался не более чем каменным изваянием, почти Античность, но не без утонченности поздних итальянских мастеров. Все его жесты и особенности мимики были не просто красивы ─ правильны. А еще очень-очень далеки. И дело не в пресловутом лицедействе, в которое иные люди превращают всю свою жизнь, просто так вышло. Знал ли Феликс о том, как странно выглядит со стороны? Как сложно привыкнуть к тому, что его холодные, одними губами, улыбки ─ настоящие? Или он намеренно тренировал в себе именно такие черты? Дмитрий ни за что бы не стал у него спрашивать. Правда заключалась в том, что чем больше Дмитрий узнавал Феликса, разгадывая все новые и новые его привычки и особенности, тем больше порой приходил в растерянность. И снова не понимал ничего. ─ Вы правда думаете, что он может отсюда сбежать? Дмитрий едва не подпрыгнул на месте. Лемминкэйнен, подперев голову рукой, смотрел на него почти в упор. ─ О чем вы? ─ Вы так пристально рассматриваете Феликса, будто боитесь, что, стоит нам отвернуться, он выскочит в окно, ─ в тихом голосе слышался едва сдерживаемый смех. Дмитрий пожалел, что спросил. Перевести тему не получилось. Уж лучше было бы изначально промолчать, чем сгорать со стыда теперь. И что только Лемминкэйнен подумает? Но каждое новое оправдание лишь усугубит его положение. Лемминкэйнен тем временем откинулся на спину, потеснив Феликса плечом, и закинул руки за голову. ─ Я рад, что вы с нами, Ваше Высочество. ─ Спасибо, я… если честно, мне неловко, что я вот так ворвался. Я думал, это только для вас. ─ Пожалуй. Да и я поначалу расстроился, что Феликс хочет позвать кого-то еще. Но, в конце концов, вы его лучший друг, как я мог устоять? ─ он подмигнул Дмитрию и тут же широко зевнул. Вероятно, в его словах был некий подвох, но в чем именно он состоял, сразу разгадать не вышло. Куда больше Дмитрия беспокоила и прежде понятная ему истина: Лемминкэйнен не очень хотел, чтобы их с Феликсом идиллию кто-то нарушал. «Лучший друг». Как бы не так. Не рядом с самим Лемминкэйненом. И о какой бы радости он ни говорил теперь, какой-то изначальный план был испорчен. Идеи, ради которых Лемминкэйнен затевал это путешествие, не осуществятся. Или осуществятся, но по-другому. В эту секунду в непринужденной улыбке вновь промелькнул оскал, который все портил, который ужасно хотелось забыть. Дмитрий бросил косой взгляд на безмятежно дремлющего Феликса. Хотелось извиниться. Лемминкэйнен в этом, разумеется, не нуждался. ─ Знаю, что вы взяли ружье. Не хотите устроить соревнование? Дмитрий поежился. После их странного круиза с Марией и Вильгельмом на охоту он больше не выбирался. Впрочем, его никто всерьез и не приглашал, но и при случае пришлось бы отказаться. Слишком яркими были воспоминания. Они не тревожили, не являлись по ночам, но все еще были поблизости. Дмитрий сам был удивлен, как живо, оказывается, помнит и безоблачное небо, и запах деревьев и сырой земли, и ощущение усталости и жажды, и жуткие пронзительные глаза. Но их поездка, очевидно, охоту предполагала. Дмитрий не рассчитывал на иное и не собирался отлынивать. Но соревнования? Снова превращать досадную необходимость в развлечение? ─ Что-то мне подсказывает, что, как бы я ни старался, вы управитесь гораздо лучше. Лемминкэйнен разочарованно хмыкнул. ─ Для будущего солдата вы чересчур быстро сдаетесь, Ваше Высочество. Может, нам сделать ставки, чтобы вам было хоть капельку интересно? Что бы вы хотели? Деньги, понятно, ни к чему, хотя я мог бы поставить любую сумму. Что тогда? Он снова наклонился вперед, давая понять: отговориться не получиться. Хотя стоило признать, предложение звучало соблазнительно. Дмитрий по-прежнему не верил, что Лемминкэйнена можно победить хоть в чем-то. Особенно в охоте. И единственное преимущество Дмитрия, умение обращаться с лошадьми, вряд ли спасет. Но пока оставался хотя бы малейший шанс… Азарт самого Лемминкэйнена заражал. ─ Вопрос в том, а что я смогу предложить вам в случае поражения. ─ И снова вы о проигрыше! ─ возмутился Лемминкэйнен. ─ А хотите… Хотите, мы поставим Феликса? ─ Что? ─ Ну как же, вы проводите с ним много времени, я ─ на него работаю и сутки напролет торчу рядом. И у вас, и у меня есть свои вопросы, свои секреты и свои желания. Мы могли бы… ─ Постойте. Облегчение и веселость, разгоряченные фантазиями о гипотетической победе, испарились в одно мгновение. Лемминкэйнен вряд ли собирался всерьез угрожать ему или издеваться, но что тогда? К чему эти странные формулировки? Ни одного предположения. Дмитрий медленно покачал головой. Во рту пересохло. Он подумал: если Лемминкэйнена разозлить, он ведь не вставая дотянется руками до горла. Черт побери, как он был рад встрече, как надеялся больше никогда не увидел в этом человеке угрозу, и вот он сидел напротив, хитрый, смеющийся и неизвестно что прячущий за видимой веселостью. Ну до чего же неудачная издевка! ─ Лемминкэйнен, я боюсь, что не совсем понимаю вас. То, что вы говорите, по отношению к Феликсу звучит…неприемлемо. Лемминкэйнен фыркнул и с шумом откинулся на спину. ─ Вы порой невыносимый зануда, Дмитрий Павлович. Неужели просто на желание? ─ На желание, ─ охотно подтвердил Дмитрий. Лемминкэйнен закатил глаза, но возражать не стал. Похоже, разочаровавшись в собеседнике, он тоже спешил скоротать время во сне. Дмитрий собрался было изучить карту, но спустя несколько минут по-прежнему не сумел сосредоточиться. Названия поселений, рек и озер скакали перед глазами и смешивались в бессмысленный набор знаков. Окончательно тревога утихла через час или полтора, когда Феликс проснулся, разбудил Лемминкэйнена и все же вынудил его рассказать историю-другую про эти места. И вскоре они опять были всего лишь компанией товарищей без мрачных секретов и лишних сложных чувств. Феликс придирался к каждому слову, Лемминкэйнен ворчал, что больше никогда и никуда с ним не поедет, Дмитрий смеялся едва не до хрипоты. Пока это было возможно. Они вспомнили десяток ужасно пошлых песен, подслушанных или случайно вычитанных где-то, вспомнили, как впервые падали с лошадей, как учились плавать и как тонули, пожаловались незримому воплощению мироздания на холод и долгие русские зимы. И снова едва не уснули, разморенные долгой беседой и мерным покачиванием повозки. Но не уснули. Несмотря на все остановки и попытки размяться, к вечеру не болели разве что пальцы рук и кончик носа. Все остальные мышцы и кости словно залили свинцом. Любое движение приносило смесь облегчения и чудовищной боли, и ни о чем ином думать не получалось. Зато не осталось сил и на тревоги. Когда повозка остановилась перед небольшим двухэтажным домом, Дмитрий не задумался о том, каким неподвижным и пустым он кажется. Не смутило отсутствие хозяев, глухой акцент двух единственных слуг или непроходимый лес на далекие мили вокруг. И раз уж дорогой поспать не вышло, Дмитрий не стал (не смог) задерживаться в гостиной, где Лемминкэйнен возился с камином, а Феликс звенел коньячными бокалами, и сразу ушел в свою комнату. Мягкость матраса и тяжесть одеяла, и те показались пыткой. Впрочем, недолгой. Ровно на те секунды, что понадобились, чтобы сознание окончательно отключилось.
